Кероглу

— Отец, — сказал он, — всадники на гнедых конях сейчас настигнут нас.

— Ровшан, сын мой, поверни коня на вспаханное и политое поле, пусть тогда попробуют нагнать нас.

Ровшан так и сделал. Ни один из гнедых коней не смог выбраться из свежеполитой пахоты — все они увязли там.

Гырат и Дурат молнией вынеслись с поля и поскакали. Не успели они проехать немного, как Ровшан снова натянул поводья Гырата и обернулся. Видит, на этот раз мчится вихрем отряд всадников на вороных конях.

— Отец, — сказал Ровшан, — всадники на вороных конях вот-вот настигнут нас.

— Сынок, — отвечал Алы-киши, — свороти в колючие кустарники.

Ровшан своротил туда, и всадники на вороных конях поскакали следом. Но ни один из них не сумел выбраться оттуда. Ноги коней обагрились алой кровью.

Проехал Ровшан еще немного, снова натянул поводья, обернулся и видит: теперь отряд на белых конях вихрем мчится, почти настигая их.

— Отец, — сказал он, — еще один отряд на белых конях настигает нас.

— Не бойся, сын мой, сверни в скалистые горы!

Ровшан повернул коней. Белые кони не сумели взобраться по каменистым кручам и остановились на полпути. А Гырат и Дурат, пролетев точно соколы, скрылись за отвесными скалами.

Отец и сын ехали до самого вечера. Наконец, в сумерках достигли они берега какой-то реки. Алы-киши спросил у сына, что это за место.

— Отец, — ответил Ровшан, — оно все в зелени, кругом деревья, травы, а посредине протекает река.

— Сын мой, оставаться надолго здесь нельзя. Тут пасутся чьи-то табуны, стада, отары, и не будет нам от них покоя. А если ханы и паши проведают о нас, то нападут и убьют.

Отец и сын провели эту ночь на берегу реки, а с рассветом снова пустились в путь. Долго ли, коротко ли ехали, вечером добрались до равнины. И тут Алы-киши спросил у сына, что это за место.

— Отец, — ответил Ровшан, — это равнина и конца-краю ей не видно.

— И тут оставаться нельзя. На копях мигом настигнут нас. А то и караваны растопчут.

Проведя на равнине эту ночь, наутро они снова пустились в путь. Ехали, ехали и достигли, наконец, хребта высокой горы. Алы-киши спросил:

— Сын мой, а что это за место?

— Отец, — ответил Ровшан, — тут повсюду отроги да скалы и горный хребет, окутанный туманами.

— Посмотри, сынок, а по обе стороны его нет ли еще более высоких гор? — спросил Алы-киши.

— Да, отец, есть. Одна — направо, другая — налево, и вершины их в снегу.

— Ровшан, — сказал Алы-киши, — это самое место я и ищу. Я хорошо знаю эти края. В молодости не раз шалея я здесь на коне, стрелял из лука в джейранов, добыл немало косуль. Называется это место Ченлибель. Тут мы и останемся. Построим себе дом, а коням — конюшню.

Ровшан построил дом и конюшню. Отец и сын стали жить в Ченлибеле.

Как-то раз позвал Алы-киши Ровшана и сказал:

— Ровшан, где-то здесь в горах пробиваются два родника. Называются они Гоша-булаг.[13] Через каждые семь лет, в четверг, на востоке зажигается одна звезда, на западе — другая. Звезды эти поднимаются и сталкиваются посреди неба, и тогда Гоша-булаг блестит, пенится и разливается. Тот, кто омоется пеной Гоша-булага, станет таким богатырем, что равного ему не сыщется на свете. Кто выпьет ее, станет ашугом, и голос его будет так могуч, что от звука его львы в лесах придут в трепет, у птиц опадут крылья, а кони и мулы лишатся копыт. Много храбрецов, много царевичей приходило сюда, в поисках этой воды, но счастье не улыбнулось ни одному из них. Теперь седьмой год на исходе. Настало время. Пойди и найди Гоша-булаг, сделай все, что я велел, только одну чашу наполни пеной и принеси мне.

Ровшан отправился, долго рыскал по скалам и, наконец, дошел до отвесной неприступной скалы, такой, что только богатырю под силу взобраться на нее. Обошел Ровшан скалу со всех сторон и не нашел места, где можно было бы за что-нибудь ухватиться. Снял он тогда с пояса аркан, закинул на скалу и, выбиваясь из сил, вскарабкался на нее. Смотрит, расстилается перед ним такой красоты цветник, что и словами не описать… Розы призывают роз, соловьи — соловьев. Словно кто-то семидесятью двумя перьями и семидесятью двумя красками нарисовал на вершине этой скалы сад-цветник. Посредине стоит старое развесистое дерево, а под ним Гоша-булаг блестит, точно журавлиное око и струясь, как слеза, превращает все вокруг в молочное озеро. Ровшан ждал — наступил вечер, он ждал еще — настала ночь. И вот, смотрит он, на востоке зажглась одна звезда, а на западе — другая. Звезды эти поднялись и столкнулись прямо над Гоша-булагом, и воды его забурлили и разлились. Белая пена поднялась в рост человека. Ровшан наполнил пеной полную чашу и вылил на себя, а другую выпил. Хотел наполнить в третий раз. Где там, какая пена? Вода в роднике спала и стала чистой и прозрачной. Ударил себя Ровшан по голове, по коленям. Но что поделаешь?.. Горько раскаиваясь, вернулся он с пустой чашей назад, рассказал отцу обо всем, что было.[14]

Вздохнул Алы-киши и сказал:

— Исцеление моим очам было в этой пене. А ее-то достать и не удалось.

Если Ровшану и раньше было тяжко, то теперь он места не находил себе от горя. Бил он себя по голове, стеная и каясь, почему сначала выпил сам. Алы-киши сказал:

— Сын мой, слезами горю не поможешь. Что было, то было, а что было, то прошло. Верно, мне не суждено еще раз увидеть тебя. Пришло мне время умереть. Теперь слушай, что я хочу сказать тебе.

Ровшан сел около отца.

— Дитя мое, — начал Алы-киши. — Промчится месяц, пройдет год, и имя твое прославится по всему миру, от Востока до Запада. Пена, — что ты выпил, даст твоим рукам силу, получишь ты дар слагать песни, и голос твой обретет такую мощь, что перед ним труба самого Исрафила[15] будет подобна жужжанию мухи. Беки, ханы, паши при одном имени твоем падут на колени. Пока ты будешь сидеть на спине Гырата и египетский меч будет у твоего пояса, а сам ты будешь жить в Ченлибеле, никто не сумеет одолеть тебя. Но только в этих краях есть знаменитый разбойник. Зовут его Дели-Гасан.[16] Вот кого берегись. Ступай, отныне будешь ты зваться Кероглу.[17]

Таково было завещание Алы-киши, который, как говорится, подарил свое дыхание лучшему из сыновей.

Похоронив отца около Гоша-булага, Кероглу с того дня остался жить в Ченлибеле.[18]

КЕРОГЛУ И ДЕЛИ-ГАСАН

Как-то раз, оседлав Гырата, Кероглу выехал на дорогу, что вилась у подножья Ченлибеля. Видит, едет отряд всадников. Все с оружием. А впереди — молодец, такой молодец, что хоть весь свет отдай за него. Посмотришь ему в лицо, заглянешь в очи, сразу видно — настоящий игид.[19] Увидел он Кероглу, кликнул свой отряд. Всадники тотчас окружили Кероглу. Тот остановился: посмотрим, мол, чем кончится дело. Удалец вздыбил коня и осадил его прямо перед Кероглу. Взглянул на него, взглянул на коня и спросил:

— Эй, послушай, ты что за человек? Что делаешь в этих краях?

— Да так, еду путем-дорогой, — отвечает ему Кероглу.

А игид так и впился глазами в Гырата:

— Где ты взял такого коня?

— Это конь мой, — ответил Кероглу.

— А ну-ка сойди с него, — сказал удалец, — конь этот мне больше подходит.

— Езжай своей дорогой, — посоветовал Кероглу. — Иначе тебе же будет худо.

Слова эти разгневали игида. Сердито натянул он поводья, так что конь под ним взвился на дыбы. Повернулся он к Кероглу и говорит:

— Видно, ты еще не знаешь меня? А если б знал, то прикусил бы язык. Я Дели-Гасан. Кто бы ни проехал по этой дороге, должен платить мне дань.

Кероглу догадался: да ведь это тот самый Дели-Гасан, о котором говорил ему отец.

Еще раз оглядел он молодого удальца и его коня, видит, Дели-Гасан и впрямь настоящий игид.

С того дня, как предал земле прах своего отца, Кероглу все искал этой встречи. Почему бы им не сдружиться и не быть заодно? — подумал он, но тут же решил, что это не так просто. Без боя тут не обойтись. Задумался он, как быть. А пока он думал свою думу, Дели-Гасан крикнул ему:

— Эй, ты, говорю тебе, слезай с коня! Или настал твой смертный час!

— Дели-Гасан, — спокойно ответил Кероглу, — не кричи, игид действует руками, а не языком.

— Послушай, кто ты таков, что так важничаешь передо мной? — спросил Дели-Гасан.

— Подожди, я тебе скажу кто я, — ответил Кероглу и натянул поводья. Конь его взвился так, что камни полетели из-под копыт и высоко пронеслись над головой Дели-Гасана. Окружившие было Кероглу всадники пришли в смятение. Перекинув саз,[20] Кероглу крепко прижал его к груди и запел:

Салам, Эджема сын,[21] — коль бой начну Останется ристалище за мной. Прекрасен мой Гырат, я сам — герой! И конь, и меч блистающий — со мною, Силен в искусстве ратном, выйду в бой, Доволен небом данною судьбой. Во мне игида узнает любой, И горы в дымке тающей — со мною. Знай, что Ровшаном всяк меня зовет. Я Кероглу, и не страшусь невзгод, Здесь все мое и запад и восход — Весь этот край сияющий — со мною! Дели-Гасан поглядел сперва на Кероглу, потом на своих всадников и захохотал. Засмеялись и всадники. Кероглу вспыхнул от обиды. Хотел он обнажить свой меч и показать себя, но, прокляв про себя слепого шайтана,[22] снова взял он в руки саз и вот что спел: Когда храбрец вступает в бой — Он понапрасну бушевать не должен. Того, что предначертано судьбой, Он в этом мире избегать не должен! Не испугаюсь, если враг жесток: Предателей наказывает бог. Коль ты игид — так дай себе зарок: Игид игида предавать не должен. Я, Кероглу, отважен и суров, — Пусть будет пятьдесят иль сто врагов, — Всем храбрым будет мой наказ таков: В бою рассудок потерять не должен!

Песнь Кероглу рассердила Дели-Гасана. Кликнув своих людей, он хотел обрушиться на Кероглу, но послушаем прежде, что тот спел ему:

Я так тебе скажу, Дели-Гасан: Клянусь, что схватки в этот день не будет! Иначе, словно лев, я разъярюсь. Клянусь, что схватки в этот день не будет. Игид и трус — не схожи с давних пор. Пусть недруг пропадет в ущельях гор. Судья найдется, чтоб решить наш спор, Клянусь, что схватки в этот день не будет. Меч обнажу и прегражу пути. Я Кероглу, отважней не найти. Нет ярости сейчас в моей груди — Клянусь, что схватки в этот день не будет!

Дели-Гасан подумал, что Кероглу испугался его и сказал, обернувшись к своим людям:

— Послушайте, я решил было, что это и в самом деле игид, Рустам-Зал. А оказалось, это пустомеля, болтун. Схватите его и за кичливость отберите у него коня, а самому всыпьте по заслугам и отпустите.

Видит Кероглу, без боя не обойтись. Обнажил свой меч и спел:

Не горячись, Дели-Гасан, — мечом Египетским ударю длинным я! Метнусь, как шестопер,[23] и грудь твою Разрежу на две половины я. Не может трус кичиться без конца И поносить игида-храбреца. Хоть на небо беги, но подлеца, Поймав, аркан на шею кину я. Зачем глядишь разгневанно и зло? Дрожишь, как лист, что ветром унесло? Тебе, чтобы ничто не помогло, И руки завяжу за спину я. Коль кликну клич — ты жалости не жди. Кровь, как вода, прольется на пути. И беков всех, и ханов — впереди. Гырата погоню в долину я. У Кероглу отважная судьба. Мне незнакомы ложь и похвальба. В Алеппо[24] потащив, тебя, раба, Продать на рынке не премину я!

Разгневался Дели-Гасан на Кероглу. Отъехав в сторону, приказал он своим людям схватить его.

Отряд Дели-Гасана двинулся было на Кероглу, но, поворотив коня, Кероглу, как разъяренный лев, ринулся вперед. На своем Гырате он мгновенно смял и опрокинул всадников. Многие погибли, а оставшиеся в живых разбежались.

Кероглу молнией подскакал к стоящему в стороне Дели-Гасану. Стал он перед ним, и послушаем, что спел:

И так уж Гырат покружился в бою. Коль есть смельчаки у тебя — пусть выходят. Пускай узнают они силу мою. Я кровью залью их, рубя, — пусть выходят. Султан или хан — не боюсь никого. Пусть выйдет, кичлив, — испытаю его. Мужи да не прячут лица своего. Пусть скачут, коней торопя, пусть выходят. Главу Кероглу не склонит пред врагом. Кто смел-тот стоит как гранит пред врагам. Победный мой клич раздается кругом: Останусь, врагов истребя, — пусть выходят!

Кероглу и Дели-Гасану пришлось сразиться. Обнажив мечи, они налетели друг на друга. Но что мечи! Взялись за палицы. Но что палицы! Схватились за пики. И пики не решили дела. Оба спешились и началась борьба врукопашную. Долго бились Дели-Гасан и Кероглу. То один, то другой наваливался со всей своей огромной силой. Наконец, Кероглу, издав свой боевой клич, схватил Дели-Гасана и ударил его оземь. Опершись коленом в грудь его, выхватил он свой меч.

Из груди Дели-Гасана вырвался тяжелый вздох.

Кероглу сказал:

— Что ты так тяжко вздыхаешь? Боишься каплю крови потерять?

— О, игид, я вздыхаю не от страха за свою жизнь. Я дал обет и теперь не смогу выполнить свою клятву.

— В чем же ты поклялся? — спросил Кероглу.

— Поклялся я побрататься с тем, кто одолеет меня, до самой смерти быть ему другом. Теперь ты победил меня, убьешь, и я не выполню своего обета.

Радостно все это было слышать Кероглу. Он поднялся, помог встать Дели-Гасану и трижды ударил его по спине.

Дели-Гасан прошел под мечом Кероглу и поклялся до самой смерти быть ему братом, служить верой к правдой.

— Удалой Кероглу, ровно семь лет, как я считал себя владыкой этих дорог. До сих пор никто и соломинки не мог положить поперек моего пути. За эти семь лет ни один купец, ни один караван не мог пройти здесь, не уплатив мне дани. Много накопил я богатств, золота, серебра, самоцветов, взятых мной у беков, ханов и купцов. По обычаю игидов, теперь все это — твое. Поедем, прими то, что принадлежит мне.

Не сразу поверил ему Кероглу. Сомнение взяло его: а вдруг Дели-Гасан готовит ему ловушку? Но потом, поразмыслив, он сказал самому себе: «Не беда, так будет лучше. Так я испытаю его. Если он смел и благороден, пусть докажет это теперь. Если же предатель, тоже покажет, каков он есть».

Сел он на Гырата и сказал Дели-Гасану:

— Садись на коня, поедем!

Впереди Дели-Гасан, следом Кероглу. Долго ли, коротко ли ехали они, наконец, подъехали к подножью крутой скалы. Там рос густой кустарник. Дели-Гасан пустил коня в кусты, Кероглу за ним. Не много успели они проехать, видят — впереди пещера. Дели-Гасан спешился и, взяв Гырата под уздцы, сказал:

— Приехали. Теперь сойди с коня.

Кероглу, снова пропустив Дели-Гасана вперед, вошел в пещеру. Видит, золота и серебра тут столько, точно собрали сюда сокровища семи падишахов. Он обошел всю пещеру и, взглянув на драгоценности, сказал Дели-Гасану:

— Пусть пока все это остается здесь. Сейчас это нам не нужно. Когда мы обживемся в Ченлибеле и соберем удальцов, вот тогда это понадобится нам.

Так и случилось.

С того дня к Кероглу начали со всех сторон стекаться удальцы, и вскоре Ченлибель стал их пристанищем.

КЕРОГЛУ В СТАМБУЛЕ

Далеко разнеслась слава о Кероглу. И всяк, кто не хотел больше терпеть гнет ханов и пашей, шел в Ченлибель, чтобы примкнуть к его отряду. Жизнь теперь в Ченлибеле текла совсем по-особенному. Только приходи и любуйся! Кто строил себе жилье, кто упражнялся в стрельбе из лука, кто джигитовал на коне, кто состязался на скачках. Бывало, что, когда лихие джигиты обнажали мечи, они словно огни вулкана озаряли Ченлибель и светили на все четыре стороны. Иногда случалось, что налетевшие тучи окутывали Ченлибель, и тогда гремел гром, сверкала молния, лил дождь. Поднимался такой вихрь, будто наступил конец света. Но вскоре ветер так же внезапно утихал, дождь переставал лить, туман рассеивался. Снова звенели голоса куропаток, небо прояснялось, становилось чистым, как зеркало. Старуха-бабушка, перекинув свой пояс, украшала небо семью цветами.[25]

В Ченлибеле были свои законы и обычаи. Когда наступали часы работы — все работали, в воинский час — упражнялись в воинских занятиях, а когда приходило время забав и развлечений — развлекались, кто как мог. Удальцы несли охрану вокруг горы.

Быстро разнеслась слава о Кероглу, не было такого места на земле, где бы не знали о нем. Не было такого хана или паши, у кого при имени Кероглу не пробегала бы дрожь по спине. Не было такого игида, такого удальца, сердце которого не забилось бы сильнее при имени Кероглу.

Слава о нем дошла и до Стамбула. В одной из стамбульских деревень жил юноша по имени Белли-Ахмед.[26] У него только-только начинали пробиваться усы. Но в силе и мощи он не уступал Рустаму-пехлевану.[27] Сам же он был добр и щедр.

Случись ему что-нибудь найти, он всегда был рад поделиться своей находкой. Его скромная суфра[28] постоянно расстилалась для друзей и приятелей.

Белли-Ахмед был пленен славой Кероглу. Словно кто-то нашептывал ему: «Игид должен служить игиду». Белли-Ахмед долго думал, гадал и так и эдак, долго, как говорится, мерил, долго кроил и, наконец, как-то утром, потуже завязав свои чарыхи,[29] отправился в путь-дорогу, в сторону Ченлибеля. Долго шел, ненадолго останавливался, недолго шел, надолго останавливался, и однажды в пятницу, дошел, наконец, до Стамбула. Только появился он на базаре, как слышит, глашатаи о чем-то кричат. Тотчас на базаре поднялась такая суматоха, началась такая суета, стал народ бежать туда-сюда, что только гляди. В мгновенье ока весь рынок опустел. Только Белли-Ахмед остался стоять, ошеломленный. Смотрит, какой-то хромой купец бежит, еле волоча ногу. Белли-Ахмед преградил ему дорогу:

— Послушай, что случилось с людьми? Куда все убежали?

Купец посмотрел на него снизу вверх и говорит:

— Да ты, племянничек, видно, нездешний?

— Нездешний, — ответил Белли-Ахмед. — Я только что вошел в город.

Купец, прихрамывая и волоча ногу, принялся рассказывать: