Картина

СТАРИК. Молчи. Есть?

БАБЁНКА. Есть. Есть. Есть. Пристал, поговорить не даст.

СТАРИК. Э, шпион, пельмени-то будешь русские жрать?

БАБЁНКА. Он йог, он пельмени не будет, он мяса не ест, отстаньте от него.

СТАРИК. Тянь, да какое там мясо — ухо горло нос, тиська-миська-хвост. Ливер. Йогнутый Тянька. Видишь, какие мы добрые — тебе, собака, пельменей даём. А ведь сами хернаны последний без соли доедаем, слышишь? Да конечно: он наш, вьетнамский или даже русский шпион.

БАБЁНКА. Да прям. У него глаза сплюснутые, не видите?

СТАРИК. Да потому что это влияние радиации, а на самом деле он — из Нижнего Тагила, да! Шпион: «То Яма То Канава».

БАБЁНКА. Да отстаньте вы! Люди деньги зарабатывают, отстаньте, сторожите дальше и молчите или говорите что-нибудь жизненное. Товарищ вот издалека, ему надо создать соответствующее впечатление о нас и нашей стране, верно, Тянь? (Вытерла под носом.)

СТАРИК. Тут я всегда сторожил и сторожить буду, тут моя территория! Да я Берлин брал! А вас прислали мне в подмогу, что ли?

БАБЁНКА. Мне начальник сказал, что вас увольнять будут. Что вы на работе выпиваете. Прихватить — другое дело. А говорят, пришли проверять вас неделю назад, а вы — в дым.

ДЕВОЧКА. В дупель набузгался!

СТАРИК. Кто?! Я?! Набузгался?! Сказал так?! Тянь, не верь этой твари. Иди откуда пришла.

ДЕВОЧКА. Я дам тебе.

БАБЁНКА. (Стукнула Девочку по голове и ногой топнула.) Сядь! (Старику.)А что ж тут обижаться. Правда.

Пауза.

СТАРИК. Выгнать хотят? Да пусть. Плевать. У меня как у ветерана войны пенсия ого-го, ясно? Вот, видала, у меня на шее — сумочка-педерастичка с деньгами. Знаешь, сколько там? Ну, вот и молчи.

БАБЁНКА. Прям укатайка с вами, сразу было ясно.

СТАРИК. Да плевать. Пусть гонят. Прям сейчас уйду. Уйти?

БАБЁНКА. Да сидите. Или как хочете.

СТАРИК. Нет, я вам малину испорчу. Не уйду вот. Вы хотите без меня как потные грызуны, а я не дам. Нет. Буду сидеть тут. Пельменей поем, посплю и пойду. Значит, к ногтю меня, а на моё место значит — тебя и Тяньку эту. Ну-ну. Я начальнику этому, падле такой, завтра бэбики потушу. Разберусь! Вот оно, отношение к ветеранству, к памяти, понимаешь, павших…

ДЕВОЧКА. Мамка, сколько вилок в сумку положить?

БАБЁНКА. Положи штук десять. Не заметят.

СТАРИК. Зачем вам?

БАБЁНКА. Продадим на рынке. А что? У меня дети, их кормить надо. А это — приработок.

СТАРИК. Сторожа. Вот оно — наши сторожа. Вот они — молодёжь и подростки. Нарисовали вилкам ноги. Я вот доложу начальнику. Вот кого гнать надо. Малолетних воровок, их матерей и вьетнамцев. Где телефон? Я позвоню!

БАБЁНКА. Да спи ты уже, совсем пьяный стал, не даст поговорить с человеком! Всё впечатление о нашей родине перед ним испортил, не стыдно?

СТАРИК. Я вот позвоню, про вилки расскажу!

ДЕВОЧКА. А бутылки со стола брать?

БАБЁНКА. Зачем?

ДЕВОЧКА. Сдадим! Воду выльем эту и сдадим!

БАБЁНКА. Помощница растет, видите, Тянь. Эти нерусские, доченька, бутылки, неприёмные. Она ещё во многом не разбирается, Тянь, учить её надо, мир показывать. И это не вода, доча, а уксус, оставь, пусть стоит для посетителей, что же, тоже им надо оставить…

СТАРИК. Бойкёхенькие вы две, гляжу. И бутылкам ноги приделали. Сидим тут, сторожа, октябрятская звёздочка. Видишь, Тянь, ты, кореец-красноармеец? Вот кто разворовывает нашу Родину могучую! Вот такие!

Старик встал, не держится на ногах, упал. Снова поднимается.

БАБЁНКА. Да ложитесь вы уже! Совсем кривой стали…

СТАРИК. Ладно. Пусть тут вьетнамцы сторожат всё. Мне это — как козе баян. Не дают русским жить. Всё. Зажимают.

ДЕВОЧКА. Мамка, там мука лежит в мешках, сколько наложить?

БАБЁНКА. Наложи килограмма три или побольше. (Вьетнамцу.) Вы не подумайте что, Тянь. Это так, как бы заработок, добавок к зарплате наш. Не всё так просто, как кажется на первый взгляд.

СТАРИК. (Качается, ходит по пельменной, подошёл к картине ближе, рассматривает её.) Стекло снаружи. Хорошее, толстое. А там картинка эта. Мы в стекле отражаемся. Будто не трое нас там, а сто человек, банда, полк, легион сидит и пельменную сторожит, и пельменей ждет, чтобы пожрать. А на всех — полкило. Скоро сварятся, скоро нажрётеся, скоро. (Стучит по стеклу пальцем.) Ты, кухарка, курица, скоро?

БАБЁНКА. Скоро. Ждите.

СТАРИК. Мне заесть надо чего-то быстрее. А то у меня по горло водка, а сверху окурки плавают.

БАБЁНКА. Прям укатайка с вами. Ложитесь спать вон.

СТАРИК. (Смотрит в картину, плачет.) Иисус Христос, э, слышишь?! Скажи мне, как я вот теперь без работы, выгонят вот, как я, а?! Иисусе Христе, тебе говорю, слышишь, нет?!

БАБЁНКА. А может — он пугает. Постойте делать умозаключение. Успеете. Проживете и так, в общем-то, раз пенсия. Бабушка у вас есть, нет?

СТАРИК. Нету бабушки. Нету бабушки-старушки. Есть только я — дедушка-старичок. Была бы бабушка-старушка-перверцоп… Вот такая вот жена была бы вот у меня … (Тычет пальцем в картину.) Такая вот красивая, добрая и чтоб вот так давал бы я ей бананасов пожрать за то, что она мне детку сделала. Нету. Соседка вот сбоку достаёт, чтоб дверь прорубить, квартиры соединить, перестроиться, зелени искусственной навешать, чтоб красиво было бы, как во Вьетнаме, слышишь, Тянька? А если говорит, не согласишься, то порчу на тебя пущу, к знахарке пойду, и финиш тебе, старый козёл, говорит…

БАБЁНКА. Порчу? А вы адресок не спросите у нее, адресок знахарки этой?

СТАРИК. Тебе зачем?

БАБЁНКА. У бедной одинокой женщины всегда много врагов найдётся. И у вас во Вьетнаме так же, Тянь, нет? Ну, и что вы решили, пробивать стенку или нет?

СТАРИК. Она кровать поставила, чтоб между нами только стенка была бы, и спит, скребётся по ночам, а я слышу. Я ей наврал, что стенка несущая и если дырку пробьем, то дом весь завалится. Но она, знаю, пойдет, узнает в домоуправлении или где надо, что стенка не несущая и потом опять будет меня пилить и про знахарку пугать. И спит за стенкой, рядышком, сучка такая старая. А утром говорит: «Нас разделяет только стенка…» и жмурится, как кошка, а сама старая, старая, от неё смертью пахнет уж. «Химию» себе сделала, кудри. Я вот тут по ночам был, дак прямо отдыхал, что дома не надо спать. А теперь — не знаю. Так было раньше, что приду и сплю днём, спокойно днём, она днём бегает по улицам, на людей лает или на лавке сидит, всех обсуждает. Куда я теперь, раз выгонят?

БАБЁНКА. У вас денег много на шее.

СТАРИК. Чужие не считай, в свой карман заглядывай! (Вьетнамцу.) Что ты там пишешь?

БАБЁНКА. Письмо маме он пишет.

СТАРИК. Какой, хернаны, маме?

БАБЁНКА. Своей маме во Вьетнам.

СТАРИК. Правда?

БАБЁНКА. Правда.

СТАРИК. А что он пишет?

БАБЁНКА. Про всё, что тут. Про нас. Про картину эту вон.

СТАРИК. И про меня пишет?

БАБЁНКА. И про вас пишет.

СТАРИК. (Гладит картину рукой.) А что он там про меня написал — дай посмотреть.

ДЕВОЧКА. Не лезь, дурак, чужое письмо.

БАБЁНКА. Он пишет, что русские люди добрые, и он с ними сторожит пельменную, так ведь, Тянь?

СТАРИК. Правда? Так и пишет?

БАБЁНКА. Так и пишет.

СТАРИК. Где он это написал?

Подошёл к столу, заглядывает в письмо.

Дак тут же не по-русскому. Как же она не по-русскому поймёт.

БАБЁНКА. У него мама нерусская.

СТАРИК. Всё равно пусть пишет по-русскому. А то откуда мы знаем, может — он донесение в свой штаб пишет, стучит на нас что-нибудь, докладывает секреты военные, а мы сидим и потакаем, не препятствуем ему. Может, у него рация где в кустах возле пельменной закопанная, а?

БАБЁНКА. У него мама не поймёт по-русскому.

СТАРИК. Пиши! Я тебе диктовать буду: милая мамочка, во-первых строках моего письма сообщаю что. Что. Что!

БАБЁНКА. Что?

СТАРИК. Сообщаю, что я жив-здоров, чего и вам желаю… Милая мамочка. (Заплакал.) Милая мамочка… (Подошёл к картине, пальцем водит по ней, плачет, встал возле картины на колени, прижался к стеклу головой.) Милая мамочка… Я совсем недавно был вот такой маленький, а теперь старый мудень стал…

БАБЁНКА. Да вы пьяный стали, плачете, перестаньте, Тянь видит…

СТАРИК. (Сел за стол, уронил голову на руки, плачет.) Пиши, пиши, Тянь… Милая мамочка, я жив-здоров, ну, куда здоров, худой, больной, туберкулезный, русские люди все здоровые, а я больной-пребольной, простуженный, обмороженный, дошёл так, что пельменную с алкашами сторожу… А знаешь, Тянька, я был маленький и у нас была машина швейная, мамка на ней шила, деньги зарабатывала. Целый день на ней стучала и стучала, колесо крутилось, крутилось, а мне не разрешали к машине подходить, чтоб не сломал, слышишь ты, нет?! А потом она, мамка, уходила куда-нибудь, а я садился вниз, на железную педаль машины, залезал под машину и ехал будто в трамвае, крутил колесо и сам звонил, звонил и думал — я трамвай, трамвай, трамвай, трамвай, трамвай, трамвай, трамвай, трамвай, трамвай, трамвай…

МОЛЧАНИЕ.

БАБЁНКА. А дальше?

СТАРИК. Что дальше?

БАБЁНКА. Что дальше писать?

СТАРИК. Он по-русски заговорил, слышишь? Что ты последнее написал?

БАБЁНКА. С алкашами сторожу…

СТАРИК. Да это-то не пиши, голова садовая. Эх, милая мамочка. В мыслях я навещаю домик ласковый твой, как живешь ты, родная, сердцу сыну открой… Я служу на границе! Где таежная мгла! Мама, милая мама, как тебя я люблю!

БАБЁНКА. Не складно.

СТАРИК. Молчи!

БАБЁНКА. Что писать?

СТАРИК. Пиши что хочешь, дурень вьетнамский. Всё равно мне. Ну вас. Спать вот лягу. С твоими пельменями не дождаться. Они комком стали. Их шилом теперь есть надо.

Послюнил палец, нарисовал слюнями на стекле крест. Махнул рукой. Пошёл к столу, залез на него, устроился и сразу заснул, захрапел.

МОЛЧАНИЕ.

Бабёнка выключила свет. Сидят за столом с Вьетнамцем в темноте, Девочка на коленях у матери.

БАБЁНКА. Вы на него не обижайтесь. Он воевал, видно, не по правде. Но жалко его. Больной. Жалко его. Заплакал весь вот. Укатайка с ним. И про нас не думайте плохо. Тут мука не играет роли. Тут деньги брали в кассе. Наверно, и сейчас есть. Они деньги раз в неделю сдают инкассатору. Несильно сюда ходят, покупают тут всё. Алкаши — они со своими бутылками и закусками приходят сюда…

МОЛЧАНИЕ.

Бабёнка наклонила голову, и вдруг заснула, прижав к себе Девочку.

Вьетнамец сидит, выпрямив спину. Полумрак. На картине отблески фонаря с улицы.

Вьетнамец встал вдруг, подошёл к картине.

ВЬЕТНАМЕЦ. (Шепотом.) Я шёл по улице, там, где подвальчик, на углу Бажова и Куйбышева, ну, там, где пельменная, знаете эту пристройку в торце пятиэтажки на Бажова, та, которую санэпидемстанция четыре раза закрывала из-за крыс и тараканов, так вот, тот подвальчик, в котором я когда-то стоял в очередях и сдавал пустые бутылки, а потом покупал на вырученные деньги «Беломор» и хлеб. Так вот, я там у пельменной и подвальчика, шел, и солнце было. Я всё время хожу и думаю о чём-то. Так вот. Так вот. И вот у подвальчика у этого подумал вдруг что-то страшное и странное. Потому что вдруг толкнуло в бок, нет, в грудь, или в животе застучало ногами что-то или кто-то. И я тогда я понял, понял вдруг, что внутри меня — живёт маленькое существо. Я не знаю, как оно выглядит, может быть, как маленький котёнок, оно такое крохотное, в клубочек свернувшееся, и главное у него — кожа. Она нежная, бархатистая как у персика, с маленькими крохотными ворсиночками кожа. И она чёрная, чёрная-пречёрная, чёрного цвета, она в темноте росла, не видела солнца и потому не стала белой, и она всегда там будет, вернее, Он — там будет.

МОЛЧАНИЕ.

Я остановился у подвала этого, вздрогнул, испугался, подумал, что я с ума схожу, вздохнул глубже и Оно, ОН, существо это, зашевелилось, потому что я о Нём подумал, а мы с Ним — каждой жилкой, плоть к плоти приросли друг к другу, живём всегда и будем жить.

МОЛЧАНИЕ.

И вот там на улице, возле подвальчика, в котором я бутылки сдавал, и возле пельменной возле этой грязной, я понял вдруг, что это Бог во мне живёт. И когда я плохо, подло, неправильно, нечестно что-то делаю, в него будто иголки, в его чёрную бархатистую кожу вонзаются, ему больно, он плачет, черные слезы бегут, он просыпается, ворочается, а так он спит обычно. И если много сделать плохого ему, ему, да, ему, не себе, а этому маленькому чёрному ребёнку — если много сделать не по-людски, то можно его вообще убить, это маленькое существо, этого черненького человечка с бархатистой кожей. И Он — то царствие небесное, которое в тебе. Он с чёрной кожей, но от Него свет яркий, тот свет — который в тебе. Он — Бог и Он — это ты. Это я.

МОЛЧАНИЕ.