Волхв

Хазарин не спеша достал из седельной сумки кожаную безрукавку с наплечинами. Множество полос толстой кожи были свернуты и пришиты рядами по всей безрукавке, образуя надежный доспех. Такая кожа, сминаясь, пружинит под ударом, и разрубить ее очень трудно.

– Как тебя звать, воин? – застегивая ремни безрукавки, вполне дружелюбно поинтересовался хазарин.

– Какая тебе разница, – хмуро брякнул Ворон. – Давай начнем поскорей, мне тут некогда лясы точить.

– Судя по тому, что ты ведешь за собой столько оседланных коней, – прищурив хитрые глаза, невозмутимо продолжал хазарин, – ты не простой воин, и эти пустые седла еще помнят убитых тобой всадников. Это твоя доблесть и слава. Я хочу, чтоб ты отдал эту славу мне, когда мой клинок сразит тебя.

– Я тебе ничего не дам, кроме смерти! – обозлился Ворон.

– Зачем смерть? – опять рассмеялся хазарин. – Я могу победить тебя, даже не убив, и тогда ты станешь моим слугой и будешь мне служить, как эти, – он кивнул на двух своих спутников, – пока я тебя не отпущу.

– Поединок насмерть! – выкрикнул русский витязь, выхватывая меч.

– Как скажешь, – усмехнулся хазарин, потянув длинную саблю из ножен. В том, как он вынул клинок, подцепив головку черена оттопыренным мизинцем на совершенно расслабленной, мягкой кисти, чувствовался искусный поединщик. Зажатая в кольце трех пальцев сабля легко крутанулась в его руке сначала в одну, потом в другую сторону, нарисовав в воздухе восьмерку. Воин при этом, казалось, почти ничего не делал, лишь едва заметно двигалась кисть.

Ворон в ответ нарисовал такую же восьмерку и не спеша поскакал навстречу хазарину. Конная сшибка на мечах или саблях не нуждалась в скорости для таранного удара копьем, и потому поединщики, играя клинками, словно нехотя сближались. Хазарин сорвал притороченный к седлу кожаный щит с железным умбоном, от которого крестом расходились широкие полосы стальных накладок, и быстро перехватил его в левую руку. Разведчик тоже закрылся щитом и, привстав на стременах, поскакал чуть быстрее, вращая меч над головой. Такая посадка давала преимущество при ударе мечом. Клинок при этом падал на врага сверху, заставляя его отклоняться назад, терять подвижность, делая более уязвимым. Но в то же время при такой атаке мечнику трудно было защитить свои ноги и удержать равновесие в случае резких движений коня. Вот этим и воспользовался хазарин. Когда кони почти сблизились и оставался всего лишь один шаг до удара стали о сталь, хазарин внезапно резко выгнулся вперед и, прикрываясь щитом, коротко и хлестко махнул саблей. Ворон знал этот выпад и, заранее предвидев его, хотел поймать хазарина на этом движении. Но враг оказался слишком проворен и ударил чуть раньше, чем разведчик ожидал. Почти у самой ноги Ворон остановил лезвие сабли своим клинком, и, продолжая начатый мах, хотел отбросить вражью сталь тяжелым мечом. Но не тут-то было; кисть хазарина моментально размякла, а сабля, как гибкий прутик, прогнулась лишь острием, готовая в любой момент распрямиться и, сорвав свой конец с дола меча, нанести новый удар. Разведчик едва успел опустить щит, как сабля опять хлестнула в ту же точку, а его меч прочертил в воздухе дугу, расходуя понапрасну страшную силу удара. Теперь всадники почти соприкасались стременами, и сабля, прижатая щитом, оказалась внизу, а меч на вымахе вылетел вверх. Не останавливая движения клинка, Ворон рубанул сверху вниз, но, моментально оценив искусство своего противника, подкрутил кистью меч, словно рисуя его острием дугу к правому боку врага. Это был его хитрейший прием, который работал всегда безошибочно. Он открыто изображал рукой прямой удар сверху, заставляя врага закрывать корпус щитом, а кисть в этот момент неожиданно докручивала острие быстрым движением в правое бедро, куда щит не доставал и где доспех обычно имел разрез для удобства ношения. Это было одно из самых уязвимых мест любого воина. Но хазарин не попался на эту уловку, сам, видно, ею пользовался. Его глаза, не отрываясь, следили за каждым движением меча, и щит вовремя дернулся вниз, упреждая удар клинка. Ворон увидел краем глаза, что прием его не проходит, когда рука с мечом еще не завершила свой мах сверху вниз. Кисть же уже развернула клинок острием вниз, там же и оказался щит хазарина, прикрыв правый бок, но открыв его лицо и плечи. Тогда Ворон ослабил хватку меча и ударил хазарина в лицо железным навершием рукоятки. Голова врага мотнулась назад и в тот же миг всадники разминулись. Разведчик, продолжая удар, подправил движение рукояти меча резко вверх, чтоб оттуда быстрым махом назад добить оглушенного хазарина. Но в то же мгновение ощутил сильнейший удар по спине. Любимый прием сабельщиков – удар вдогон чуть не стоил Ворону жизни. Нагнись он в этот момент, и не спасла бы даже кольчуга – удар стального клинка ломает спинной позвонок, как скорлупу ореха. Еще секунда – и воины окончательно разъехались. Хазарин вытирал с лица кровь, Ворон шевелил лопатками ноющей от боли спины.

– Ты, урус, очень хороший воин, – теперь уже без смеха продолжал балагурить хазарин. – Жаль будет тебя убивать.

– Ты лучше себя пожалей! – огрызнулся Ворон и снова поскакал навстречу врагу.

Вновь завертелась круговерть мелькающих клинков. С ноющим звоном сталь билась о сталь, тяжко и гулко сыпались удары в щиты. И опять всадники разошлись, и никто не смог одержать победу.

– Эй, урус, я узнал все твои удары! – скаля зубы, опять кричал хазарин. – Теперь я буду медленно убивать тебя, чтобы ты по капле терял свою жизнь и молил меня о пощаде.

Кочевник поднял вверх руки со щитом и с саблей, раскинув их, как крылья, словно хотел вместить в себя горячий степной ветер и силу неведомых темных богов.

– Ты умрешь, урус! – выдохнул хазарин, опуская руки. – Но для начала я отквитаю тебе твой дерзкий удар по лицу.

Всадники снова схлестнулись. Клинки стремительно летали, сверкая на солнце и выписывая совершенно немыслимые кренделя. Наконец воины разъехались, и по щеке Ворона из короткого косого пореза горячими каплями сочилась алая кровь. Он быстро развернул коня и снова бросился в бой, но, когда неудержимый скок коней опять развел поединщиков, на его руке, ниже локтя, там, где кончался рукав кольчуги, кровоточила неглубокая, но длинная резаная рана от острия сабли.

Ворон снова и снова скакал на врага, но каждый раз получал новую рану, а хазарин только смеялся и балагурил, уговаривая противника сдаться:

– Десять лет службы мне или смерть, храбрый урус. Неужели ты так любишь смерть? Я отучу тебя любить смерть, теперь твои раны будут сильнее и глубже, чтобы ты чувствовал, как жизнь покидает тебя.

Разведчик остановил коня, перевести дух и собраться с мыслями. Он понимал, что бьется в западне, что хитрый хазарин вынуждает его совершать ошибки, зная все его удары наперед и зная еще больше всяких приемов, чем он. Но самое скверное было то, что Ворон, перенимавший обычно с лету все уловки врага, ничего не мог взять из ударов своего страшного противника. Его меч был вдвое тяжелей и не мог учиться легким сабельным ударам кривого клинка, проскальзывающего всюду, словно змеиное жало. Но русский витязь просто не имел права умирать, он должен был одолеть!

И ведь вначале ему удалось ранить хазарина, ранить, потому что тот не знал такого удара. Значит, должен быть еще один удар, такой, который Ворон пока не знает, но обязательно должен узнать. Может, Великий Сварог пошлет ему это знание…

Когда волхв и его верный отрок вновь подошли к восточным воротам, ручеек женщин, уносивших в кувшинах воду от Перунова ключа, почти иссяк. Последний сосуд, наполненный святой влагой, мерно покачиваясь, не спеша плыл на плече пожилой горожанки. Она усталыми шагами дошла до ворот и остановилась передохнуть, поставив кувшин в припудренную пылью жухлую траву. Едва тяжкая ноша покинула ее плечи, как она, охнув, схватилась за поясницу. Видно, наклоны с тяжестью давались ей с трудом.

– Недуг мучит, – участливо посочувствовал Велегаст, останавливаясь рядом с нею.

– Который год покоя нету, – вздохнула женщина обреченно.

– Что же тебя ваш знахарь не лечит?

– Так нету у нас знахаря уж давно, – печально отвечала горожанка, поправляя на голове выцветший убрус. – Поп его греческий выгнал. Сказал, что тот смущает души людей дьявольскими волховскими зельями. Нам теперь велено по случаю болезней всяких к византийскому лекарю ходить.

– Ну и что ж, этот византиец совсем, что ли, не лечит?

– Кого лечит, а кого и нет; тут не разберешь, – снова охнула женщина. – Поп говорит, что лечение помогает только верующим, что если хворь не проходит, то виновата в этом слабость веры в Христа… А еще этот ихний лекарь больно до золота охоч, так что нам, простым людям, осталось только одно – помирать тихо да мучаться.

– Помирать, говоришь. – Велегаст сердито пристукнул посохом. – Это ты погоди, не такая судьба тебе Макошью дадена.

Услышав про богиню Макошь, женщина встрепенулась и обратила полные страдания глаза на говорившего с ней незнакомца.

– Да ты, никак, волхвом будешь, мил человек? – прошептали ее губы.

– Истинно волхвом, добрая Благовея, – улыбнулся Велегаст.

– Ты знаешь мое истинное имя? – от удивления женщина даже забыла про свою боль. – С тех пор как поп запретил нам русские имена, так почти лет двадцать никто меня так не звал.

– Тот, кто вкусил науку Велеса, знает истинные имена не только всех живущих, как обративших свои очи к луне, но и истинные имена всякой вещи природной или созданной руками человеческими, – отвечал волхв, немигающим взглядом въедаясь в женские глаза. – Мне ведома суть всего сущего и все пути земные, и твой путь, Благовея, тоже.

– Боже мой! – всплеснула руками женщина. – И что же мне, скоро ли помирать?

– Рано тебе о смерти думать. – Велегаст провел рукой по седой бороде. – Ты еще сына мужу подаришь и проживешь немало лет.

– Как сына! – испугалась женщина. – Я же больна, да и стара тоже.

– Лекарство от твоей хвори у тебя в руках, – продолжал волхв. – Оно даст тебе не только избавление от болезни, но и вернет силы и молодость.

– Ты смеешься надо мной, незнакомец! – вскричала сердито Благовея. – Нет у меня никакого лекарства.

Стражники у ворот, сомлевшие от солнца и лениво, вполуха слушавшие разговор, вдруг встрепенулись от резкого, обиженного голоса горожанки. Скрипнули их сапоги, принимая на себя вес оторванных от насиженного места тел. Опираясь на копья, воины сделали пару шагов.

– Ты что ж это наших жен обижаешь?! – прогремел грозный голос, не предвещавший ничего хорошего. – Назвался знахарем, а сам что творишь?!

– Вот ты, – Велегаст ткнул пальцем в уже знакомого высокого молодого воина, – пронзишь мое сердце копьем, если здесь и сейчас же эта женщина не излечится от своего недуга.

Не ожидавшие такого поворота воины замолчали, замолчала и растерянная Благовея.

– Лекарство твое у тебя в кувшине, – продолжал волхв, поворачиваясь к женщине.

– Но там же вода, – недоумевала она.

– Да, это вода.

– Какое же это лекарство? – опять начала сердиться Благовея. – Я же ее каждый день пью и…

– Знаешь ли ты, – перебил ее Велегаст, – что родник, где ты берешь воду, священный?

– Слышала, что священный, толку-то что…

– Толку нет потому, что твоя душа как закрытый дом, в который не может войти священная сила Перунова ключа, – терпеливо объяснял волхв, доставая из складок одежды легкий берестяной ковшик. – Темные слова черного волхва запечатали твою душу от лучей животворных отца небесного Сварога. Чужая вера отвратила тебя от благотворного источника. Символ смерти наложили на тебя, дабы не слышала ты гласа Белобога, не видела света Даждьбога. Но тебя, как дитя Светлых Богов, я могу освободить от заклятья Тьмы, от паутины искусных слов из черной книги, которая сковала твой ум, не давая ему вспомнить великую Матерь Сва и Священные Законы Прави.

– Да ты никак колдовать вздумал? – оборвал его хмурый воин, увидев, как старец водит посохом около женщины. – У нас за это на кол сажают.

– Если ты меня хочешь убить, то убей сейчас! – Велегаст обратил на стража свои страшные глаза. – Пронзи мое сердце своим копьем, но никогда не смей называть колдовством знания, данные нам самим Сварогом!

Воин отступил, прикусив язык, вспомнил, наверное, древнюю мудрость, что спорить со стариками и женщинами – все равно что с зимним ветром бодаться – толку никакого, а нос и уши надерет. А волхв тем временем дочитал свое заклинание: «Крест на крест, свет на тьму, с души Благовеи зло изыму, заверну его в глины липучей ком, глубоко под землей теперь его дом».

Потом наклонился к кувшину и протянул женщине берестяной ковшик, полный воды. Иссохшая береста пропускала редкие капли, и они падали в пыль, разбиваясь на мелкие тусклые бусинки, которые, немного прокатившись по земле, превращались в мокрые пятнышки.

– Испей из Перунова ключа, – сказал Велегаст, – и через каждый глоток повторишь такие слова: «Сила небесная, сила земная, сойдись воедино, будь водица святая, Перуновой дланью сбит камня замок, чтоб родник животворный Благовее помог».

Женщина приняла ковшик и недоверчиво покосилась на стражников, словно спрашивая их, пить или не пить.

– Пей, не бойся, – хохотнул молодой воин. – Если что не так, мы этого волхва тут же на копья взденем.

Велегаст не ответил на дерзкие слова, он был весь поглощен созерцанием женщины, пытаясь своим взглядом усилить воздействие чудесной влаги. Наконец Благовея сделала глоток и зашептала слова, потом еще и еще. Щеки ее порозовели, глаза засияли, и, когда она выпила почти все, ее было просто не узнать.

– Стой, – волхв взял ее за руку, не давая все выпить до дна. – Подставляй ладошки.

Остатки воды он вылил женщине в руки и приказал омыть лоб и глаза. Когда все было закончено, воины, стоявшие рядом и видевшие все своими глазами, просто ахнули. Благовея помолодела и похорошела, как весеннее деревце.

– Чудеса! – ахнул молодой стражник.

– Невероятно, – отвечал другой. – Просто не верю своим глазам.

– Чувствуешь ли ты теперь боли? – завершал свое дело Велегаст, не обращая никакого внимания на возгласы воинов.

– Чувствую себя молодой, – кокетливо улыбаясь, отвечала Благовея. Она на радостях схватила кувшин и хотела было бежать домой, совсем как девчонка, но, вовремя спохватившись, остановилась. – Боже мой, что ж это я? Никак тебя, добрый человек, и не отблагодарила.

– Какая благодарность, – устало вздохнул Велегаст. – Вот ты считаешь меня добрым человеком – это и есть благодарность. А эти ребята, – он махнул посохом в сторону стражников, – считают меня, видно, злодеем и в город не пускают…

– Что ж это вы, изверги, старика обижаете?! – напустилась женщина на воинов. – За что не пускаете в город? Что он плохого сделал?

– Вот для того, чтоб плохого не сделал, и не пускаем, – невозмутимо отвечал хмурый стражник.

– Ты что ж это, без глаз, что ли? – закричала в гневе Благовея. – Али ты не видел, как он с меня хворь снял? Скольким людям в городе еще помочь надо, а ты как чурбан поперек дороги; только с виду делом занят, а так все твое дело – это мешаться всем.

– Ну, ты это полегче, – обиделся Хмурый. – У нас приказ такой. Не пускать в город волхвов и знахарей.

– Это кто ж приказ тебе такой давал?

– Так воевода наш вместе с попом обходил все ворота и указ такой давал. Наистрожайший!

– Так, стало быть, поп тебе приказал?! – разошлась не на шутку Благовея. – Куда ни пойдешь, всюду указы этого греческого попа! Поп да поп! А вы его больше слушайтесь, этот поп скоро всех загонит в гроб.

Стражник хотел было что-то ответить, но слова, одно обидней другого, сыпались на него градом. Он покраснел и стал пятиться к воротам, а разъяренная горожанка, почувствовав вкус победы, остановилась перевести дух, чтоб набрать в легкие побольше воздуха для очередной увесистой порции отборной брани, но тут…

– Не сердись, не гневи сердце понапрасну, – остановил ее голос Велегаста, который только-только пришел немного в себя. Его посеревшее лицо еще выдавало пережитое колоссальное напряжение сил, затраченных на чудесное преображение женщины. – Ты лучше напои воинов водицей святой, глядишь, и с них хворь какая сойдет.

– За что их поить, за какие такие дела? – не унималась женщина.

– А ни за что, – улыбнулся волхв. – Просто напои, и все тут. Или хотя бы мне в благодарность.

Он помолчал немного, пристально глядя на стражников, словно читая их судьбы, и добавил задумчиво:

– Война через год будет, глядишь, водица-то святая воинам жизнь сбережет.

– Боже мой, война! – всплеснула Благовея руками и стала торопливо наливать из кувшина в ковшик. – Пейте, соколики, пейте, и пусть вам волхв даст заклинание какое-нибудь от меча да от стрелы вражьей.

Хмурый неуверенно принял берестяную посудину и замялся:

– Как-то нехорошо получается, мы вроде как крещеные, так что принять это заклинание – значит предать веру-то христианскую. Так, что ли, я говорю? – полувопросительно закончил он свою речь, обращаясь к своему молодому товарищу не столько с вопросом, сколько с тем, чтобы крепче утвердиться в своих словах.

Молодой промолчал, но за него ответил волхв:

– Крестили-то тебя, поди, насильно?

– Ну и что, что насильно, зато теперь я верую в Иисуса Христа, истинно верую! – с вызовом затараторил Хмурый. – Мне, может, глаза открыли, пусть даже насильно, но открыли!

– Открыли или закрыли, это еще вопрос, – ухмыльнулся Велегаст. – А вот родичам своим кланяться, надеюсь, тебя не отучили? Предков своих почитать могут рабы божьи? Так ведь себя христиане-то называют?

– Ну и что, что рабы божьи. Великая честь быть в услужении у Господа Бога нашего…

– Так, значит, если вам можно предков своих почитать, – продолжил волхв, не обращая на последние слова Хмурого никакого внимания, – то, надеюсь, ты не забыл, что русские – суть внуки Даждьбога, а заклинание тогда есть всего лишь обращение к своему далекому прародителю за помощью.

Воин наморщил лоб тяжкими раздумьями, но природное упрямство мешало ему просто так проиграть словесный поединок за веру.

– О детях-то своих боги куда лучше позаботятся, чем о рабах своих, – продолжал капать на мозги старец. – Ну, да если ты так упорно не хочешь защиты от смерти в бою, то я настаивать не буду. Вдруг твой Бог и впрямь так велик, что вспомнит о тебе, когда сеча будет?

– Да не вспомнит он, не вспомнит, – встряла Благовея. – Вот я сколько болела, мучилась, никто обо мне не вспомнил. Кабы не волхв, так померла бы скоро.

– Ну ладно, – решился Хмурый. – Давайте ваше заклинание, что там говорить.

– Я тебе, как стражнику, дам большое воинское заклинание, – просветлев лицом, сказал Велегаст. – Чтоб ты всегда мог различить врага и друга, и никто тебя не смог обмануть.

– Давайте, что хотите, – уныло вздохнул Хмурый, сожалея о потерянном душевном покое христианской веры. Он вспомнил золоченые иконы в сумраке храма и звенящий, проникающий в самое сердце голос церковного хора. Посмотрел на запыленного седого волхва и еще больше нахмурился. «И зачем я дал себя уговорить?» – подумал он, вдруг понимая, что из-за этого старца с его непонятным заклинанием он не ощутит больше прежней благодати искренней веры в то, что говорит поп, и в то, что происходит в церкви.

Но Велегаст уже крепко схватил его за руку и, пристально глядя ему в глаза, заговорил глухим рокочущим голосом:

– Повторяй, воин, за мной такие слова:

О Великая Матерь Сва, ты есть сути земные, Дай мне зреть сквозь покровы на тайны людские, Мудрость сердцу дай видеть зло и обман, Не попасться в засаду и вражий капкан. Дай от зверя чутье и от сокола очи, Чтоб врага упредить среди дня и средь ночи. Чтобы внука Даждьбога спасти от беды, Я на заговор пью от Перуна воды. Дай мне, Сварог, на плечи могучую силу, Чтобы с битвы не шел я в сырую могилу, Чтобы конь подо мной не пал, не спотыкался, Чтобы меч мой на сече рубил, не сломался, Чтобы смерть от стрелы до меня не дозналась, Чтобы смерть от меча меня убоялась. Ты от внука Даждьбога беду отведи, Через поле смерти в бою проведи. Я с водой от Перуна тебе поклянусь Кровь свою не щадить за Священную Русь. И победу во славу тебе посвятить, Дай мне только любого врага победить.

Хмурый пил глотками из ковшика, проговаривая заклинание.

Когда воды оставалось совсем немного, волхв отобрал у него берестяной сосуд и выплеснул остатки прямо в лицо воина приговаривая:

– От Перуна-огня тебе благословенье, Чтоб Перунова братства[19] постиг ты ученье. Взял науку не кровью и не трудом, А постиг все священной водицы глотком.

Хмурый стер капли воды с лица и оглянулся вокруг себя. Глаза его светились, и от прежней мрачноватой задумчивости не осталось и следа. Собственно, он уже больше не походил на хмурого.