Мне бы его уверенность, подумал Иешуа и сам себя оборвал: зачем тебе его? У тебя есть своя. Вертолет, железная, гремящая, и все-таки нестрашная птица, летит невысоко: будет знак - заметишь непременно.

В том, что знак - будет, Иешуа не сомневался. И не знак свыше имел он в виду, не Божье знамение, но лишь какую-то визуальную зацепку, нечто видное и понятное только ему на высохшей до трещин земле Эфиопии, что враз подскажет нужное и единственно верное решение, которого и впрямь пока не имелось. А обещание-то было дано: остановить засуху. И мало того - остановить! Забыть о ней - как не было...

Иешуа закрыл глаза, прислонился затылком к холодному металлу "борта". Устал он? Пожалуй, что да. Две с лишним недели планированных и непланированных - второе чаще! - встреч, разговоров, серийных, обрыдлых, но сейчас невероятно важных и нужных его делу чудес, перелетов и переездов - самолеты, поезда, автомобили, бессонных ночей и беспокойных дней - и все пока внешне кажется пустым, бессмысленным, безрезультатньм. Кому он здесь, в этом мире, всерьез нужен? Масс-медиа - не в счет: они хватаются за любую сенсацию. Не прочь сами сочинить ее, высосать из пальца, а тут - такой подарок судьбы!.. Но кто им здесь верит? Кто угодно, только не всезнающие и все понимающие политики, церковники, олигархи, вершители судеб всех, в том числе и журналистов. Стоит только им пожелать, и все послушно замолчат о явлении Мессии и о его чудных делах, как будто и нет его на свете, но пока не молчат, пока он не сделал ничего, что показалось бы оным вершителям вредным или опасным...

Иешуа улыбнулся про себя: а стоит ему пожелать - кто сумеет не исполнить желания?..

Он не хотел торопиться, сказано уже. Он вообще ничего еще не сделал - и плевать на "вершителей судеб"! - что всерьез, по-настоящему потрясло бы мир. Он, выражаясь фигурально, еще не разрушил ни одного Храма. Может быть, сегодня. Или завтра. Посмотрим...

Вертолеты летели над высохшим руслом Уабе-Шабелле. Вынырнул из-за горизонта и поплыл навстречу крохотный игрушечный серо-белый городок, деревушка даже, абсолютно безлюдная, словно там уже все вымерли, не дождавшись от Иешуа исполнения обещания. Он коснулся ладонью плеча генерала, кивнул ему: мол, садимся. Вертолет пошел к земле, и Иешуа опять ощутил холодную пустоту внутри: ему не нравилось летать. Не то чтобы он страшился - нет, но не мог избавиться от ощущения чуждости для человека состояния полета. Пусть нужности (это не обсуждается, время подгоняет, требует скоростей), но - чуждости. Человек земное создание. Птица - небесное. Так - по сути, по замыслу Божьему. Иное насилие над природой... Отсюда эта пустота - от исчезновения опоры земной из-под ног...

А не летать и вправду нельзя. Разве что - телепортация, как называют мгновенное перемещение в пространстве, легкодоступное Иешуа, но что делать со спутниками? С Мари? А теперь и с Крисом? Они про телепортацию только в книгах читали, пока фантастикой ее числят...

Сели, подняли тучи пыли.

Телевизионщики мчались сломя головы, хотели успеть запечатлеть и передать urbi et orbi явление Иешуа из вертолета в одну из крохотных деревенек Огадена. Иешуа легко привык к множеству глаз телекамер, постоянно и навязчиво ведущих его от Парижа до Эфиопии, понимал: пусть навязчиво, но как бы там ни рассуждать об церковниках и политиках, а журналисты нынче все равно работают на него. Поэтому улыбнулся в объектив обаятельно, помахал рукой, быстро пошел к низкорослым домам, откуда выходили - или, точнее, возникали? - черные тени людей.

Генерал спешил сзади. Ему было интересно, да и лишний раз засветиться в телесети - кто откажется...

Иешуа достиг встречающих - встречающих ли? - обнял стояшего первым высокого, почти голого - только в каких-то драных шортах- мужчину, худого, словно колеблющегося на легком ветру - обнял, прижал к себе, коснулся губами мокрого от пота лба. Отпустил. Повторил процедуру с остальными - трое их было. И пошел в тесноту домишек, не оборачиваясь, торопясь.

А в четверых тенях встречавших словно живые силы пробудились Минуту назад - еле на ногах держались, а теперь легко неслись рядом с Иешуа, говоря ему что-то на местном варианте амхарского, а он не слушал, даже не слышал, лишь машинально поддакивал. Он уже ощущал себя в деле, не хотел отвлекаться на пустую восторженную болтовню. Ну вдохнул - буквально! - силы в обессиленных. Это же не решение проблемы, это полумеры, к тому же временные, преходящие. Через пару часов оживленные им опять превратятся в сдутые воздушные шарики. А решение, казалось ему, было растворено в этом сухом стоячем пекле, и требовалось всего ничего, чтобы вытащить его оттуда, сконденсировав, и воплотить в реальности.

Мистика, конечно, но что из того, что он делал в последние годы, - не мистика? По крайней мере, для окружающих, для свидетелей...

Полуголые черные люди, абсолютно голые детишки, тоже не слишком одетые женщины сидели, лежали прямо в пыли у стен домов, кто-то мог стоять, прислонившись к тем же стенам. Все смотрели на пришельцев, и в глазах отчетливо и внятно, как о том писалось в старинных романах, светилась надежда, замешенная на простых житейских вопросах: а вдруг эти незваные, но постоянно жданные гости привезли еду, воду, лекарства, вдруг они точно знают, когда засуха пойдет на спад, когда появятся мокрые тучи и прольют воду на землю.

Крис спросил генерала:

– Что-то из ооновского груза дойдет до них?

– Я прослежу, - ответил генерал. - Дойдет непременно!

А Иешуа стремительно пошел от дома к дому, касаясь ладонями каждого лежащего, сидящего, стоящего, и тоже словно впускал в каждого силу, потому что люди оживали, начинали вставать, двигаться - конечно же, следом за Иешуа, а ничего не понявшие, но будто ключиком заведенные дети помчались впереди, вопя радостно и бессмысленно.

А деревня и впрямь невеликой оказалась: на чудеса оживления получаса хватило.

Иешуа остановился у каменного колодца, бывшего центром деревенской площади, напротив которого в гордом одиночестве стояла церквушка или, скорее, обычная хижина, только чуть поболе и поухоженней жилых домов, сложенная из тонких, почему-то покрашенных белой эмалевой краской стволов какого-то местного дерева, с деревянным же крестом на крыше. Если бы не крест, ничего, казалось, не изменилось на этой земле за две тысячи лет. Попади сюда Иешуа в дни своего галилейского служения, увидел бы то же самое, только в часовенке обитал бы какой-нибудь шаман, да не было бы ни креста, ни эмалевой красоты, ни гордой пластиковой вывески "Wau-mau-bar" на соседнем, длинном домишке с наглухо заколоченной дверью.

Ожившие и донельзя ошеломленные люди столпились вокруг. Сквозь них бесцеремонно продрались телевизионщики, запечатлевая нетленное. Монах Григорий размашисто крестился то на эмалевую церквуху, то на Иешуа, безнадежно вглядывающегося в пустую колодезную тьму. Даже запах воды умер в колодце.

Странно, но никто не задавал никаких вопросов.

Иешуа вытянул руки над жерлом колодца, закрыл глаза, поднял лицо к выцветшему, белесому небу. Толпа замерла, понимая, что происходит нечто таинственное, объяснений не имеющее, да и не требующее. Человек, заставивший умирающих от обезвоживания людей встать и пойти за ним - пусть хотя бы из любопытства пойти, такой человек зря камлать над пустым колодцем не будет. Сказано в любимой и чтимой Эфиопской церковью апокрифической Книге Еноха: "Вот облака в видении взывают ко мне, и тучи ко мне вопиют, и вспышки молний и громы побуждают меня..." А вдруг так оно и есть? Вдруг и впрямь вопиют и побуждают?..

Так оно и было.

Стоявшие обок видели, как напряглось лицо Иешуа, как часто и мелко задрожали зажмуренные веки, побелели губы, словно кровь отошла от них. Иешуа медленно свел руки вместе, сложил ладони лодочкой и вдруг взмахнул ими вверх, как будто выплеснул в воздух полные горсти воды.

Люди отшатнулись от неожиданности, только телеоператор не оторвал глаз от окуляра камеры, и палец его, мертво прижавший кнопку "Rec", не дрогнул предательски. Профи.

А Иешуа вытер вспотевшее лицо и что-то спросил на амхарском буднично и тихо, но это "что-то" вызвало мгновенное исчезновение с площади по крайней мере десятка мальчишек.

– Что он сказал, что? - Мари дергала Криса за майку.

– Ведро ему нужно, - ответил Крис, - ведро, понимаешь? Воду доставать из колодца...

А легкие пластиковые ведра с привязанными к дужкам веревками уже тянулись к Иешуа детскими нетерпеливыми ручонками - мое возьми, нет, мое лучше, - и он взял первое подвернувшееся и бросил в колодец. А потом потащил вверх, перебирая руками, и бицепсы напрягались, будто ведро было полным, но оно и вправду оказалось полным - Иешуа поставил его на край колодца, сказал:

– Пейте. Поливайте землю. Воды здесь много.

– До вечера хватит? - с надеждой спросил пожилой, седой эфиоп, длинный и худой, как все, но - единственный, кто к случаю успел надеть длинную белую рубаху, так напоминающую Иешуа родную привычную тунику.

Старостой он здесь быя, этот седой, что ли, или местным священником?..

– Почему до вечера? - удивился Иешуа. - Навсегда.

И пошел прочь. К вертолетам пошел.

А толпа моментально развалилась. Кто, толкаясь, метал в колодец уже принесенные ведра, кто понесся домой за своими, за дополнительными, за всеми ведрами, кастрюлями, тазами, что имелись в хозяйстве, - о человеке, вернувшем деревне воду, забыли сразу. И то понятно: пока вода есть, надо запасаться, а навсегда она вернулась или не навсегда - это потом соображать станем. Да и что это за слово такое дурацкое - "навсегда"? Кто ж о "навсегда" думает? О дне нынешнем обеспокоиться бы, а про "навсегда" - это к Богу или к Сыну Его, к Иисусу Христу, во имя кого деревенский староста или местный священник зажжет сегодня вечером свечи в Церкви на площади. И праздник будет.

Генерал, Крис, Мари, монах Григорий бегом догоняли Иешуа, а телеоператор, спринтерски опередив его метров на сто, уже спокойно и уверенно снимал Возвращение Мессии По Совершении Чуда Возвращения Воды. Так он, пожалуй, и назовет снятый сегодня сюжет, который перегонит по электронной связи в студию в Дыре-Дауа, как только попадет в ближайший город. И, не исключено, станет знаменитым и богатым. И получит какую-нибудь международную премию.

Спутники догнали Иешуа почти у самых "вертушек", где терпеливо маялись оставленные генералом летуны. Им не довелось увидеть чуда, значит, это и для них старался оператор-профи.

Монах Григорий с ходу бухнулся на колени в пыль, молитвенно сложил ладони и запричитал - почему-то не на родном, а на английском:

– Прости меня, неверующего, как Фома Апостол, прости, что не умел признать в тебе Сына Божьего, явившегося судить нас, грешных, прости...

– Прекрати, Григорий, - устало одернул его Иешуа, - прекрати и встань. Никто ни в чем не виноват. И не называй меня Сыном Божьим. Я - Сын Человеческий, я так и называл себя всегда, если помнишь. Просто Бог выбрал меня и отметил и позволил вернуться к вам. И не судить я пришел, а исправлять не мною содеянное, и уж тем более не наказывать тех, кто страдает не по своей вине. Я знаю, ваша Церковь чтит Книгу некоего Еноха, которая писалась ессеями в Кумранской обители еще до моего рождения. Там много пустого, но есть и верные слова. Эти, например: "Поэтому те души, которые претерпели мучения здесь, уже не будут мучимы в День Суда". Открой глаза, Григорий: ты живешь в стране мучеников, и я не ведаю, за что Господь так часто и последовательно наказует их...

– Ты вмешался в промысел Божий! - с восторженным ужасом воскликнул Григорий, не желая вставать с колен.

– Никуда я не вмешался, - с досадой сказал Иешуа. - Просто вернул людям воду, которой в земле достаточно. И хватит об этом... - Он легко впрыгнул в вертолет.

Умный Крис, с первой публикации о парижской проповеди на стадионе следивший за передвижениями Мессии, озадаченно отметил про себя: Иешуа впервые сам подтвердил факт Второго Пришествия. Неужто время подошло?.. И немедленно возгордился - прямо-таки планетарно: вот, пожалуйста. Папа Римский, философ и математик, - кениец, а он, Крис, философ и журналист, - эфиоп, и неизвестно, кому выпала судьба выше и значительнее. Один служит Христу распятому и вознесшемуся, а второй - живому и действующему. Хотя не знак ли это: оба африканцы?..

А генерал нашел в полутьме уже орущей, уже готовой сорваться с земли "вертушки" вялую руку Иешуа, крепко сжал ее, сказал прочувствованно:

– Спасибо вам, кто бы вы ни были...

– Пустое, - поморщился Иешуа. - То, что я сделал, - мокрый платок на лоб безнадежно больного. Я не принимаю этого термина - "безнадежно"! Я передумал: больше нигде не станем садиться. Летим прямо в Кэллафо - в то место, где Фафэн и Джэрэр впадают в Уабе-Шабелле. Я правильно называю?

– Да какая, в самом деле, разница! - восторженно завопил генерал, перекрикивая грохот движков. - Куда скажете, туда и полетим. Хоть на край света...

Знать бы, где он находится, бессмысленно подумал Иешуа. И еще подумал: а хватит ли сил - до края света? Хватит ли их хотя бы на одну Эфиопию? Я ведь точно - сын человеческий, именно так - со строчных буковок, а то, что мне много, невероятно много дано - так ведь есть же этому "много" предел! И сам себя одернул: не обманывайся. Что сказал Петру перед тем, как уйти тайно, оставив прощальное письмо в подвале иершалаимского дома в Нижнем городе? Сказал: "Я могу все!" Вот теперь и доказывай сказанное. Эфиопия - только начало...

Кэллафо промахнули, не садясь, ушли к югу, к месту слияния рек, почти к границе с Сомали. Время к вечеру подступало, а жара не спадала, и солнце не собиралось исчезать с неба, хотя и заметно подвинулось к горизонту. Хотелось есть. Давние "биг-маки", пресные и невкусные, вспоминались с ностальгической тоской, а до полноценного ужина - если таковой и возможен в лишенном воды Кэллафо - бесконечно далеко. Это даже генерал понимал, не говоря уж о спутниках Иешуа: начатое должно закончить, Иешуа не остановится, да и кто рискнет его остановить! Так что придется потерпеть, а уж потом - о земном, о низком. Вот, к примеру, о воинских сухих пайках, взятых с собою...

Пилоты поймали угол, сложенный двумя реками, которых уже не было, оставались только сухие неглубокие и неширокие русла, этакие овраги на твердой, как бетон, земле. Машины приземлились рядом, пассажиры радостно выпрыгивали из них, потягивались, разминали мышцы. Только оператор и звуковик с коробочкой пульта уже готовы были к любым подвигам - лишь бы материал шел лишь бы нужная картинка имела место.

– Я бы хотел один... - извиняющимся тоном сказал Иешуа. Понимал, что обижает людей, но понимал также, что просто своим присутствием они не позволят ему полностью сосредоточиться, а сил потребуется - немерено.

– Останемся у машин, - заявил Крис. - Все равно все видно, хоть и далеко.

Откуда он узнал, что далеко?.. Поймал мысль?.. Наверно. Здесь - не Галилея, нет ни Петра, ни Йоханана, не oт кого блокироваться... А любопытно: сам Крис понял, что поймал чужую мысль?.. Ладно, потом разберемся, надо поторопиться.

Иешуа неторопливо, уже полуприкрыв веки, уже концентрируя себя на цели, пошел к руслу, спустился вниз, встал посередине, застыл. Ему казалось, что он видит воду - где-то глубоко, откуда-то возникающую, куда-то текущую, разветвляющуюся на множество тонких струек, он видел воду в земле, в камне, в земных пустотах, а может, там она и была - геология, почвоведение, механика грунтов - все это не вошло пока в университетско-библиотечную программу самообразования. Просто он чувствовал воду каким уж там данным ему чувством седьмым, десятым, двадцать вторым, - и мог изменить ее путь так, как хотелось. Или все-таки иначе: как следовало...

Можно было самому себе возразить, одернуть себя: а как же природа? А как же замысел Божий? Кто вправе вмешаться в него и изменить хотя бы путь воды?.. Ну, так помешай мне, подумал Иешуа, но никто ему не ответил и не подал знака. И тогда он очень сильно захотел, чтобы вода пришла к нему. Отовсюду, где она есть...

Потом, позже Мари расскажет ему, как это было. Потом он не раз увидит на телеэкране сотворенное им и все-таки снятое черным эфиопским профи, несмотря на запрет мешать. И позавидует тем, кто видел это в живую. Видел, как сквозь трещины в асфальтовой земле просочились первые тоненькие струйки, как они полнели и ширились, как всерьез и по-взрослому текли по двум все еще сухим оврагам, сливаясь, бурля, в одном, как прибывала вода" -постепенно обретая плотную силу течения, как она заполняла русла, хотя и текла не торопясь, по-африкански лениво. Но она и в обычные дни, когда засухи не было, так текла...

А Иешуа все время стоял, закаменев, по-прежнему не открывая глаз и вытянув вперед руки, стоял этакой библейской женою Лота и только чувствовал, как вода медленно, но неуклонно покрывает ступни, как доходит до колен, уже пытаясь подтолкнуть, может быть, даже повалить его, как постепенно становится тяжко сопротивляться ее полноводному бегу, и уже в рот захлестывает она, и уже дышать трудно...

И тогда он открыл глаза и поплыл к берегу.

Потом, ночью уже, они сидели в здании мэрии Кэллафо, в просторном кабинете мэра, где женщины накрыли стол, хотя это была всего лишь фигура речи, ибо чем он, на самом деле, был "накрыт"? Ооновские консервы, вываленные на тарелки из представительского мэрского сервиза, сваренная на воде рисовая каша из тоже ооновского риса, для всех - виски, джин, а для Иешуа - полюбившаяся ему вода "Эвиан", удачно доставленная армейским конвоем.

Народу собралось - полная комната: и местное начальство, и вновь прибывшие, включая армейских. Орали, перебивали друг друга, рассказывая все, что видели, и привирали уже, и добавляли то, чего не было. История на бегу становилась легендой, хотя документальное свидетельство ее уже было передано оператором в Дыре-Дауа и, как оказалось, проскочило в местных новостях, а заштатная телестудия, вполне, если читать по-русски, соответствующая названию своего города, стала в момент знаменитой, и всякие там CNNы, NBSы или ВВС вовсю торговались за право обладать уникальной записью, сделанной невесть кем невесть где. Оператор-профи не прогадал: светили ему и слава, и премии, и деньги.

А Иешуа хотел спать.

Мари незаметно положила ему ладонь на затылок. Он чувствовал, как что-то тяжкое, несброшенное, медленно ослабляет хватку, но от того еще больше хотелось спать - чувство в общем-то ему не очень знакомое. Он умел восстанавливать силы быстро, на десять-двадцать минут отключившись от действительности. Но сейчас попробовал - не получилось. А тут еще не к месту и не ко времени выскочил монах Григорий, правая рука Эфиопского католикоса, большой человек при большом человеке, вернейший теперь апологет Мессии, Иисуса Христа, явившегося не судить, как он сам заявил - а как же ему не верить, пусть даже он самому тебе, библейскому, напрочь противоречит? - а исправлять "не им содеянное". Выскочил и понес тексты про величие Бога, который только и может спасти от гибели бесконечно грешное человечество, поскольку любит его, пусть и грешное, любит человека, который беспомощен... э-э... без Божьей, естественно, помощи...

Много виски уже было выпито, некоторые слова забывались.

Иешуа обозлился и оттого проснулся.

Встал, поднял руку. Стихли все.

– Я, собственно, о чем? - спросил Иешуа неизвестно кого. Похоже - себя. И сам себе ответил: - Я, собственно, о Боге. Ты, Григорий, не совсем прав. Бог не только и не просто любит человека, хотя любит, конечно, нельзя отрицать. Но запомните все и передайте родным своим, и друзьям, и друзьям друзей своих: это не слепая родительская любовь, но умная и дальновидная. Бог не для того сотворил человека, чтобы водить его за ручку и оберегать от любой напасти. Бог сотворил его себе в помощь. Он так же зависит от сотворенного Им человека на сотворенной Им Земле, как и человек от Него. И поэтому Он хочет, чтобы человек не звал Его, чуть что не так, не обращал взор горе по поводу и без повода, а сам работал. Сам! И руками, да, но-в первую очередь! - головой. Давно пора головой... Люди столь же ответственны за все, что происходит на Земле, - даже если происходящее и не является делом рук человеческих. Ответственны и за засухи, и за землетрясения, и за наводнения, и за неурожайное время - будь то пшеница, виноград или так любимые вами кофейные зерна. Мы равно с Богом ответственны за нашу Землю, и недостойно валить на него то, в чем мы так же равно виновны. А может, даже и больше... Если честно, намного больше... Вы спросите: в чем ваша вина сегодня, когда страну поразила засуха? Да в том, что вы - не вы конкретно, но вообще люди планеты! - не научились управлять движением воды на земле и под землей. Скажете: не сумели пока? Не соглашусь: все еще не захотели. Потому что до сих пор работу руками предпочитаете работе головой. То, что я сделал, - я должен был сделать. Забудьте о засухах навсегда, вода не иссякнет и не исчезнет! Но сделал я это и для того, чтобы вы поняли наконец: планета - ваша. Один философ - Крис должен знать! - верно заметил: "Бог уходит в себя и предоставляет Историю действию человеческой свободы". И если я здесь сегодня, то лишь для того, чтобы научить вас быть свободными... А теперь извините меня, друзья, я очень устал и очень хочу спать. Я, что бы вы там ни думали, не железный.

И ушел.

А оператор как раз дожевал солидный кус жесткой копченой финской колбаски и выключил камеру. Одновременно. Завтра раненько перегонит запись в Дыре-Дауа, и мир услышит наконец, зачем здесь Мессия. Отельчик в Кэллафо был, конечно, не пятизвездный, но Иешуа-то привык ночевать при дороге, завернувшись в покрывало весной или осенью и в овечью милоть зимой. А тут даже ванна с душем имелись. И, что характерно, вода была.

ДЕЙСТВИЕ - 1. ЭПИЗОД - 2

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х., месяц сентябрь

Иешуа не нравился Нью-Йорк. Иешуа не нравились Париж, Рим, Марсель, Барселона, они казались ему слишком громоздкими, шумными, вонючими, бездельными, непонятными, фальшивыми и неприемлемыми - пока, во всяком случае, вот разве только Александрия - это было хоть краешком похоже на воспоминание о потерянном времени, о брошенном мире; а об эфиопских крохотных городишках и говорить нечего: они все словно пришли сюда из далекого прошлого, такими, похоже, и в будущее войдут. А Нью-Йорк - это вообще ужас, это Вавилон Вавилонов, это город, стремительно пикирующий на маленького человека с заоблачных высот, огромной каменной тушей тяжко накрывающий его, давящий, лишающий права дышать свободно. Почему он именует себя, городом Большого Яблока?.. Большого - да, но коли Яблока, то непременно червивого, с гнильцой, с душком...

– Город поразительно безвкусен, потому что архитектурно не пропорционален, - заявила Мари.

Поздно ночью они сидели в тесном номере дешевого отеля, в одном из трех ими нанятых номеров - где-то в районе восьмидесятых улиц, неподалеку от Гарлема, на двенадцатом этаже кирпичной, грязной коробки, скучно ужинали все теми же обрыдлыми "биг-маками", которые притащил Крис из недалекой non-stop забегаловки, а чем они и отличались от эфиопских, то лишь некоей свежеподжаренностью, если термин "свежий" вообще подходит к этому кулинарному, с позволения сказать, американскому изобретению.

Могли и поесть, как люди, где-нибудь в ресторанчике, в итальянском или арабском, которые работали чуть ли не до утра, - с нормальной едой, простой, съедобной и сытной, с дешевым калифорнийским вином, ненамного отличающимся от любимого Иешуа древнего галилейского. Могли и поселиться не в двухзвездной ночлежке, а хотя бы в трехзвездной - например, в районе пятидесятых, неподалеку от строеного-перестроеного здания ООН, где полно недорогих, но чистых отелей, предназначенных для секретарей и референтов многолюдных ооновских делегаций.

Иешуа не хотел.

Деньги у них были. Мари владела синей пластиковой картой французского банка "Societe Generale", на которой, по ее уверениям, скопилась вполне приличная сумма, заработанная ночным "бебиситтерством" плюс регулярные взносы родителей, небедно живущих в Бретани, сумма, достаточная, во всяком случае, и для ресторанов, и для отелей в районе пятидесятых. Крис накануне отлета из Эфиопии снял со своего счета тоже хорошую кучу бырров, смешных эфиопских денег, поменял их на несмешные американские доллары и ощущал себя богачом. Но Иешуа не имел ни кредитной карты, ни кучи наличных, Иешуа равнодушно отказался даже от премии правительства Эфиопии, которая была присуждена ему "за спасение народа" - так значилось в экстренном решении кабинета министров. Иешуа узнал о ней постфактум из ти-ви, посмеялся и улетел в Париж, а оттуда - в Штаты, улетел, между прочим, на деньги, которые перечисляли на вышеназванную карточку Мари, на ее счет в банке, некие меценаты и филантропы, коих в последнее время развелось предостаточно и кои числили себя горячими и верными поклонниками Мессии, о чем многие достаточно регулярно сообщали по телефону Мари, а многие не сообщали, поскольку благородно желали остаться инкогнито. Такая вот прихотливая блажь вполне по Матфею: "Чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно".

Иешуа не верил филантропам, но от их денег не отказывался, к не отказывался от любых подаяний в то время, когда бродил со товарищи по бесконечным дорогам Галилеи, Иудеи, Самарии...

Мари - та вообще не хотела пользоваться этими деньгами. Она упрямо считала, что деньги - грязные, что, не исключено, за ними стоят какие-то спецслужбы, иначе откуда бы меценатам узнать номер ее счета в "Societe Generate"? Тайна же банковская... Но Иешуа было плевать на спецслужбы, он не слишком ясно представлял себе их роль в новом мире - ну, что-то вроде левитов при Иерусалимском Храме, только куда мощнее, так? - а летать на самолетах из города в город на что-то надо было, жить в двухзвездных отелях, питаться гамбургерами и пиццей тоже - позарез, а что отели именно двухзвездные - так Иешуа никогда не придавал излишнего значения быту: есть где голову прислонить и ладушки.

А Крису все вообще было по барабану, он обильно генерировал счастье и радость, внезапно и разом свалившиеся на него: он шел с Мессией рука об руку, бок о бок, щека к щеке, какие там еще части тела имеются! Эйфория от неожиданно исполнившегося Неожидаемого - так витиевато он объяснял свое состояние. Бывший философ все-таки... А про банковскую тайну он утверждал так: все можно купить, тем более с благородной целью...

Итак, Мари заявила:

– Город поразительно безвкусен, потому что архитектурно непропорционален.

За грязным окном комнаты виднелись разновеликие сталагмиты небоскребов, мощно подсвеченные разноцветными пушками лазеров - черные узкие прямоугольники на черном небе, и все это черное, черным же загрунтованное, было рассечено яркими вертикальными цветными линиями, как на каком-нибудь абстрактном шедевре из музея Гугенхейма. Все вообще-то казалось пропорциональным.

– С чего ты так решила? - спросил Крис. - Смотри, как красиво...

Образованный провинциал, никуда в своей жизни не уезжавший дальше Северной Африки, он сразу, как только они въехали на желтой капле такси в немыслимое Манхэттенское царство, почувствовал себя еще более счастливым, поскольку кто из африканских умных мальчиков и сегодня, и вчера, и позапозавчера не мечтал увидеть себя именно в Нью-Йорке, именно на Манхэтгене, откуда и только откуда неподатливая сука-жизнь покоряется сладко желающему того человеку.

Так он подумал, задавая Мари свой обиженный вопрос, и вдруг поймал насмешливый и быстрый взгляд Иешуа, почувствовал в том взгляде нечто острое, больно колючее, даже сам укол ясно ощутил, и вслед за уколом - из подсознания всплывший новый вопрос: почему жизнь сука?

И захотелось ответить - только кому ответить? - про свою жизнь жизнь других африканских мальчиков, коим не дано окончить универ даже какой-нибудь вонючий колледж не дано окончить, потому что их жизнь, которую Мессия увидел сначала с вертолета, а потом и с земли, но все же мельком увидел, на бегу, вскользь, потому что их жизнь по определению являлась сукой из сук.

И ответил бы - опять же, кому? - но Мари опередила:

– Улицы в Манхэтгене непропорционально узки по сравнению с высотой зданий. От этого кажется, что здания явились сюда из другого пространства с совсем другими пропорциями. Пространство города абсолютно несбалансированно. Оно давит и создает внутренний дискомфорт. Как если бы ты, Крис, играл в солдатиков не на полу в своем доме, а на поле стадиона, да еще во время футбольного матча...

– Я никогда не играл в солдатиков, - сердито ответил Крис, - и моим домом была такая же хижина, какие ты видела в Огадене. Пол там - земляной.

– Прости меня, - сказала Мари. - Я не подумала... Но согласись: здесь, в Нью-Йорке, все устроено для того, чтобы унизить человека, чтобы он почувствовал себя ничтожным и слабым... Город придумали очень умные и очень злые люди.

Крису вдруг расхотелось спорить. В общем-то Мари косвенно подтвердила его определение жизни, где злые суть сильные. А ведь ему понравился Нью-Йорк, несмотря ни на что - понравился. Африканские мальчики не любят разрушать сказки, взлелеянные в детстве...

– Почему жизнь сука? - тихо спросил Иешуа, и Крис - в который уже раз за совместное бытие! - опешил от нечеловеческой проницательности Мессии. Мысли он, что ли, слышит?..

А Иешуа продолжил: - Да, я слышу мысли, Крис. Но эту - про жизнь - я не услышал, а сам послал тебе. Это мой вопрос, Крис, и, похоже, ты не знаешь на него ответа... - жестом руки остановил вскинувшегося было спорить Криса. - То, что ты знаешь, неверно. Любое объяснение в защиту твоей правоты возможно, но любое окажется ложным в посылке, ибо жизнь всегда - дар свыше, а дар - каким бы он тебе ни казался! - нельзя осудить, очернить, проклясть. Его можно принять либо не принимать. Тем более что именно этот дар - жизнь! - всего лишь потенциал, от латинского potentia, то есть сила или мощь, и только от тебя самого зависит, какой станет эта мощь, как разовьется, куда будет тобой направлена и как она начнет взаимодействовать с другими потенциалами. У тебя он весьма велик, поверь мне.

– А мне что за прибыль? - Крис ерепенился, наступал, сам не ведая, зачем он это делает. - Во взаимодействии с другими, как известно из физики, возникает разность потенциалов, и пока, похоже, эта разность для меня - величина отрицательная...

– Разность потенциалов всегда рождает движение, а движение - одна из возможных форм существования Бога в нас.

– Одна из возможных?

– Полагаю, их бесконечно много, хотя сам термин "бесконечность" кажется мне очень условным. Он - всего лишь наше неумение увидеть предел и тем самым постигнуть Бога.

Хотел того Иешуа или нет, но он пустил Криса на хорошо знакомое ему поле философии.

– Неумение? Полно, Учитель! Церковь утверждает абсолютную невозможность Его постижения. А по Канту, непознаваемость Бога и есть доказательство его отсутствия: существование Того, кого нельзя познать, бездоказательно. Это наука, Учитель, а в ней по-прежнему царствует опыт.

– В истории науки есть немало примеров, когда утверждения, выведенные эмпирически, впоследствии подтверждались опытом. Так что не готов согласиться с незнакомым мне господином Кантом. Пока бездоказательно - согласен, но даже от доказательства частного до познания целого - опять бесконечность, то есть невидимость предела, очередная линия горизонта. И как вывод: необходимость двигаться вперед, максимально используя свой потенциал.