Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну? И что теперь? — спросила она без обиняков.
Норман уставился на Руди. Неужели она каким-то образом пронюхала обо всем?
— Это касается «caf», верно? — не отставала Руди.
Норман снова воззрился на женщину. В голове его звенела такая пустота, что собраться с мыслями не хватало сил.
— Идея, вроде, неплохая, — заметила она, мечтательно взирая поверх деревьев на плоские крыши кампуса и расстилавшийся за ними город.
Ассортимент ответов Нормана, к сожалению, был ограничен тупым взглядом.
— Все притормаживают, начинают действовать разумно и жить нормальной жизнью, вместо того чтобы накачивать себя кофе и другими стимуляторами.
Норман молча кивнул. Его намерения были изложены довольно точно.
— Знаете, это никогда бы не сработало, — сочувственно продолжала Руди.
Она и тут была права. Теперь он точно знал это.
— Так это вы настучали Кригелю, — констатировал Норман.
Все кончено. Он нашел управу на шефа, но Руди не взять ничем.
— Не-е-ет, — медленно протянула она. — Он показывал каким-то боссам фактор роста нервной ткани, залез в морозилку и наткнулся на пузырьки.
— Кстати, — поинтересовалась она, немного помолчав, — вы в курсе последних новостей?
Каких таких новостей? И когда это у него находилось время валять дурака перед телевизором?
— Знаете, сегодня уволили Джун. Она, конечно, спит на ходу. Только таких, как она, немало. И безработица у нас свыше десяти процентов.
Если хорошенько вспомнить, он видел газетные заголовки на эту тему.
— Преступность растет, — продолжала Руди. — Слишком многим людям требуется слишком много фиолетовых таблеток. И акции на фондовой бирже вчера рухнули на 1000 пунктов.
Акции на фондовой бирже всегда взлетали и падали, словно мечущаяся на леске рыба. И цивилизация не обвалится оттого, что ему потребуется немного времени на раздумья, верно?
— Предполагаю, что как только вы достигнете всей полноты счастья, то сразу начнете раздавать антидот направо и налево, верно?
Впервые за все время их совместной работы в голосе Руди послышались стальные нотки. По-видимому, придется немедленно начать работу над антидотом — или она примет свои меры.
Норман кивнул, едва не выпалив: «Будет сделано, мэм!».
— Так вот, начинайте немедленно, — велела она, вставая. — Такова моя цена.
— Будет сделано, мэм, — произнес он вслух.
Руди улыбнулась и ушла.
Норман знал, что по натуре непрактичен, но все же не был окончательно лишен здравого смысла. И пусть ему удалось избежать тюремного заключения и даже увольнения, работать на Кригеля он больше не мог. Однако вне лаборатории ему не получить антидота. При мысли о том, что все кригели разом подстегивают общество, как загнанную лошадь, его трясло от злости.
А впереди маячила еще одна проблема. Чем он займется, когда уйдет от Кригеля? Вся его жизнь была посвящена науке. Что еще он может делать?
Норман снова прислонился лбом к холодным перилам.
Конечно, была еще и Несси, твердившая, что из него может получиться великий пивовар.
Норман слабо улыбнулся. Несси объяснила, что для открытия пивоварни-паба требуется еще тридцать тысяч в дополнение к ее собственным накоплениям, а также интеллектуальный капитал в лице толкового пивовара.
Неожиданно Норман выпрямился. Одна безумная идея цеплялась за другую, пока в голове не забурлил горный поток продуктивных идей, совсем как закваска в бродильном чане при нужной температуре. Он найдет антидот, он сможет стать великим пивоваром, и все кригели мира узнают об этом последними! Он добьется всего!
Норман улыбнулся и пошел на свое рабочее место.
Последняя неделя в лаборатории выдалась нелегкой. Каждый рабочий день тянулся почти до рассвета. Норман знал, что шеф отберет ключи в ту же минуту, когда сообразит, что Норман замыслил бегство из-под его, Кригелевой, опеки и вполне способен обчистить шефа до нитки.
Поэтому Норман сделал все, чтобы внедрить ДНК антидота в идеальную цепочку пивных дрожжей. Потом будет проще простого сделать столько антидота, сколько потребуется, при наличии всего лишь нескольких бродильных чанов… Правда, дрожжи пока не поддавались никаким попыткам внедрить в них эту самую ДНК и после нескольких поколений возвращались к исходной форме. Снова и снова приходилось начинать всю чрезвычайно трудоемкую процедуру. Отслеживать весь процесс выращивания дрожжевых культур обычно вменялось в обязанности лаборантам, но сейчас Норман не мог доверять никому.
К вечеру второго дня, уже уходя домой, Руди остановилась у его стола. Она явно собиралась сказать что-то, но вместо этого долго рассматривала содержимое колб и пробирок. Потом молча сняла пальто, натянула резиновые перчатки и принялась переносить дрожжи из одной чашки Петри в следующие в строго определенном порядке.
Норман благодарно кивнул, и они вместе проработали до двух часов ночи. Кригель не делал попыток помешать деятельности сотрудников и, казалось, ее не замечал. Хорошо, если он убежден, что Норман не выступит против него; хорошо, если он будет пребывать в этом убеждении еще несколько необходимых для завершения работы дней.
— Все, — сказала как-то под утро Руди. — Похоже, на этот раз нам удалось стабильно внедрить антидот в дрожжи, но как вы намереваетесь передать его людям? Никто не согласится добровольно вдыхать дрожжи.
— Еще как согласится, — возразил Норман, не вдаваясь в дальнейшие объяснения. Правда, потом он нахмурился и холодно добавил:
— При условии, разумеется, что я не закончу дни свои, прося подаяния на перекрестке.
— Кстати, — оживилась Руди, — что вы намереваетесь делать? У вас есть какие-то планы?
— Э… да. Знакомы с Ванессой Делани? Той, что развозит оборудование?
Руди кивнула.
— Мы решили открыть пивоварню-паб, — выпалил он и тут же испугался своих слов. Руди непременно сочтет эту затею дурацкой и инфантильной.
— Вот как! — воскликнула вместо этого Руди. — И вы все уже просчитали?
— М-да. Она будет работать с людьми, а я с дрожжами, — пробормотал он и, поморщившись, добавил: — К сожалению, нам не хватает тридцати тысяч, но мы все же решили попытаться.
— Тридцать тысяч долларов, — размышляла вслух Руди. — Немалые деньги.
После чего она засыпала его вопросами о будущем пабе, одновременно проверяя последнее поколение дрожжей на качество антидота. Закончив, Руди набрала в грудь воздуха и выпалила:
— Знаете, Кригеля никак не назовешь моим любимым начальником. После развода с мужем я получила по контракту кое-какие деньги. Слишком мало, чтобы затеять свое дело, и слишком много, чтобы просто взять и потратить, не чувствуя себя при этом идиоткой… Послушайте, не возьмете ли вы меня третьим партнером?
Паб имел оглушительный успех. Веселые посетители выстраивались в очередь у стойки за кружечкой Бронко Бру. Заказы на пиво приходили даже из Гонконга. Все твердили, что лучше напитка не сыскать. Он изумительно влиял на организм, тонизировал, и с ним вы чувствовали себя властелином мира. Когда пиво только появилось, репортеры допытывались, почему оно синего цвета. Старый римский рецепт, отвечал Норман с ученым видом, и с самой что ни на есть умной физиономией. Деньги лились рекой. Руди вкладывала свою долю в довольно быстро оправлявшуюся от потрясений фондовую биржу.
Как-то раз в пабе появился Джерри Кригель с компанией нужных людей, которых он развлекал в тот вечер. Норман был совершенно уверен, что разглядел в этой толпе конгрессмена, явно купленного оборотистым Кригелем. Паб быстро становился модным местом.
— Похоже, вы неплохо устроились, — заметил он Норману, который в тот вечер обслуживал гостей за стойкой.
— Пока не жалуюсь, — радушно ответил Норман, подавляя желание приказать вышибалам позаботиться о Джерри Кригеле.
— Да уж, должно быть, куда легче варить пиво, чем заниматься наукой, — продолжал Кригель.
Норман растянул побелевшие губы в улыбке.
— Попробуйте нашего Бронко Бру, — предложил он, подтолкнув к Кригелю бутылку. Тот надменно глянул на яркую этикетку: пьяная в стельку лошадь припала к колоде, где плескалось что-то синее.
— Будь я на вашем месте, нанял бы человека, который разбирается в маркетинге, — великодушно посоветовал он со своих недосягаемых высот. — Найдется у вас в пабе напиток, который не обязательно стыдливо прятать в плотный пакет?
Он взял несколько бутылок очень дорогого белого вина.
Позже он и его спутники заказали кофе. Судя по безошибочному сходству между ними и лошадью на этикетке пива, их это абсолютно не спасло.
Леонид Каганов
УХО
Баранов — козел! — повторил я громко, на весь лес. Мне вдруг показалось дико забавным, что именно Баранов — именно козел. Вот если был бы Козлор — был бы тогда баран. Конечно, Баранов меня уже не слышал. Баранов и остальные доедали шашлык на Колькиной даче. Вместе с этой шлюхой Аллой. Стоит, значит, привести в компанию свою девушку, как она тут же оказывается шлюхой — на радость Баранову.
Я остановился и огляделся. Полутемный лес продолжал пьяно покруживаться, наполняясь густыми шорохами. Впереди тикала ночной саранчой небольшая полянка. Вокруг ушей тоскливо выли комары. Тропинка под ногами совершенно исчезла. Причем уже давно. Мерзейшее свойство лесных тропинок — начинается как огромная взлетная полоса из глины, затем всё уже, уже, затем раздваивается, снова всё уже, потом зарастает травой и корнями, а потом исчезает вовсе. Куда, спрашивается, делись все те люди, которые вошли в лес широкой колонной, протоптав грандиозное начало тропинки?
— Дурак, — констатировал я громко. — Надо было идти по бетонке. Ишь, срезать захотелось через рощу… Срезал. Да только что срезал?
Впереди далеко-далеко послышалось мерное гудение тормозящей электрички. Ага, все правильно, станция там! Я сделал два бодрых шага и оказался на краю полянки. Но — замер. Это и была та самая последняя электричка на одиннадцать тридцать две, как и обещала соседка по поселку. Электричка, ради которой я пёрся вот уже полчаса напрямик через рощу. Последняя надежда вернуться в город из этого пьяного бардака тормозила в десяти минутах ходьбы. Быть может, в трех минутах спринтерского бега. Но даже для профессионального бегуна — никак не меньше трех минут. А электрички, как известно, ждать не любят…
Нет ничего более обидного, чем тормозящая вдалеке последняя электричка. Уходящая последняя электричка — уже приятней. Лучше всего — пустая платформа с какой-нибудь тетушкой, сообщающей, что последняя электричка уже десять минут как ушла. Нет электрички — нет проблемы. Самый верх мечтаний — засиженное мухами объявление на окошке кассы об отмене последней электрички в этом сезоне. Но тормозящая электричка — это, безусловно, самый большой плевок в душу.
— Какой плевок в душу! — патетически крикнул я на весь лес, но патетики не вышло, а получилось жалобное карканье.
Я глубоко вдохнул прохладный воздух, и пьяный туман в голове чуть рассеялся. Появилось немного здравого смысла, и этот здравый смысл говорил, что ушедшая электричка — самая последняя и самая незначительная мелочь из всего того, что случилось сегодня. И хорошо еще, — говорил мне здравый смысл, — если эта мелочь окажется последней. Потому что, если случается у человека неудачный день, то неприятности идут одна за другой. И лучше всего, — говорил мне здравый смысл, — сейчас вернуться на дачу, извиниться перед всеми, спросить у хозяина, где можно лечь спать и чем накрыться. И тихо-тихо лечь спать, чтобы этот день наконец закончился. И если еще будут какие-нибудь неприятности в этот день, — говорил мне здравый смысл, — то пусть это будет какая-нибудь мелочь, что-нибудь вроде щеки, покусанной комарами…
Словно услышав это, один из комаров вплотную заинтересовался мной и сел на щеку. Я с размаху треснул ладонью по щеке, но комар улетел, а увесистая оплеуха осталась. Это вконец меня разозлило. «А вот вам всем!» — я сжал кукиш и потряс им в воздухе, обращаясь то ли к комарам, то ли к внутреннему голосу.
Электричка, притихшая было, снова ожила, заворочалась, зарычала, постепенно переходя на вой, повыла-повыла и стихла вдали. Нет, возвращаться на дачу после такого демонстративного ухода я не стану. Хорошо еще, если стекла веранды остались целы, когда я хлопнул дверью и зашагал в темноту… Калитка-то хоть цела? А впрочем, так им и надо. Всем. Голова снова кружилась, и было муторно. Я упрямо зашагал вперед.
— Какое же это все-таки скотство, — сказал я снова вслух, — прийти в незнакомую компанию со знакомым парнем, а уже к вечеру…
Закончить мысль мне не дали. Посередине полянки ослепительно вспыхнуло, опалило лицо, плеснуло электросваркой по глазам, и я потерял сознание.
Первое, что я почувствовал — лежу на чем-то мягком. В неподвижном воздухе разливался странный цветочный запах, чуть кисловатый и с примесью озона. Тело не болело и было вроде в порядке. Зато покалывало в глазах. Я открыл глаза, но ничего не изменилось — кругом была все та же полнейшая темнота. Я совершенно не представлял, сколько времени провел без сознания, но почему-то казалось, что не так уж много. А уж где я находился теперь — тем более не имел ни малейшего представления. Меньше всего мне нравилась тишина… Кругом стояла полная, оглушительная тишина. И от нее кружилась голова еще сильнее, чем в лесу, — пространство, потеряв все зрительные и звуковые ориентиры, вращалось с бешеной скоростью.
Я пошарил руками и наткнулся на мягкую ворсистую стенку, уходящую вертикально вверх. «Умер! — пронеслось в голове. — И уже на том свете». Конечно, было ясно, что не умер. Самая здравая мысль, которая пришла мне в голову: друзья подобрали в лесу и принесли обратно на свою дачу. Но, поразмыслив, эту версию я отбросил: с какой стати они пойдут прочесывать лес до станции после такой скандальной сцены? Тогда второй вариант: это больница. Поселковая такая больница, ночь, тишина… Слава богу, давно не лежал в больницах. Но все-таки я хорошо помнил, что там пахнет никак не цветами. Горелой кашей там пахнет, хлоркой и лекарствами. И вот тут мне стало страшно. Я еще раз пощупал ворсистую стенку справа, потянулся влево — и наткнулся на такую же стенку. Стенки уходили вверх, насколько хватало руки. По всему выходило, что я лежу в гробу, обитом изнутри бархатом. А еще вспомнился комикс, где мышка бродит по желудку удава — я нашел его в интернете как раз вчера… Холодный страх забрался под куртку и разбежался толпами мурашек по всему телу. Я слышал, как громко стучит сердце в груди, в животе и даже в ладонях. Но тут сверху раздался голос.
Голос был почти знакомый — такими голосами вещают дикторы в метро и теленовостях. Но интонации у голоса были совершенно неожиданные, а фразы, хоть и становились понятны, но звучали дико. Иногда голос делал паузы, словно прикидывая, как лучше сформулировать. Но больше всего меня удивило то, что произносил голос. А произносил он следующий текст:
— Уважаемый житель господин! Вы находитесь в салоне бортового корабля инопланетной цивилизации, вынужденной совершить вынужденную посадку на лесистый участок вашей планеты. При посадке вы случились наблюдателем аварии техники, вследствие этого имеете временный ожог своих электромагнитных воспринимающих органов. Сознавая всю нашу вину, наша цивилизация обитает на своей планете, не имея подобных электромагнитных органов и методов восстановления их. С согласия жителя господина мы предлагаем оживление, вживление, вращение, вращивание, сопряжение, симбиоз и подключение воспринимающего органа нашего обычного типа к вашему организму на все время, необходимое для самостоятельного восстановления органа вашего типа, если оно умеет само регенерироваться. Для согласия произнесите «да». Для вопроса задайте его голосом медленно…
Я обалдело помотал головой и вспомнил, что есть такая болезнь — белая горячка. Но почему-то происходящее казалось похожим на реальность. Может, так и должно быть при горячке?
— Какого еще сопряжения-вращения? — осторожно спросил я.
Голос сверху откликнулся незамедлительно:
— Недопонимание речи образует провалы в понятиях. Имелось в виду слово — синоним оживления, вживления, вращения, вращивания, сопряжения, симбиоза и подключения. Необходимо смысловое понимание присоединения искусственного органа к натуральному телу.
— А, понял! Это, как его… — вдруг оказалось, что нужное слово я тоже забыл. Слово было длинное, мычащее, по смыслу напоминало медицинский пинцет, оно вертелось около языка совсем рядом, но вспомнить его не удавалось. — Блин!
— Не блин, — тут же откликнулся голос.
— Имплантация! — воскликнул я.
— Возможно, — сообщил голос. — Вращивание, подсоединение органа для осмотра мира.
— Глаза что ли? — догадался я. — У меня что, ожог глаз? И надолго? Другие глаза предлагаете имплантировать? Это опасно?
— Слишком быстрые вопросы. Наша аппаратура не успевает с перешифровкой. Отвечаем на последний вопрос. Не опасно. Наша медицинская методика имеет неопасный принцип обратимости. С помощью нашей методики любое медицинское вмешательство может быть обращено обратно. Опасность отсутствует.
— А откуда вы? — спросил я.
— Извините нас, житель господин. Мы не имеем право контакта, наш долг сейчас есть заглаживание виновности нашей аппаратуры и восстановление здоровья вашего тела. Мы просим побыстрее ответить на вопрос о согласии: да.
— Да, — сказал я. И в тот же миг растворился в пространстве.
Когда я пришел в себя снова, оказалось, что я лежу спиной на земле. Сквозь тонкую куртку спину обиженно покалывали сломанные травинки. Вокруг, похоже, была все та же роща. Глаза совсем не болели. На животе что-то мешало, а еще почему-то сильно чесался затылок. Воздух над головой светился фиолетовым светом, который излучали тысячи крохотных фиолетовых вспышек. Я сел, огляделся — и обалдел.
То, что было вокруг, лесом назвать язык не поворачивался. Хотя это, конечно, был лес. Тонкие туманные контуры синих деревьев со вспыхивающими тут и там багровыми ветками больше напоминали обложки дешевых книжек или компьютерные игры. Лес светился бледно-синим и жил своей жизнью, постоянно переливаясь. Я увидел мышь — пылающий веселым салатовым огнем зверек бежал между травинок, освещая все вокруг себя. Это точно была обычная живая мышка! Но будто вымазанная светящимся фосфором. Мышка вдруг остановилась, встав на задние лапки. Тотчас ее свет потух и превратился в неразличимое пятнышко. Пятнышко повертело головой, вспыхивая огоньками, и продолжило путь, вновь ярко разгоревшись. Потом мышка забежала за дерево. Дерево оказалось прозрачным! Мышка не исчезла — ее салатовое пятнышко чуть потускнело, но все же было вполне различимо за стволом.
Поделиться книгой: