Волхв

– А и впрямь, водица-то твоя что живая, – сказал он, поводя плечами. – Силушку богатырскую чувствую!

Хмурый подхватил Благовею за плечи и высоко подбросил вверх, как ребенка. Поймал женский визг и поставил бережно на землю.

– Ах ты, охальник! – вскричала красная от смущения женщина, но ругаться передумала.

А Хмурый повернулся к старцу и, склоняя голову, сказал:

– Прости меня, волхв, что понапрасну обижал тебя. Вижу теперь ясно, что человек ты хороший, и добро сеешь щедро по земле Русской. Пусть путь твой всегда будет легким и ни в чем не встретишь ты больше преграды. И спасибо тебе от всего сердца.

– И тебе, соколик, спасибо, – устало улыбаясь, проговорил Велегаст. – Но силушку-то понапрасну не трать, ей тоже мера есть на небесах, нельзя ею просто так кидаться-то.

– Не буду, – покорно пробасил Хмурый и, вдруг что-то вспомнив, добавил: – А за что спасибо-то?

– За науку, – упираясь в посох, обернулся волхв. – Ты ведь меня тоже кое-чему научил.

– Это я-то? – почесал затылок стражник. – Это чему же?

Но ему уже никто не ответил, Велегаст шел решительно дальше, к каменной стене княжеского замка, видневшегося на невысоком холме посреди города.

Ворон остановил коня и вновь повернулся к врагу. Теперь он, как никогда, понимал, что чувствовал Богорад в поединке со Зверем. Смерть, казалось, стояла рядом и щупала его сердце костлявыми пальцами, прикидывая: стоит ли именно сейчас раздавить его, как мышонка.

– Эй, урус! – закричал хазарин, крутанув в руке саблю. – Пришло время умирать. Я устал тебя уговаривать. Ты готов к смерти?

Хазарин перестал крутить саблю и стремительным движением выкинул руку с клинком вперед, словно целясь издалека в известную только ему точку смертельного удара, давно и заранее намеченную.

– Русичи не боятся смерти! – хмуро ответил Ворон, бессильно опуская руку с мечом. Из множества мелких ран по ослабевшим мышцам вниз устремились тонкие ниточки крови, делая рукоять меча липкой. – Только дай мне сказать последнее слово Светлым Богам, чтоб душа моя не заблудилась на пути в Священный Ирий.

– Говори, если это недолго, – расщедрился хазарин. – Смерть умеет ждать.

Ворон поднял меч и прошептал молитву Сварогу, но облегчения на сердце не почувствовал. То ли нельзя было так часто докучать Высшим Силам, то ли Создатель был занят другим, более важным делом и слова смертных до него не долетали. Тогда разведчик вспомнил Родомысла, великого бога мудрости и добрых советов. Где-то на дне переметной сумы лежала бронзовая фигурка человека, державшего в левой руке щит и копье, а правая рука указательным перстом упиралась в лоб. Этот маленький идол достался Ворону от матери, которая учила его, что это изображение самого Родомысла и что в трудную минуту, когда, кажется, нет спасения, нет никакого выхода из беды, этот бог никогда не оставит тебя добрым советом и всегда укажет верный путь. Он помнил, как пару раз мать, поставив перед собой идола, зажигала вкруг него свечи, клала дары и читала молитвы, но он не помнил тех слов, да и не мог начать сейчас поиски бронзовой фигурки в переметной суме. Поэтому Ворон, полагаясь на внутренне чутье, сам принял позу древнего бога, заменив копье мечом, а молитву – простыми словами одинокого воина.

– Научи меня, о великий Родомысл, как победить врага, пошли мне мудрость предков и разум Светлых Богов, – быстро прошептал разведчик с закрытыми глазами. Потом поднял измазанную своей кровью ладонь к небу, может, вместо положенной требы или надеясь, что именно туда положит Бог нужный совет, и, снова сжав кулак, уперся указательным пальцем в лоб, как это делал сам Родомысл на бронзовой фигурке. Через секунду он открыл глаза и увидел, что сидит, как прежде, на коне и держит в левой руке и щит и меч, подражая великому богу, а перед ним все тот же страшный враг. Ничего не изменилось, но мысль сверкнула в его глазах подобно искре, возвращая измученному телу надежду и силы.

– Русь! Русь! – яростно выкрикнул Ворон боевой клич и, перехватив меч в правую руку, помчался на врага, бешено махая клинком из стороны в сторону.

Но хазарина нисколько не смутили ни крики, ни бешеный вид противника. Он даже не двинулся с места, а только поднял руку с саблей, развернув клинок лезвием вверх и острием навстречу русскому воину. Он знал наперед все, что сделает Ворон, он изучил своего противника вдоль и поперек и потому готовил ему один-единственный смертельный и точный удар, от которого не может уйти ни один русский мечник. И потому он так спокоен и уверен в себе, и кровь не стучит в его виски сумасшедшей пляской яростной сечи, ибо он достиг вершин в искусстве убивать, и чувства давно уступили место холодному расчету и любованию изяществу и точности ударов. Один из своих великих ударов он сотворит сейчас, одним ловким движением вонзив клинок в горло за ворот кольчуги. Он хорошо знает, что рус машет мечом, чтобы отвлечь его внимание, приучить противника к горизонтальным движениям клинка. Он смеется внутри себя наивности этого приема и точно знает, что русский мечник ударит сверху. Именно при таком ударе меч набирает наивысшую силу и может промять защиту легкой сабли. Но хазарин не боится любого удара меча, он знает, как отвести его в сторону, погасить страшную силу удара – заставив клинок скользить в другую сторону. Все будет так, как ему надо, и он в этом уверен точно.

Ворон доскакал до врага и резко остановился, подняв коня на дыбы. Как и ожидал хазарин, русский меч взвился вверх, стремясь, подобно соколу, ринуться с высоты вниз, поражая цель, и хазарская сабля метнулась навстречу мечу, поднимая острие и подставляя под удар свою изогнутую блестящую спину. Но удара не последовало; меч – едва не коснувшись дрожащего от предвкушения хищного сабельного тела, вдруг почти вертикально, рукоятью вниз, вырвался из правой руки Ворона и, казалось, устремился к истоптанной горячей земле. Но это только казалось, ибо левая рука разведчика, бросив ремень щита, уже ловила рукоять меча, а правая рука ухватилась за запястье хазарина, не давая сабле сделать свой выпад. Еще мгновение, и русский клинок ударил врага в подмышку, где расходились полосы кожаной брони. Хазарин пронзительно вскрикнул и рухнул спиной на круп своего коня. Лицо его сделалось мертвенно-бледным, и тонкая змейка крови выползла с уголка почерневших губ. Глаза расширились то ли удивлением, то ли испугом и застыли с напряженным ужасом на кровавом блеске занесенного над ними русского меча.

– Убей, что же ты ждешь? – прохрипел хазарин сквозь пузыри кровавой пены, вулканом вскипавшей где-то внутри него и рвавшейся наружу сквозь перекошенный судорогой рот.

Ворон и сам не знал, чего же он ждет, но его рука застыла, не в силах нанести последний удар, чтобы зачеркнуть ненужную жизнь ненавистного врага и продолжить свою. Закон, по которому жила и дышала вся дикая степь, давал осечку. Непонятная сила подавляла древний инстинкт выживания, не оставляя никаких на то пояснений. Несколько часов назад он безжалостно убивал и добивал врагов, да и вообще не знал, что такое жалость, но сейчас что-то остановило его уже занесенный клинок.

– Боги не хотят твоей смерти, – выдохнул Ворон сквозь все еще кипевшую ярость и опустил меч.

Хазарин с ненавистью посмотрел на него, но ничего не сказал. Рана была почти смертельная, и не добить врага значило обречь его на тяжкие страдания медленной и мучительной смерти. Каждый воин прекрасно знал это, и недаром кинжал, которым добивали врага, называли оружием милосердия.

– Если ты хочешь смерти, – отвечая ненавидящему взгляду, вновь заговорил разведчик, успокоив собственную злость, – так у тебя есть верные слуги, они помогут тебе сделать этот выбор. Но мой бог не желает, чтоб я убивал тебя. Ему нужна твоя жизнь, и только это останавливает меня.

Серые, совсем не хазарские глаза посмотрели сквозь туман предсмертной пелены с обреченным равнодушием.

– Прочь, уйди прочь! – выдавили сквозь кровавую пену бледные губы.

– Я не люблю мучить врагов, хазарин! – продолжал Ворон. – Я их люблю убивать во славу Светлых Богов, но теперь они насытились твоей кровью и хотят подарить тебе жизнь. Зачем им это нужно, я не знаю, может, они хотят тебя заставить служить им, как ты хотел заставить меня служить тебе. Не знаю зачем, но ты будешь жить, хазарин!

Разведчик махнул рукой слугам поверженного врага, чтоб они подъехали ближе, и уже было собирался продолжить свой путь, как вдруг вспомнил.

– По законам поединка, хазарин, – заговорил безжалостный воин, – твой конь и твое оружие принадлежат теперь мне. Боги не дали мне убить тебя, но жизнь твоя должна быть оплачена данью.

Гримаса мучительной боли и ненависти снова исказила мертвенно-бледное лицо. Хазарин махнул одному из своих слуг нагнуться поближе и шепнул ему пару слов на своем языке, по-хазарски. Тот приблизился к Ворону и, протягивая саблю, заговорил на ломаном русском языке:

– Повелитель очен просить тебя оставать ему его конь и щит, он взамен дает свой слугу на другой конь.

– Это тебя, что ли? – изумился разведчик.

– Меня, – ткнул себя в грудь парламентер. – Повелитель очен любить свой конь, а щит его несет знак рода.

Ворон посмотрел вначале на хазарина и потом на дареного слугу. Щит врага и впрямь украшали какие-то затейливые знаки, а слуга был худощав, молод и держал на руке сокола.

– Это что ж, и с соколом в придачу?

– Сокол мой птица! – обиделся вдруг слуга. – Я служить тебе, сокол служить мене.

– А почему тебя? – чувствуя какой-то подвох, не унимался с расспросами Ворон.

– Я служить повелителю недавно, другой служить давно – его жаль отдать.

Другой – здоровенный детина с рункой в руках, пожалуй, и самому Ворону казался менее предпочтительной заменой. Такой ударит в спину и глазом не моргнет. Прирежет где-нибудь на привале и привезет твою голову прежнему хозяину за хорошую награду.

Разведчик протянул руку за хазарской саблей. Что ему сразу бросилось в глаза – так это необычная форма клинка. У хазар обычно были сабли персидского типа с сильным изгибом и без елмани[20], а эта, почти прямая, начинала изгибаться только у острия и имела сильно выраженную елмань. Словно в ней угадывались очертания совсем другого оружия и ее ковали не саму по себе, а выделывали из отслужившего свой век старого меча.

«Такая штучка рубанет, пожалуй, не хуже любого меча», – мелькнула мысль и робко отступила перед любованием благородной красотой искусно сделанного оружия. Воистину было чем восторгаться; клинок нежно искрился булатным узором. Этот мутноватый блеск завораживал и притягивал к себе, доставляя настоящему воину истинное наслаждение.

«Восхитительная вещь», – подумал он, и тут его взгляд упал на гарду. Около крестовины на клинке виднелось хорошо знакомое клеймо; два концентрических круга с крестом посередине. Поднес саблю ближе к глазам и различил мелкие буквы «ВОИНЯ».

Таких совпадений не бывает. Но Ворон, стараясь не выдать охватившее его сильное волнение, бросил небрежные слова дареному слуге:

– Спроси-ка, друг, где такой клинок отковали?

Дареный повернулся к другому слуге, который, сняв с коня раненого хозяина и бережно уложив его на собственный плащ, пытался осторожно расстегнуть залитые кровью застежки одежды. Злобно ругаясь, тот после короткой словесной перепалки все-таки что-то рассказал, и Дареный радостно доложил:

– Из Итиля повелитель привез, тама кузнец кароший есть, он ковать саблю только под его рука.

Сокол, сидящий на рукавице Дареного, наклонил голову, прислушиваясь к словам хозяина, и, приподняв крылья, вновь медленно опустил их.

– Повелителя очень иметь надежду, што рус не будет бояться взять вместо конь и щит слугу, – продолжал Дареный. – Он говорит, что рус есть кароший и храбрый люди.

– Ладно, – мрачно сказал Ворон, чувствуя, что делает что-то не то, но не может уйти с неверного пути. – Пусть будет так.

Разведчик приказал приобретенному таким странным способом слуге собирать коней и переправляться на другой берег, а сам подъехал к лежащему на земле врагу:

– Ты, хазарин, хотел знать мое имя, хотел знать, у кого отберешь честь и воинскую славу. Так знай, что твою славу забрал Ворон, витязь из Белой Вежи, – он помедлил немного и, поворачивая коня, бросил небрежно: – А мне имя твое ни к чему, вы все мне на одно лицо будете.

Он направил коня к переправе, и уже в спину до него долетел крик:

– Господин говорит, что в следующий раз убьет тебя, Ворон.

«Какой он будет, этот следующий раз, знают только боги», – подумал витязь, махнув пару раз отвоеванной саблей. Он уже давно подумывал над тем, чтобы заменить тяжелый дедовский меч более легким и вертким клинком, но, как и многие воины, был суеверен и верил в магическую силу священного оружия предков. Ему всегда удавалось побеждать и хазар, и печенегов, но последний бой показал, что он дошел до предела совершенствования мастерства владения мечом и что дальше, за этим пределом, безраздельно господствовала сабля. Знак Сварога на ее клинке и до боли знакомое имя словно подтолкнули его мысли вперед, и он переступил незримую черту гордости и упрямства, не позволявшую признать оружие врага более совершенным. Теперь сама судьба вынуждала его сделать такой выбор, ибо второй раз подобного хазарина его меч едва ли одолеет.

Ворон еще раз любовно осмотрел отвоеванный клинок и осторожно опустил его в колчан. По законам поединка поверженный, но не убитый враг, отдав свое оружие, оставлял себе ножны как залог сохранения своей жизни. Если он хранил пустые ножны, то он надеялся на победу в повторном поединке, когда он потребует вернуть свое оружие и сам возьмет оружие врага. Победа, сохранявшая побежденному жизнь, очень высоко ценилась среди витязей, ибо красноречиво говорила о высоком мастерстве точного удара и щедрости подарить жизнь врагу, которая была позволительна только уверенному в себе воину. Разведчик это хорошо знал и уже предчувствовал, как он с гордостью покажет этот клинок в Белой Веже, где на него после победы над Зверем смотрели хоть и с завистью, но презрительно. Теперь-то он докажет остальным, что он такой же витязь, ничуть не хуже остальных, а не просто огнищанин[21], убивающий хазар.

Он вспомнил синие глаза воеводской дочки, смотревшие на него из-за кольчужного плеча своего отца. Уж теперь-то, когда в его руках будет такой клинок и только благодаря ему придет помощь и спасение всему городу, они смогут открыто подойти друг к другу. Уже теперь-то ничто не помешает ему взять свою Русану за руки и смотреть в ее бездонные очи, никого не таясь. Ворон помечтал еще немного о том, как будет свататься и какие красивые венки сплетет на свадебный обряд его красавица невеста. Он совсем забыл про свои раны, про то, что кровь неумолимо покидает его тело и что сам он выглядит немногим лучше своего поверженного врага. Сила, наполнившая его в момент победы, в момент, когда он увидел упавшего врага, теперь постепенно таяла, и раны, которые он прежде не замечал, все сильней жгли его плоть.

И все же здесь, на этом берегу, он не хотел останавливаться для перевязки ран. В любой момент могли появиться другие хазары и своими длинными стрелами превратить переправу в полный кошмар. Поэтому Ворон пришпорил коня и заторопился догонять Дареного, который в сотне шагов от места поединка уже готовился к переправе, осторожно пробуя зыбкую прибрежную почву. Следом за ним на длинном поводу боязливо брели все захваченные у хазар кони. Разведчик настиг их уже почти у самой воды и на ходу выхватил из переметной сумы саблю убитого еще утром хазарина. Ее рукоять, обмотанная ремешком, торчала из-под закрывавшей суму полы, словно возмущалась недостойным с ней обращением. Эта сабля была в ножнах, и он повесил ее рядом с мечом на боку. Вот в таком чудесном обличье, весь увешанный смертоносными клинками, Ворон и вступил в мутные воды Кугоеи.

Река оказалась мелкой, волны едва касались седла, пенясь и вскипая у лошадиных боков пузырями, которые крутились в крохотных водоворотах и вереницей уплывали вниз по течению. Илистое дно с предательской легкостью проминалось под лошадиным копытом, но неохотно отпускало увязшие ноги. Кони двигались с трудом, всхрапывая и нервничая. «Будь река поглубже, так легче было бы плыть», – подумал разведчик, чувствуя, как конь под ним выбивается из сил. Он уже хотел было покинуть седло, видя, как его скакун, почти не продвигаясь вперед, месит под водой липкую грязь чуть ли не на одном месте. Но неожиданно конь нащупал копытом что-то твердое и, заржав, вырвался на небольшую песчаную отмель. Здесь вода едва достигала брюха животного и была середина реки. Ворон остановился, наблюдая, как Дареный, даже с виду куда более легкий седок, не выпуская повода ведомых коней, нащупывает дальнейший путь на другой берег.

– Ты умрешь, рус! – долетел крик слуги побежденного хазарина.

Разведчик хотел было обернуться, но вдруг подумал, что, может быть, именно для этого и кричит вражина. Он внимательно посмотрел на заросли тростника, стоявшие стеной на теперь уже близком другом берегу, но ничего не заметил. И все же безотчетное напряжение не покидало его, ноющее сердце подсказывало ему, что его бой с врагами на этом пятачке земли еще не окончен.

Конь чуть отдышался, и Ворон двинулся дальше, размышляя над странным предчувствием. Он почти был уверен, что ему не мерещится чей-то пристальный взгляд, и на всякий случай передвинул лук и колчан поближе, под правую руку. Но вот река осталась позади, а ничего не случилось. Продрались через тростник, и снова ничего.

Ворон понемногу успокоился, решив, что его подозрительность происходит от сильного напряжения, оставшегося от поединка с хазарином. Изредка оборачиваясь и поглядывая на оставшуюся за спиной стену тростника, он не спеша поскакал дальше. Когда тростник остался позади на расстоянии полета стрелы, разведчик окончательно избавился от подозрительности и стал подумывать о привале и перевязке ран. Но вдруг на земле, прямо перед его конем, что-то блеснуло. Он машинально нагнулся вперед, пытаясь разглядеть странную вещь, и в этот момент над его головой тонко свистнула стрела.

То, что произошло дальше, он едва ли смог бы повторить потом снова, но тогда в одно мгновение в его руке оказался лук. В следующий миг его стрела, трепеща от ярости, летела почти наугад в мелькнувшую среди ивовых кустов тень.

Вскрик, сдавленный и мучительный, как кричат только с насквозь пробитой грудью, показал, что стрела нашла средь ивовых веток достойную цель. Ворон услышал этот крик, и слабая улыбка промелькнула на его побледневшем лице.

– Достань-ка мне его оттуда, – бросил он Дареному, не сводя глаз с редкой поросли ивовых веток.

Слуга выхватил из-за пояса кинжал и осторожно двинулся к кустам. Вскоре он уже тащил оттуда истекающего кровью хазарина с торчащей наискось из груди стрелой. Сокол, пересаженный на плечо хозяина, беспокойно клекотал, чувствуя запах крови.

– Что ж это, тебе его совсем не жаль? – пристально разглядывая лицо Дареного, спросил Ворон.

– Моя не есть хазарин, – опять обиженно отвечал слуга. – Моя касог. Моя был охотник и жил в горах, но повелитель примучил меня служить хазар.

– Хорошо! – сказал разведчик. – Тогда тебе не годится быть холопом. Как доедем до границы, отпущу тебя в твои горы дальше охотиться.

Ворон договорил последние слова и без чувств повалился на гриву коня. Сказалась потеря крови и невероятное напряжение почти непрерывного боя в течение многих часов. Когда он открыл глаза, то увидел себя лежащим на земле. Все его бесчисленные раны были уже бережно перевязаны чистыми тряпицами. Дареный, придерживая ему голову, пытался напоить его кумысом.

– Надо дальше скакать, – быстро затараторил слуга, увидев, что бесчувственное тело открыло глаза. – Облава будет. Повелитель послать много воинов ловить тебя. Вставай-ка, шибко скакать надо скоро, скоро.

– Вот как? – удивился Ворон. – А я думал, ты меня где-нибудь на привале зарежешь.

Дареный потемнел лицом:

– Моя должен был убить, повелитель много обещал за твой голова. Однако вставай же, скакать надо.

Ворон отпил кисловатой, приятно щиплющей язык жидкости. Шум в голове понемногу утих, и дышать стало легче. Он сделал еще пару глотков и попытался встать. Дареный суетился рядом, подталкивая здоровенного детину и испуганно приговаривая под тревожный клекот своей птицы:

– Вставай же скорее, вставай!

Наконец разведчик, пошатываясь, встал на ноги и ухватился за седло.

– Еще кумыса пей, – подставляя свое плечо хлопотал Дареный. – Силу вернет, здоровье вернет. Торопиться надо.

– Нет, спасибо, друг, – ответил Ворон. – У меня на этот случай есть средство куда посильней.

Он дотянулся до переметной сумы, где лежал небольшой берестяной туесок, наполненный густой смесью меда с порошком корней ятрышника. Ковырнул ножом тягучую мякоть и стал ее медленно рассасывать, проглатывая истекающий на язык нектар. Через минуту лицо его порозовело, а еще через минуту он уже сидел в седле.

– Я знаю путь по степь, чтоб погоню уйти, – подлетел к нему на своем коне Дареный.

– Веди! – махнул рукой Ворон, как-то вдруг поверив и доверившись этому совершенно неизвестному человеку.

Касог сверкнул черными глазами и, по-ястребиному согнувшись в седле, помчался вперед. Табунок захваченных коней потянулся за ним следом, и позади всех, передернув еще не вполне послушными плечами, поскакал разведчик. Ветер растрепал его рыжеватые от солнца волосы, растер горячими сухими ладонями все еще бледные щеки, наполнил легкие запахами медовых трав и, резанув глаза своей мягкой невидимой плетью, заставил воина вздохнуть глубже, распрямить спину, поднять к небу обессиленные руки. И губы Ворона сами собой забормотали древние слова старинной воинской песни. В такт рокота копыт они рождались словно сами собой из ветра, из лязга железа и хлещущей по нему метелки жестких волос конской гривы, из бьющей по руке окровавленной ткани и жгучей боли растревоженной раны.

Льет от сумеречной дали Отблеск стали, отблеск стали. Темный лес мое копье, Эта ночь – мое жилье, А постель – медовый луг, Черный ворон брат и друг. Я не проклят, не забыт, Я средь битвы не убит. Но душа моя пропала От змеиного, от жала, В меня злая кровь вошла. Ах, зачем же ты нашла, Стрела вражья, белу грудь? Взгляд последний не забудь, С алых губ кровава пена. Ах ты, черная измена! И теперь я сам не свой, Моя песня – лютый бой, И милее нежных рук Рукоять меча да лук. Ах ты, мать-земля, прости, Но другого нет пути: Вражью кровь я должен лить, А иначе мне не жить… Как с под сумеречной дали Мне в глаза был отблеск стали. Погадай мне наперед, Когда смерть меня найдет…

Ворон допел свою песню, и мир вокруг неуловимо изменился. Небо незаметно наполнило измученное тело разведчика новой силой, готовя своего воина к грядущим битвам. Он видел текущие к нему отовсюду прозрачные ручейки энергии и озирался вокруг, не веря своим глазам. Мир щедро делился с ним своей силой, и никогда раньше у него такое не получалось. Много раз прежде его учитель Богорад, обучая его русскому боевому искусству «Собор», говорил, что главное умение – это правильная последовательность движений и слов, чтобы найти путь к небесной силе, источник которой неисчерпаем. Но он никогда не мог найти этот путь. И вот теперь он, наконец, осознал древнюю науку и мысленно поклонился своему учителю. И едва он сделал это, как над горизонтом мелькнуло белое облачко, словно взмах руки далекого родного человека.

Глава 4

Тайна волхва

Велегаст торопливо шел по пыльной улице Тмутаракани. Растертая множеством ног и горячим солнцем в желтоватый земляной пепел, пыль словно ждала прикосновения к себе, чтобы взметнуть множество фонтанов сухой грязи или поднять еще выше оставшиеся после них густые облачка мути.

«Наверное, это единственный город на Руси, где нет мостовых», – раздраженно подумал мудрец, оглядываясь на своего спутника, бредущего за ним в пылевом тумане.

Еще в юности, будучи послушником у волхвов, он вынужден был много ходить по разным городам, капищам и храмам, которые были связаны в одну живую великую цепь, обращенную к Богу. И, насмотревшись на множество мест, так привык к деревянным мостовым даже в маленьких городках, что теперь был неприятно удивлен их отсутствием в собственном родном городе. Впрочем, вскоре Велегаст нашел этому объяснение, вспомнив, что с лесом здесь всегда были трудности, а камень на Руси не очень любили.

Улица, изогнувшись, сделала крутой поворот, притираясь к подножию небольшого холма, по склонам которого сбегали белые хатки с тростниковыми крышами. У волхва екнуло сердце, он почти был уверен, что нашел дом, в котором родился.

За невысоким плетнем виднелись причудливые кроны двух высоких вишен, раскидавших свои ветки с багряными ягодами по серой спине странно изогнутой крыши. Она, поднятая над дорогой крутым плечом холма и оторванная от земли белизной стен, словно перевернутая кверху дном тростниковая лодка, которая все еще пыталась плыть в небесную синеву, вырываясь из зеленых сетей поникших вишневых веток, спутанных неумелыми руками бестолковой древесной пряхи. Велегаст усмехнулся, глядя счастливыми глазами на неподражаемый изгиб крыши. Уж он-то знал, что это кривой дуб, срубленный его отцом далеко отсюда, на склоне Медвежьей горы. Там, на ее вершине, находилось святилище Велеса, и могучий Бог приходил туда отдохнуть и послушать людей. Когда он поднимался в гору, то рука его опиралась на кроны деревьев, сгибая их страшной силой навечно. Такие деревья, отмеченные рукой самого Велеса, должны были приносить в дом достаток и счастье.

«Достаток и счастье», – вспомнил Велегаст немудреную формулу той далекой, почти позабытой жизни. Ни богатства и роскоши, ни власти или злата, а любви и здоровых детей – вот чего хотели построившие этот дом люди. Созданный из глины и сухой травы – плоть от плоти земли-матушки, как выросший сам собой белый грибок.

Сердце волхва забилось раненой птицей, он прислонился к плетню, не веря своим глазам. Словно увидел себя в прошлом: на плоском камне под вишней стоял белобрысый мальчишка, и женщина поливала его из кувшина водой. Точно так же он тоже когда-то стоял на этом же камне, и добрые руки матушки смывали с него въедливую пыль.

Только этот мальчишка оставался таким же, как сам Велегаст в детстве, лишь одну секунду, а в следующий миг уже начал нетерпеливо дергать руками, вертеть головой и извиваться всем туловищем. При этом ноги его словно сами собой приплясывали на плоском камне. Волхв присмотрелся и увидел, что женщина крепко держит мальчишку одной рукой, а другой то поливает водой, то сгоняет эту воду ласковыми длинными движениями маленькой женской ладони сверху вниз.

– Стой, Торопка, не вертись, – долетел ее певучий голос. – Осталось совсем немного, ну же потерпи. Не то я тебя накажу!

Угроза наказания только подлила масла в огонь, мальчишка резко присел и, крутанувшись юлой, вырвался из материнских рук.

– Стой, негодник! – рассердилась женщина. – Вот погоди, попросишь ты у меня поесть, ничего не получишь!

– А я и сам прокормлюсь! – задорно рассмеялся мальчишка и, высоко подпрыгнув, сорвал с вишни пару темно-красных ягод. Одну ягоду он быстро отправил в рот и, громко причмокивая, смотрел гордо и победоносно на свою мать, а второй крутил над головой, как маленьким флагом. – Ой как вкусно! Вкусно-превкусно!