Кероглу

— Султан наш отправился в паломничество в Мекку. Каждую пятницу султанская дочь, Нигяр-ханум, ходит в мечеть. Как только ока выходит из дворца, глашатаи кричат, чтоб все расходились по домам. Султан повелел, чтоб ни один чужой мужчина не осмелился даже в сторону Нигяр-ханум посмотреть.

— Хорошо, — спросил Белли-Ахмед, — а почему все оставляют открытыми лавки?

— А это приказ дочери султана, — ответил купец. — Когда она идет через базар, все лавки должны быть открыты. Нигяр-ханум заходит и выбирает, что ей понравится, а потом прислужницы уже могут сторговаться о цене с купцами.

Торопливо закончив свой рассказ, купец побежал и скрылся с глаз. Голоса глашатаев слышались уже невдалеке. Белли-Ахмед не знал, что делать. Остаться тут — могут схватить, бежать, но куда? Где укрыться? Огляделся он вокруг, видит — неподалеку овощная лавка… Ну, будь, что будет, подумал он, и вошел в лавку. Притворил он дверь, а сам стал смотреть в щелку.

Много ли, мало ли времени прошло, наконец, показалось шествие. Прошли глашатаи, прошла стража и, когда прошли палачи, смотрит Белли-Ахмед и видит, — окруженная сорока стройными девушками, идет сама Нигяр-ханум — девица неописуемой красоты.

Дочь султана шла, заглядывая в лавки. Дойдя до той, в которой спрятался Белли-Ахмед, она вдруг остановилась и, обернувшись к девушкам, сказала:

— Что такое? Все лавки брошены на произвол. Богатые менялы оставили свое золото и драгоценности. На всем базаре не найдется ни одной запертой лавки, почему же закрыта эта овощная лавчонка? Это неспроста. Я должна заглянуть туда.

Сердце у Белли-Ахмеда так и оборвалось, вот-вот упадет к ногам. Но гордость не позволила ему склонить головы. Если сейчас дочь султана войдет и застанет его, аллах ведает, что случится. Что подумают о нем люди? Верно скажут, что он нарочно спрятался, чтобы взглянуть на дочь султана. Но дело сделано. Нигяр-ханум с девушками подходила к лавке. Белли-Ахмед решил было спрятаться под прилавок, но не захотел ронять своей чести. Встал он посреди лавки и начал ждать.

Прислужницы открыли двери. Нигяр-ханум вошла внутрь. Увидела, что посреди лавки стоит какой-то юноша и нахмурилась… Заметив это, Белли-Ахмед молча опустил голову.

— Узнайте, что за человек. Что он тут делает? — приказала Нигяр-ханум своим прислужницам. Девушки тотчас окружили Белли-Ахмеда и, подталкивая его, подвели к Нигяр-ханум.

— Скажи, кто ты? — спросила она, — что делаешь тут?

Белли-Ахмед ответил:

— Ханум,[30] клянусь аллахом, я пришел из дальних мест и не знаю здешних обычаев. Я еще и часу не пробыл здесь. Шел я по базару и увидел, что вдруг все бросились бежать. Я не знал, что мне делать, куда пойти. Вот я и спрятался тут.

Видит Нигяр-ханум, что юноша и впрямь как будто не местный житель и не похож на плута. Ни разу не поднял он глаз и не взглянул на нее, а стоял с опущенной головой. Но чтобы проверить, что это за человек, Нигяр-ханум сказала:

— Ты лжешь. Ты нарочно спрятался тут, чтобы посмотреть на нас. Я сейчас же прикажу отдать тебя в руки палачей.

— Ханум, — проговорил Белли-Ахмед. — Не боюсь я твоих палачей. Пусть сама смерть мне в глаза глядит, лгать я не стану. Спрятался я тут за тем, чтоб подглядывать. Только, правду сказать, когда вы проходили, я смотрел в щелку.

Убедилась Нигяр-ханум, что он говорит правду, и сказала:

— Что ж, ты выглядишь честным человеком. И коли сказал правду, не бойся, наказывать тебя я не стану. Отвечай, кто ты, откуда и куда идешь?

— Ханум, я простой сельчанин, — ответил он. — Зовут меня Белли-Ахмедом. А шел я в Ченлибель.

Услышав про Ченлибель, Нигяр-ханум задумалась и еще больше нахмурилась.

— Ладно, Белли-Ахмед, — сказала она, — говорят, в Ченлибеле живет некий человек по имени Кероглу. Скажи, кто он?

Белли-Ахмед был сметливым парнем. Он умел ловить суть дела на лету и раскусил, что Нигяр-ханум не зря расспрашивает его. Знал Белли-Ахмед, что немало девушек вздыхает и сохнет по Кероглу. И теперь по первому же вопросу султанской дочки понял, что и она тоже томится по удальцу. Иначе зачем бы дочери султана расспрашивать о Кероглу? На душе у него тотчас полегчало, и, он ответил:

— Ханум, клянусь аллахом, пока я ничего не могу сказать тебе про Кероглу, я ведь его еще и не видал. Слава идет большая про его отвагу.

— Хорошо, — сказала Нигяр-ханум. — Коли ты не знаешь Кероглу, зачем идешь к нему в Ченлибель?

— Ханум, я уже сказал, пусть мне грозят тысячи смертей — лгать не стану. Хочешь, вели меня повесить, хочешь — изрубить, раз ты спросила, — я отвечу правду. Я хочу служить Кероглу.

Призадумалась Нигяр-ханум. Долго ль думала, недолго ль, наконец, взяла бумагу, написала на ней что-то, запечатала своей печатью, отдала Белли-Ахмеду.

— Раз ты идешь в Ченлибель, передай эту весточку Кероглу. Окажешь, от Нигяр-ханум — дочери султана.

Потом, нагнувшись, шепнула ему на ухо:

— Скажи, пусть прочтет. Если согласен, пускай сам приедет, а не то пусть пришлет через тебя ответ.

Белли-Ахмед склонился в знак покорности, спрятал письмо и, подняв голову, сказал:

— Ханум, а вдруг Кероглу не поверит, что письмо твоею ручкой написано. Говорят, он бывает упрям. Да ведь он еще не знает меня.

Сняв с руки золотой браслет, Нигяр-ханум протянула его Белли-Ахмеду. А в придачу дала пригоршню золотых, чтобы он купил себе коня и не шел пешком. Когда же Белли-Ахмед спрятал браслет и золото, Нигяр-ханум сказала:

— Крепко храни тайну. А узнает о ней кто-нибудь, считай себя мертвым. Будь у тебя тысяча жизней, на все найдутся палачи.

— Ханум, говорил я тебе, что смерти не боюсь. Будь спокойна. Или я совсем не берусь за дело, а коли уж взялся, — кончено! Недаром зовусь я Белли-Ахмедом. Скорее кровь моя потечет рекой, чем выведает кто у меня твою тайну.

Пусть теперь Нигяр-ханум возвращается домой со своими сорока стройными девушками. О ком же мне поведать вам, как не о Белли-Ахмеде.

Белли-Ахмед пошел прямо на конскую площадь. Купив оседланного коня, он вскочил на него и сказал: «Да хранит аллах моего господина!» и поскакал по дороге в Ченлибель.

Так, не отличая ночи от дня, а дня — от ночи, после долгого пути доехал он, наконец, до подножья Ченлибеля. Посмотрел он кругом, чтобы найти проход к горе, вдруг видит — со всех четырех сторон окружили его.

— Эй, чего это вы кольцом сошлись вокруг меня? Я не купец, чтоб взять с меня дань, и не паша, чтоб получить за меня выкуп. Я таков же, как и вы. Отведите меня к Кероглу. У меня к нему дело.

— Сперва скажи мне, какое у тебя дело, — заметил один из удальцов. — Если понадобится проведем тебя к нему. А может мы и сами ответим тебе.

— Если бы вы могли ответить мне, не стал бы я искать Кероглу. Мне надо видеть его самого.

Словом, удальцы — свое, Белли-Ахмед — свое.

В конце-концов увидели удальцы — нет, ничего не выпытают у упрямца. Повели его к Кероглу. Белли-Ахмед вручил ему весточку от Нигяр-ханум. Кероглу распечатал письмо и прочел, что писала султанская дочь.

Жизнь за тебя отдам я, Кероглу. Пленит меча блистание меня: Приди и увези, коль ты игид — Измучили стенания меня. На Ченлибеле доблестный герой, Перед врагом, как муж, стоишь горой! Верна я слову — буду век с тобой, — Нет в мире постояннее меня. Султана дочь — Нигяр — уже давно Презрела шаха с ханом заодно. Есть у меня желание одно: Зови своей желанною меня[31]

Только Кероглу прочитал письмо, тотчас же призвал он Дели-Мехтера[32] и сказал:

— Оседлай Гырата, я должен ехать в Стамбул.

— Кероглу, где твой разум, что тебе делать в Стамбуле? — запротестовали воины. — Не знаешь разве, что паши жаждут твоей крови? Поедешь и пропадешь.

— Нет, — сказал Кероглу, — я должен ехать.

— Да скажи, наконец, — настаивали удальцы. — Почему ты должен ехать?

Кероглу прочел им письмо Нигяр. Выслушав его, Дели-Гасан повернулся к воинам и сказал:

— Разве может не ехать он после этакого письма? Такому молодцу, как наш Кероглу, как раз под пару будет такая розочка, как султанская дочь. Только, друг Кероглу, путь тебе предстоит трудный и опасный. Не езди один. Позволь и нам отправиться с тобой.

Тут Кероглу прижал к груди свой саз и сказал:

— Нет, Дели-Гасан!

К своей красавице, игид, Один поедет он, один. Чтоб враг был по заслугам бит, Один поедет он, один. И неприятеля сразит, И край враждебный разорит, И налетит, и сокрушит — Один поедет он, один. Он свой стальной надев доспех, Пройдет дорогу без помех. Храбрец, одолевая всех, Один поедет он, один. К Нигяр спешит он — не свернуть Его с пути-пылает грудь. В далекий путь, в далекий путь Один поедет он, один. Я, Кероглу, беру клинок, Чтобы султана, что жесток, Перед Гыратом гнать я смог — Один поеду я, один.

И снова повторил то, что пропел под звуки саза:

— Мои отважные удальцы, за Нигяр-ханум отправлюсь я один. Вы оставайтесь. Охраняйте Ченлибель.

Оказав это, Кероглу поднялся. Отвага его пришлась по нраву Белли-Ахмеду.

— Кероглу! — сказал он. — Поверь глазу моему — только ты достоин Нигяр-ханум. Жаль, если девушка эта достанется кому-нибудь другому.

На голос любимой скорей отзовись. Иди, Кероглу, спеши, Кероглу. За милую — тоже отдать бы мне жизнь! Иди, Кероглу, спеши, Кероглу! Тирме[33] у нее — небывалый цвет. Как райская птица — прекрасней нет. Исполнилось ей пятнадцать лет. Иди, Кероглу, спеши, Кероглу! Нигяр, как пери, это — имя ее. В дорогу бери это слово мое: Увидишь — не сможешь уйти без нее, Иди, Кероглу, спеши, Кероглу! Ахмед говорит: отказаться нельзя. Любою водой напиваться нельзя. И сразу во всем разобраться нельзя. Иди, Кероглу, спеши, Кероглу!

— Ну, я отправляюсь в путь, — сказал Кероглу Дели-Гасану: — Тебе поручаю заботу о молодцах. А Белли-Ахмеду придется побыть у вас до моего возвращения.

Покорно склонив голову, Дели-Гасан тотчас приказал взять Белли-Ахмеда под стражу, и двум воинам крепко-накрепко стеречь его. У Кероглу был такой обычай. Всякого вестника он не отпустит, пока не проверит сказанного. Если тот говорил правду, Кероглу награждал его и провожал с почетом. Если же тот замышлял зло и язык его был лжив, то дело решал египетский меч.

Только Кероглу успел отдать свои приказания Дели-Гасану, как Дели-Мехтер подвел Гырата. Кероглу подвесил к поясу меч, взял пику и, распрощавшись со своими удальцами, соколом взлетел на спину Гырата и пустился в путь.

Когда Гырат чувствовал, что поводья не натянуты, он летел, точно пущенная из лука стрела. Удальцы только-то и увидели, что пыль на дороге к Ченлибелю. Молнией несся окрыленный Гырат, перелетал через горы, мчался над долами. Другой бы такой путь и за неделю не осилил, а он уже на следующий день к вечеру подскакал к Стамбулу.

Кероглу постучался в двери первого же встретившегося ему на окраине домика. Ему открыла старушка.

— Послушай, мать, я из дальних стран, — обратился к ней Кероглу, — не приютишь ли ты меня на одну ночь?

— Почему бы нет? — отвечала старушка. — Пусть хоть смерть зайдет в дом, куда не заходят гости. Слезай, заходи!

Кероглу спешился. Провел Гырата на конюшню, а сам вошел в дом и сел в сторонке. Старуха принесла хлеба. Поев, Кероглу стал расспрашивать старуху про ее жизнь.

— Эх, — вздохнула она, — на всем свете у меня есть один-единственный сын, зеница моего ока. Он садовник в гранатовом саду дочери султана Нигяр-ханум.

Кероглу принял это за доброе предзнаменование. Казалось, счастье само свалилось к нему с неба. Говоря о том, о сем, он разузнал, что самого султана в Стамбуле нет: он отправился в паломничество в Мекку.

— Послушай, мать, — спросил он старуху, — а где же твой сын?

— Дочь нашего султана, Нигяр-ханум, — ответила, старуха, — каждый месяц с сорока своими красавицами-прислужницами отправляется гулять в гранатовый сад… Послезавтра как раз наступает срок. Она придет. Значит, сыну надо присмотреть, чтобы в саду все было в порядке.

Допоздна затянулась беседа Кероглу со старухой, но сколько они ни ждали, сын старухи так и не пришел. Наконец, она сказала:

— Дитя мое, он не пришел. Должно быть, переночует в саду. Дай-ка я постелю тебе постель, ложись себе и спи. Ты, верно, устал с дороги.

— Хорошо, — ответил Кероглу. — Хочешь постелить — стели!

Старуха начала стлать постель. Кероглу увидел: она стелет ему на почетном месте, а себе — у самого входа, и сказал:

— Не надо, мать. Постели лучше мне у дверей! Старуха призадумалась. Вспомнила она о том, как он расспрашивал о султане и его дочери. Посмотрела на богатырскую фигуру Кероглу и его невиданное оружие и испугалась:

— Ай, сынок! — сказала она. — Я человек старый, Беспокойный. Ночью частенько выхожу посмотреть, что делается во дворе…

— Не беда, — ответил Кероглу. — Можешь даже ходить по мне. Не бойся, ребер мне не переломаешь. Но если случится вдруг, что понадобится выйти мне, да задену я тебя ненароком, от тебя мокрое место останется.

Старухе возразить было нечего. Пришлось ей постелить Кероглу у дверей.

Не успел он лечь, как тут же уснул. От богатырского храпа его трясся весь домик. Старуха глаз не смогла сомкнуть.

Среди ночи Кероглу проснулся. Смотрит, старушка не спит.

— Послушай, мать, почему не спишь?

— Не знаю, сынок, не спится что-то.

— Может, ты боишься меня? — спросил Кероглу. Нет, сынок, не боюсь, — ответила она, — просто так…

Понял Кероглу, что старуха что-то не договаривает, и сказал:

— Мать, заклинаю тебя жизнью сына, скажи мне правду, почему ты не спишь?

Побоялась старушка накликать беду на своего единственного сына и сказала:

— Клянусь богом, сын мой, закралась мне в душу дума. Хочется мне узнать, кто ты таков. Совсем не похож ты на здешних людей.

— Ладно, мать, а кто я такой по-твоему? — спросил Кероглу.

— Эх, сынок, — ответила старуха, — смотрю я на тебя и не знаю, ей-богу. И сказать-то совестно… Может, ты Рустам-пехлеван…

Рассмеялся Кероглу и сказал: — Нет, мать, не угадала!

— Тогда, верно, Араб-Рейхан?

— Нет, опять не угадала.

Подумала старуха еще немного и говорит: — Тогда уж не Гизироглу ли Мустафабек?

— Нет, мать, и не он.

Старушка замялась немного, потом посмотрела на гостя:

— Не знаю тогда, сынок, клянусь аллахом… Послушай, а вдруг ты Кероглу?..

— Вот теперь угадала, — сказал он, усмехнувшись. Старуха не проронила ни звука. Кероглу раза два окликнул ее — нет, молчит. Наконец, встал, подошел к ней и что же видит старуха упала и лежит замертво. Попрыскал он ее водой и кое-как привел в чувство. Только пришла она в себя, поднялась и собралась было бежать, но Кероглу схватил ее за руку.

— Куда бежишь, мать? Что я людоед что ли, чего боишься меня?

— Как это чего боюсь? Я еще храбрая женщина. У другой бы при одном имени твоем лопнуло сердце. Паши бледнеют от страха, пехлеваны ищут мышиную норку, чтобы спрятаться, когда слышат твое имя. А я что? Всего-навсего минутку без памяти была, а ты говоришь, что я боюсь.

Кероглу засмеялся, успокоил старуху и потом сказал: