«Если», 2005 № 01

— Ого! — воскликнул я и тут же бросился на землю, закрыв лицо руками: желтая вспышка озарила лес, и мне почудилось, что это снова световой взрыв.

Но вспышка погасла, и больше ничего не произошло.

— Ого! — осторожно повторил я 1 выждав немного.

На этот раз я заметил источник света. Желтые лучи шли от меня.

— Ой, — сказал я громко.

И в такт звукам все вокруг осветилось желтыми и синими огнями.

Я замер, затем хлопнул в ладоши. Между ладонями взорвался разноцветный огонь, осветив на миг поляну. А через секунду лес ответил тихим фиолетовым отблеском. Я хлопнул снова. И снова мне ответил лес.

— Эге-ге-гей!!! — заорал я что было сил.

Красный свет заметался по лесу и потух. И эхо ответило «гей!», полыхнув далеким смутным заревом.

— Сам ты гей… — обиделся я.

Помотал головой и закрыл лицо ладонями. Ничего не изменилось. Я изо всей силы зажмурил глаза и снова открыл. Глаза не видели. А то, что видело — это были совсем не глаза. И тут я понял: видел мир живот. Живот и грудь. Я аккуратно ощупал себя. Попробовал почесать живот, но ощущения были резкие и неприятные — будто неосторожно ковыряешь в ухе спичкой. Или открываешь глаза, нырнув в море.

Позже, когда я все это снова и снова прокручивал в памяти, меня удивляло лишь одно — почему я так спокойно отнесся к происходящему? И я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос, но думаю, что мне вкололи какое-то успокоительное или каким-то другим способом привели в порядок психику. Так или иначе, но я на удивление быстро адаптировался. Все нормально: выпил, поругался с друзьями, попал ночью один в лес, потерял зрение и теперь ориентируюсь по звуку. Точнее — вижу животом звук. Все ясно. Удивительно слегка, но не более. Гораздо больше меня в тот момент волновал вопрос, как и куда теперь выбираться. Голова больше не кружилась, и хмеля в ней не осталось совсем — абсолютно трезвая головам Холодный ночной воздух резал ноздри и забирался под куртку. По-любому надо было идти к людям.

Я привычно поднял руку к лицу и посмотрел на свои электронные часы. Рука уехала вверх и осталась темной. Я опустил ее на уровень живота. Не видно. Тогда я открыл рот, вытянул губы трубочкой и протяжно завыл, стараясь осветить руку густым светом: «У-у-у-у-у-у-у-у…» В этом красном свете рука оказалась видна хорошо. Часы — тоже неплохо, а вот циферблат с цифрами оказались неразличимы абсолютно — ни в какую, как ни верти. И было понятно почему. В легких кончился воздух, я прекратил выть и закрыл рот.

А вдали уже разгорался новый огонь. Я увидел, что это поезд. Виден не очень отчетливо, но можно рассмотреть красные вагоны длинного товарняка. Вагоны и локомотивы ярко светились, и в этом свете были насквозь видны лес и станция с домиком — все-таки до станции было не так уж далеко. Товарняк кратко прогудел, озарив ярким багровым огнем все вокруг, и я разглядел за станцией деревушку, домики, шоссе и даже легковую машину, хотя не понять было, стоит она посреди шоссе или едет. Тогда я быстро развернулся всем корпусом, пытаясь разглядеть в противоположной стороне поселок, где остались друзья, но ничего не увидел, а товарняк тем временем смолк. Я еще постоял немного, всматриваясь вдаль, но поезд уехал, и навалилась темнота.

В принципе, теперь все равно было куда идти. Кстати, вполне можно вернуться на дачу, улыбнуться и буднично сказать, не глядя на Аллу: «Пардон, братцы, был нетрезв, вспылил!» Свои люди, не первый год вместе… Да только не заблудиться бы. А то можно плутать здесь до рассвета.

В груди вдруг кольнуло, и я понял: рассвета не будет. Проснутся птицы, зашумят люди, заревут электрички, но солнце не взойдет, а небо останется все таким же непроницаемым и черным, как сейчас — без звезд и луны. Я пока решил об этом не думать. Повернулся в сторону станции — все-таки там было чуть светлее — открыл рот и завыл, как фонарем освещая себе путь. И двинулся вперед.

Когда кончалось дыхание, я останавливался, набирал в легкие воздух и с воем снова шагал вперед. Когда умолк в очередной раз, далеко впереди вспыхнул ответный красный огонь, а вслед за этим до ушей долетел заливистый вой — это в ответ завыла собака. Хорошо, если собака. Хорошо, даже если волк, хотя откуда тут волки? Но мне вдруг представилась планета, наполненная прозрачными людьми, которые ходят и воют, освещая себе путь. По спине побежали мурашки, и тогда я начал петь. С песней идти оказалось куда лучше, чем с воем. Не то чтоб светлее, а красочнее, разноцветнее.

— Широка-а-а-а-а… — тянул я, освещая путь оранжевым фонарем, — страна моя родна-я-я-я-я-я… — переходил на бас, и деревья искрились в густых красных лучах, — много в не-е-е-е-е-е-е-е-е-ей… — срывался на визг, освещая путь синим светом, — лесов, полей и ре-е-е-е-е-е-е-ек…

Физика моя окончилась давно. В институте готовили программистов и больше гоняли по математике. Как устроен свет, я помнил смутно. А вот писать программы по обработке звука мне доводилось. И я точно помнил, что высокий тон имеет большую частоту, а низкий — меньшую. Я снова остановился и провыл подряд все ноты, какие только мог вытянуть — от самых низких до самых высоких. Ну да, так и есть — звуки в точности соответствовали цветам радуги. Бас — красный, визг — фиолетовый.

Я прошел еще чуть-чуть и деревья расступились, передо мной была станция. Оказывается, она была почти рядом — как я потом убедился, звуковые расстояния всегда кажутся намного больше.

Попутка

На станции было чуть светлее, чем в лесу, но все равно темновато. Лишь вдалеке — а может, в нескольких шагах? — над одним из деревенских домов полыхало рубиновое зарево: очередная компания неразборчиво орала пьяные песни, словно бы на эту станцию все съезжались для того, чтобы разбрестись по окрестным поселкам и напиться. Станция и впрямь больше ни на что не годилась: абсолютно глухая, даже ларька с пивом и сигаретами нету. Абсолютно темная. Хотя… тут ведь должны гореть фонари? Я засвистел, оглядываясь. Фонарный столб действительно стоял. Поразмыслив, я понял, что он горит: вокруг роились крохотные фиолетовые вспышки — мошкара, мухи, бабочки. Я подошел к домику кассы. Касса, конечно, была закрыта. Мне помнилось, что тут стоял щит с расписанием электричек. Щит действительно стоял, но прочесть его мне не удалось. Название станции, собранное на козырьке кассы из крупных рельефных букв, читалось достаточно хорошо, стоило задрать голову и немного посвистеть. Какой-то там седьмой километр, то ли двадцать седьмой, то ли сто седьмой, никогда не мог запомнить. А вот расписание на щите, забранном прозрачным пластиком, не читалось ни в какую. А поэтому у меня не было даже уверенности, что расписание на щите висит. Зато обнаружился интересный эффект: если пошуметь, домик станционной кассы просматривался насквозь. Внутри стоял стол с кассовым аппаратом, обшарпанное кресло, вешалка с накинутым ватником, а в углу — две коробки с бутылками. Бутылки были полными, и, судя по характерной форме, это было шампанское. Я немного поразмышлял, откуда могло здесь взяться шампанское — то ли кассиры собирались что-то праздновать, то ли по случаю разворовали какой-нибудь проезжий грузовой вагон. Скорее всего, второе. Я усмехнулся, подумав, что теперь могу стать превосходным сыщиком. Только вот сколько нынче платят сыщикам? Больше, чем программистам?

Становилось прохладно, делать было решительно нечего, и я направился к шоссе. Тихонько мурлыкая себе под нос, прошел по улочке спящего поселка и вышел на шоссейку. Здесь было темно и пусто. Машин не было. Я уже решил вернуться на станцию, как вдали мелькнул багровый огонек. Огонек рос, приближался и розовел. Вскоре послышался шумок двигателя, и я увидел автомобиль.

Автомобиль выглядел странно. Он был прозрачным, и внутри него светилось все. Ярко полыхал мотор, мелькая ослепительными поршнями, сияла выхлопная система, искрилась коробка передач, а в глубине восседал мужичок. В неровном искрящемся свете разглядеть его лицо было нелегко, черты казались размытыми, зато хорошо просматривались череп, позвоночник, кости ног и рук. Одежду я разглядеть не смог — что-то типа бесформенной хламиды.

Я вышел на дорогу и вытянул руку. И автомобиль начал тормозить! И остановился. Подойдя поближе, я заглянул в распахнутое окошко.

— Чего, обалдел, под машину бросаешься? — полыхнуло оттуда прямо в лицо.

— Командир! — крикнул я. — Мне бы до города!

— До города… — с сомнением произнес мужичок.

— Надо очень! Иначе пропаду совсем. Ты скажи, сколько денег хочешь…

Я вдруг сообразил, что понятия не имею, сколько у меня денег и есть ли они вообще после валяний в лесу. Начал торопливо шарить по карманам и наконец нашарил купюру, вытащил, но понял, что не могу ее даже увидеть. Бумажка и бумажка. Я показал ее мужику:

— Пойдет?

Мужик брезгливо оглядел меня, еще брезгливее — трепыхающуюся купюру, затем кивнул:

— Садись.

И мы поехали.

Впереди за лобовым стеклом царил мрак, дороги почти не было видно. Зато очень ярко светился мотор и вся кабина. Я попробовал откинуться на спинку и закрыть глаза, но с удивлением понял, что мой новый глаз закрыть невозможно. Я решил пока об этом не думать.

— А чего случилось-то? Чего так, на ночь глядя? — начал беседу водитель.

— Да… — отмахнулся я. — Жизнь такая…

— Пьяный, что ли? — поинтересовался водитель, принюхиваясь.

— Есть маленько, — кивнул я.

— Так: в машине — не блевать! — предупредил водитель. — Если чего — скажи, я остановлю.

— Ну, я не настолько уж пьяный, — обиделся я.

— А кто тебя знает, — добродушно кивнул мужичок. — Вон какой бледный, всклокоченный, весь в листьях. Как по земле валялся.

— На последнюю электричку бежал через лес, — объяснил я. — Много падал.

Я думал, что разговор сейчас сам собой заглохнет, но мужику хотелось общения.

— Да разве ж ходят в такое время электрички? — удивился он.

— Угу… — буркнул я сквозь зубы.

— Это тебе, брат, засветло надо было выходить…

— Угу… — буркнул я.

— А чего такой хмурый? — спросил мужик, немного помолчав.

— День неудачный, — буркнул я.

— А чего — неудачный? — удивился мужик.

— Рассказать? — вдруг зло спросил я.

— Расскажи… — охотно кивнул мужик.

И тут меня прорвало. И я стал рассказывать. Не про ухо, конечно, а про весь день — с самого утра.

— Слушай, мужик. Утром я вылил кофе на штаны. Опрокинул чашку, случайно локтем задел, ну и все. А штаны светлые. А мне на работу ехать.

— Тоже мне, проблема… — цыкнул зубом мужичок.

— Да это только начало… — усмехнулся я. — Короче, пока я штаны застирывал и сушил…

— У тебя одни штаны что ли? — удивился мужичок.

— Последние, — кивнул я. — Все остальные в стиральной машине лежат, я их уже три дня вынуть и развесить собирался. Есть, конечно, еще рваные джинсы, но за них меня бы мигом с работы выгнали. Ой, черт, до сих пор ведь лежат в стиральной машине, сгнили уже небось… — я задумался.

— Ну, застирывал последние штаны… — напомнил мужичок.

— Ну да, застирывал. Времени прошло много, и я решил ехать на работу через центр, чтоб побыстрее.

— У тебя машина? — покосился мужичок.

— Была, — кивнул я мрачно. — Ты слушай, слушай дальше. Еду я через центр, ломлюсь сквозь пробку, пять метров проехал — остановился. Проехал-остановился… На работу опаздываю дико.

— А кем работаешь? — спросил мужичок.

— Программистом, — кивнул я. — Кстати, как тебя вообще звать?

— Леонид… — степенно кивает мужичок.

— Понимаешь, Леонид… Можно Лёня?

— Можно и Лёня…

— Понимаешь, Лёня, и вот еду я на своем драном «Жигуленке» с крылом свежепокрашенным…

— А что с крылом? — цыкнул зубом Лёня.

— Да я машину ставил во дворе, утром выхожу — крыло всмятку. Какой-то урод приложился и уехал… Короче, слушай, еду я, и вдруг мой «Жигуль» глохнет. И не заводится! То ли мотор треснул, то ли тросик какой-нибудь, то ли шланг лопнул… Не знаю. Короче, все, каюк машине. Что делать? Бросить посреди полосы и ехать на работу? Или буксировать к тротуару? Короче, я поймал мужика, и он его отбуксировал с проспекта до дому — это долгая история. Звоню из дома на работу, мол, такие дела, сломалась машина, пятница, сегодня никак не появлюсь, лады? А мне отвечают: ни фига, приезжай сейчас же, тут у начальника к тебе важный разговор. Хватаю такси, еду в офис, поднимаюсь наверх и жду два часа в коридоре, пока наша светлость Михаил Павлович изволит принять. А наша светлость мне заявляет: Александр…

— Ага, Саша, — кивает мужичок.

— Ой, сорри, не представился: Саша Тимченко. Так вот, начальник заявляет: Александр, с этого понедельника вы у нас уже не работаете… Говорю: это с какой радости? А он: а вот так у нас усё поменялося… Я говорю: это, конечно, прекрасно, что у вас усё поменялося, как только я последний проект закончил, да только нельзя было меня предупредить заранее, что проект последний и пора мне искать другую работу? А он руками разводит. Ладно, говорю, тогда еще один наболевший вопрос: а что у нас по зарплате? А он говорит: не волнуйся, в бухгалтерии получишь за последний месяц. Я говорю: пардон, и это все?! А он изумленно так: а что ты хотел? А я говорю: а что мне три месяца морочат голову какими-то грядущими выплатами, и отпуск у меня был такой, как у нормальных людей больничный бывает — четыре раза по неделе, причем зимой, причем за свой же счет! И мало того, в последние месяцы забросали с ног до головы левыми делами! Которыми я вообще не должен заниматься! Меня на работу брали как программиста — по чему?

— Почему? — переспрашивает Лёня.

— По охранным системам как программиста! Так?

— Так? — удивляется Лёня.

— Так! — киваю я. — Но тогда вопрос: с какой радости на меня повесили настраивать компьютеры секретаршам, если что случается? А у них каждый день случается. Мало того — еще и интернет-сайт фирме делать! Это нормально? Скажи, Лёня? Разве меня брали на работу сайты делать? Может, мне вам еще полы в офисе мыть? Берите себе дизайнера на отдельную ставку! Так нет же, я три месяца вам пахал от зари до зари по проекту, кроме того, сайт делал и секретаршам все настроил, а все потому, что мне сказали: это очень-очень нужно и больше некому. И намекнули, что за все сверхурочные выплатят в конце сезона двойной оклад! И вот конец сезона и чего? Где сверхурочные? Где отпуск?

— А он?

— А он отвечает: не знаю, кто там шо намекал, но ежели положены сверхурочные — это усё решает бухгалтерия, приходи после выходных за деньгами, скока есть по ведомости — усё получишь, нам чужого не надыть. И руками разводит.

— Да… — говорит Лёня.

— Это еще не все! Это пятница, вечер. У меня — первые выходные за три месяца. У друга моего лучшего, Кольки, юбилей на даче. Шашлыки, шампанское, фейерверки — все как у людей. Учились вместе, каждый год собираемся, традиция. И вот мы едем вдвоем с Аллой.

— Жена?

— Подруга. Любимая. Была. Встречались целый год, только последнее время почти не виделись, потому что эти суки…

— Завалили работой без выходных, — кивнул Лёня.

— Ну да. Короче, едем на электричке. Потому что машины нет. В электричке начинаем ругаться. Алла мне начинает: ты меня не любишь, тебе на меня наплевать, я для тебя пустое место… Ну, все как полагается, сам знаешь, Лёня, эти истерики женские… А у меня неудачный день. Короче, приезжаем. Поздно. Все — веселые, шашлык давно съели и за водкой уже два раза ездили. Наливают штрафную. А потом еще штрафную. И еще. И пока я общаюсь с друзьями, которых сто лет не видел, пока рюмку за встречу, рюмку за юбиляра, рюмку за сдохшую машину, рюмку, чтоб найти хорошую работу, рюмку за компанию, снова рюмку за Кольку… В общем, Алла куда-то — шмыг. И в какой-то момент я уже смотрю — они уже там с Барановым шу-шу-шу да хи-хи-хи, и она у него на коленях сидит, а он ее лапищей своей по животу гладит!

— И?

— А что, этого мало?

— Дело молодое, — философски замечает Лёня. — Кому мало, кому много. От ситуации зависит, от отношений. Ну, и ты чего сделал?

— А ты бы чего сделал?

— Я… — он задумчиво смотрит на дорогу, — налил бы ей бокал шампанского, увел бы в сад на луну смотреть, обнял, поговорил…

— М-да… — говорю я. — Не знаю. Короче, я точно не помню, что я им сказал… Но сказал им всем, что про них думаю. И про нее, и про козла этого Баранова, и про Кольку, кажется, тоже. Хлопнул дверью и ушел на последнюю электричку…

— Ну-у-у… — укоризненно протянул Лёня. — Не мальчик ведь уже, дверями хлопать из-за бабы. Годиков-то сколько?

— Двадцать восемь… — Мне вдруг действительно стало очень стыдно.

Лёня помолчал, задумчиво цыкая зубом — от этого из его рта вылетали короткие фиолетовые вспышки.

— И все? Все неприятности? — спросил он наконец.

— Ну… — Я вдруг замялся: то, что произошло со мной в лесу, вдруг показалось далеким и непонятным. — Ну, еще у меня какой-то глюк в лесу был по пьяни. Не помню уж, что там случилось… Но вижу я теперь… глазами… плоховато, скажем так.

— Эй! — насторожился Лёня, ударил по тормозам и внимательно на меня посмотрел. — Водка-то не паленая была? А то знаем мы эти «вижу плоховато»… Ты как? В глазах темнеет? Тогда срочно выпить бутылку нормальной водки и в больницу!

Я покачал головой и усмехнулся.

— Не, Лёня, не боись, совсем не темнеет у меня в глазах…

— Двоится? — догадался Лёня, снова разгоняясь.