Мои границы

И. М. Петров (Тойво Вяхя)

МОИ ГРАНИЦЫ

Мы стоим за государство, а государство предполагает границы.

В. И. Ленин

1

Ошибки вызывают досаду, и я досадовал на торопливость при выборе места для дальнейшей службы после окончания учебы в пехотной школе. В порядке успеваемости мне третьим по списку дали право выбора округа, и я, не вникая в подробности, избрал часть в родном Петроградском военном округе и, к великому разочарованию, угодил в Башкирскую пограничную дивизию. В лесах, значит, буду, на болотах и не увижу больше столь дорогих сердцу уличных праздников, которыми жизнь только дразнила, не будет строевых смотров, парадов, не будет локтевой связи с товарищами, веселых вечеров, некуда пойти в выходной день. Впрочем, как я потом убедился, этих выходных дней тоже не будет, как и выходных ночей. Но надо же самому выбрать такое!

Предшественника не застал. Перевели его или уволили. Численность армии тогда до 590 тысяч сократили, и потому командиров без основательной военной подготовки, которым к тому же за тридцать, увольняли в запас и заменяли нами, молодыми. Правда, не так уж молоды и мы были, лет по двадцать — двадцать три, лишь на год-два моложе красноармейцев, большинство из которых прослужило в армии многие годы. Но и не старые тоже. Вспоминается, что в нашем пограничном отряде только один из командного состава, ветфельдшер, был старше тридцати лет. Страна была молодая, и молодые ею руководили, и молодые ее оберегали.

Казарменного фонда и квартир, конечно, не было. Мне показали крестьянский домик, в котором мой предшественник жил, и рекомендовали:

— Хорошо в нем. До кордона недалеко бегать, с километр от силы, и пикет как бы по пути, в том лесу. Тепло у хозяйки, корова у нее, куры и поварить жуть как умеет. Сама одинокая, в соку еще, но себя блюдет. С местными мужиками, хоть и вдовый человек, не балуется, а с квартирантами что? Под одной крышей, поди узнай!

Зашел в дом. Все верно — в комнате просторно, светло, хозяйка приветливая, пухлая и игривая, но я ее испугался. Может, она и в соку, но по годам ровесница моей мамы, если не старше. И я сбежал, поселился на кордоне вместе с красноармейцами.

Так в феврале 1923 года началась моя служба в пограничной охране страны.

Красноармейцы встретили неприветливо и хмуро. Не как в пехотной школе, где курсанты встречают командиров строевой стойкой, сколько бы раз в день они ни приходили, а прямых начальников, от командира роты или отдельно расположенного взвода, дежурный встречает докладом.

Кто-то поднялся, без знаков различия, хотя в армии они уже были введены, представился:

— Помощник командира взвода, а вы кем будете?

— Я новый командир вашего взвода.

— Очень приятно. Из канцелярии уже позвонили. Располагайтесь…

— Доложить по-уставному не желаете?

— А что тут докладывать? Раз у ротного были, должны сами все знать, да еще и спят которые…

Осмотрелся. «Казарма» — одна длинная и узкая комната, в прошлом служебное помещение таможенного кордона «между Великим княжеством Финляндским и метрополией». Нары вдоль стены, пирамида для винтовок, полка для котелков и кружек над плитой и одна табуретка. Словом, не богато.

Накурено, пол в окурках, воздух тяжкий. Внешний вид красноармейцев подчеркнуто лихой — воротнички расстегнуты, у многих шинель на одной пуговице, обувь грязная, неисправная, многие без обмоток. Осматривая оружие, котелки и кружки, улавливаю слова как бы никому не адресованные, но предназначенные для моего слуха:

— Эх, братцы, за что воевали? За что мешками кровь проливали?

Понимаю, к порядку бы призвать надо, знаю и другое — не время, еще не время. Красноармейцы служили долго, многие с восемнадцатого года, устали от службы, ждали увольнения, недоверчиво, если не враждебно, относились к вводимым в армии строгим уставным порядкам, вытесняющим былую вольницу.

Я пришел к ним как носитель этих новых уставных порядков, отсюда и встреча «по одежке…»

Постепенно развернулась беседа, что-то вроде уставной разведки — кто ты и какая тебе цена:

— В Питере, говорят, уже и козырянье ввели, как при царе. Верно или брешут?

— Не слыхал такого. Взаимные приветствия при встрече обязательны.

— Взаимные, говорите. Наверное, только так говорят, а требуют, чтобы бойцы честь отдавали?

— И этого не слыхал, но требуется, чтобы при появлении старших младшие вставали. И здесь это обязательно…

— А как это понимать, кто старше? Кто годами старше или кто больше годов служит?

В голосе улавливается любопытство — на какой ответ осмелится командир?

— Ни тот ни другой. Старшинство в армии определяется по занимаемой должности. Кто выше по должности — тот и старший.

— Я боец и, значит, должон каждого сопляка приветствовать, хотя тот и пороху не нюхал, но в начальники, сучий сын, вылез, а я с восемнадцатого воюю. Но раз я боец, значит, и младший всех. Я всех приветствовать должон, а меня никто?..

— Все вас обязаны приветствовать, как и вы всех военнослужащих. Ведь сказано ясно — приветствуют друг друга поднятием руки к головному убору.

— А если пустая голова?

— Таких в армии не держат.

— А вы, товарищ командир, пороху нюхали?

— Пороху? Это ж просто! Выстрели и понюхай запах гильзы или патронника. Или не приходилось?

Беседа не удалась, превратилась в нежелательную пикировку, но, к счастью, заглохла, и я углубился в изучение полученных от ротного письменных инструкций. Следя за красноармейцами, заметил, что при мне в помещении никто не закурил, и я, вынув папиросу, вышел на крыльцо. Настойчиво преследовал вопрос, с чего же тут начинать. Понимал, не с окрика и жесткой требовательности. А с чего же? Ответ подсказал приглушенный солдатский разговор:

— Не стал тут курить, вышел.

— Придется и нам тут при нем выходить.

— Ненадолго это, новая метла всегда чисто метет, а там обкатаем.

— Посмотрим, что он вечером сделает. Может, на границу пойдет?

— Пойдет он, как же! А тот много ходил?

— Посмотрим. Ежели что — в темноте разыграем.

Разыграете? Ну уж нет! Я сюда надолго приехал, и вы мне верное начало работы подсказали — с границы начинать, все с границы!

По телефону доложил ротному о принятии взвода, договорился со старшиной о доставке продуктов на завтра, а остальное время, до наступления темноты, изучал приказы и наставления, приглядывался к красноармейцам. Не курят в помещении — и я с чувством упоения отметил эту первую победу, пусть и малую, но победу, и при этом без потерь.

Часов в десять вечера собрался на границу.

— Вы на квартиру, товарищ командир?

— Нет, тут моя квартира. Правый фланг посмотрю, наряд проверю.

— В сопровождающие кого берете, для охраны как бы?

— Вы что, по одному ходить боитесь и вас всегда охрана сопровождает?

— Мы что, мы — бойцы. Нам так положено, а вы…

— Список ночного наряда на вторую смену на столе. Вовремя направляйте. Если позвонят, доложите, что я на правом фланге и вернусь к утру.

Дозорная тропа проложена над береговым обрывом небольшой речки, одной из таких, о которых говорилось в служебном приказе:

«Государственная граница есть черта, отделяющая территорию Республики от соседних государств. Она определяется или естественными рубежами (морями, реками, озерами, горами), или обозначается искусственными знаками (столбами, канавами, земляным валом и т. д.)».

Впоследствии понятие «государственная граница» обозначалось более точно и верно, но это первое ее определение навсегда осело в памяти. Возможно, вследствие его изумительной наивности и незрелости. Впрочем, эту незрелость я начал понимать намного позже.

Граница, тянувшаяся по извилистой реке, была совсем рядом — где в нескольких шагах, где в полусотне метров от тропы, по которой я шел, и, к моей великой радости, от одного конца обхода в другой почти строевым шагом передвигались выставленные с вечера часовые.

Новичку граница представляется по-разному, в зависимости от его психологического настроя, но всем, наверное, — загадочной и таинственной. И у всех, видимо, общая гордость: вот тут я стою, на самом переднем крае, я первый страж моей страны!

Я стоял и любовался бравым видом и твердым шагом моих часовых. Смело идут, всем видом предупреждая — смотри не лезь! Да, что и говорить. Мы не ночные сторожа, отпугивающие злодеев дробью трещотки.

Боже, как близко от границы я стоял и как далек был от знания приемов и методов ее охраны!

Пикета сразу не нашел. Его землянку затопило, и люди уже неделю назад перешли в старую ригу на самом краю правого фланга. Темно в ней, конечно, и хотя красноармейцы устроили что-то вроде очага и вокруг него сколотили нары, — размещение было немыслимое.

— Кому докладывали о таком расположении?

— Кому тут докладывать? Командира взвода уж неделю как нету, а новый когда еще приедет и что за гусь будет!

— Я новый командир вашего взвода, тот самый гусь…

— Извините, это мы так, к слову…

— Ничего, соберите вещи и направляйтесь на кордон.

— А пост как, пикет?

— Найдем решение, идите.

Я продолжил обход, но вскоре был остановлен сотрудником пограничного особпункта, который бесшумно, по-рысьи подошел ко мне сзади.

— Новый командир взвода, никак? Сказывали, охрану проверяете?

— Позвольте, с кем я…

— Пропуск? Пожалуйста. Должен сказать, ходите вы смело, шумно…

— А чего бояться на своей земле?

— Что верно, то верно. Вы никого не боитесь, и вас никто не боится, потому что смело ходите, шумно. Но мне пора, — и он тихо, как привидение, исчез в кустарниках.

Не скажу, что сразу, тут же, после этих слов, во мне пограничник родился, но они меня преследовали, не давали покоя и смущали: «Смело ходите, шумно… Вы — никого, но и вас никто». И как ловко в кустарнике скрылся. Шмыгнул, и нету его…

Дежурный, он же часовой по охране кордона, доложил:

— Никто вас не спрашивал, тревоги не слыхать было. Только где-то на левом фланге раздался выстрел. Соседи, должно, в Александровском. Спать, извините, в квартиру пойдете?

— Моя квартира здесь.

— Тогда «расход» вам в котелке, на плите стоит, а хлеб на подоконнике. Спать у той стены ложитесь. Мы там маленько место оставили, и лягать только с одного боку будут.

— Хорошо. Вечернюю смену и меня разбудите к десяти часам.

Удовлетворенно отметил — на полу окурков и спичек нет. Наверное, и раньше не было, только меня на рога взять хотели — может, сдамся? Знал я этот прием. Давно ли сам из таких?

Ежедневные, по ночам больше, обходы границы, сон и харч вместе с красноармейцами, строгая проверка состояния белья, одежды, обуви, причесок, организация регулярного мытья в бане — все это вскоре сблизило нас, хотя не исключались и недоразумения.

Как-то, по совету сотрудников погранпункта, я запретил движение на границу через поселок, начал выставлять наблюдателей, «слухачей», секреты, часовых там, где их нельзя было обнаружить с той стороны границы, разрешил движение по дозорной тропе только для проверки следа.

— Почему же мы, товарищ командир, нынче на правый фланг ходим почти что через левый? Это ж сколько солдатским ногам лишку махать!

— Не через левый фланг, а лесом и кустарниками в тыл, чтобы жители поселка не заметили, а уж после поворачивайте на правый участок. Разве так сложно?

— Выходит, мы и своим гражданам доверять не можем. Чудно!..

Да, без веры в народ и жить бы не стоило, но, веря в народ и в интересы народа, мы банки и сберкассы на замок закрываем, не показываем образцов ключей и мест их хранения. Веря в народ, мы и границу охраняем, но никому не говорим, как это делается; даже в случае, когда у населения помощи просим, стараемся ограничить знания каждого пределами, необходимыми только ему. Читал где-то: «Солдат должен знать свой маневр». Хорошо бы и тут — свой маневр, но не больше!

На границе сложились особые обстоятельства, и она — не замкнутый самодовлеющий микромир, а частица государства, острейшим образом реагирующая на его требования и нужды. На нашем участке половина маленького села из двух десятков домов отошла соседнему государству, и жители той половины, что за разрушенным мостом, превратились в подданных чужой страны. Но ведь еще совсем недавно люди жили единой семьей, ежедневно встречались, на одной земле трудились, вместе радовались рождению ребенка и провожали на погост усопших. Общая была радость, общее и горе. А тут — граница! Не подходи к ней, даже не узнать, не захворал ли земляк, и записку не передать.

Родства и привязанностей между людьми граница не стерла, а тут еще такие заманчивые условия сложились, одно искушение, можно сказать. У нас плохо с питанием, одеждой, с предметами первого пользования, а там, за мостом, — всего навалом. Как громко звучит в такой ситуации шепоток спекулянта, контрабандиста: «Жить не умеете. На денежном ящике, можно сказать, без денег сидите!»

И как тут устоять крестьянской душе?

В одном из документов, переданных ротным командиром, говорилось:

«Контрабандный промысел… стал профессиональным занятием пограничных крестьян, являющихся в этом случае лишь сравнительно мелкими поставщиками контрабандного товара для более солидных торговцев, контрабандистов-оптовиков».

По каждому поводу с лекцией выступать не будешь, ограничиваешься самым нужным:

— Границу доверили нам, пограничникам. Ни ваших, ни своих ног жалеть не буду, если интересы страны требуют напряжения. Человеку с больными ногами на границе делать нечего. Если не сумеете пробиться на охраняемый участок незамеченными, то вернитесь в кордон. Маячить там не будем.

Так из раза в раз, пока дело не стало налаживаться, пока, хотя и медленно, навыки караульной службы не стали вытесняться приемами охраны государственной границы.

Строевые командиры в те годы политических занятий еще не проводили. Это была забота политрука роты, раз в две недели навещавшего кордоны. В остальные дни изучались уставы и наставления, материальная часть оружия, тут же тактическая подготовка, особенно сложная из-за малочисленности людей и неосвоенности новых тактических приемов, выдвинутых переходом на «групповую тактику», подсказанную учебником С. С. Каменева «Огневая рота».

В редкие свободные вечерние часы политбоец, умеющий хорошо читать, знакомил слушателей с материалами газет, в меру собственных знаний разъяснял редкие слова, труднопонимаемые обороты речи и термины. Эти «громкие чтения» были одним из самых решающих каналов проникновения большевистской правды в малограмотную красноармейскую среду.

Случалось, чтения превращались в вольную беседу, которая в конечном счете сводилась к одному и тому же вопросу — к чему стремились, чего хотели и чего достигли…

Вскоре пришел ротный политрук и с ходу объявил: «За вами я пришел, товарищи бойцы. Дивизию отводят в тыл, а старослужащие, которые так много и славно воевали, отпускаются домой, на отдых».

Я покривил бы душой, утверждая, что это сообщение вызвало у красноармейцев одну только бурную, безоговорочную радость. Напомню: шел 1923-й, и было о чем задуматься солдату, который завтра станет крестьянином.

Надо отдать должное политруку: не пытался сузить круг вопросов, не обрушивался на тех, кто высказывал сомнения, стоило ли проливать столько крови, чтобы в деревнях вернуться почти к тому же, с чего начали, — батрачеству. Он сидел на единственной табуретке, за тем, сколоченным из патронных ящиков, столом, слушал и делал какие-то заметки. А казарма шумела: