Журнал «Вокруг Света» №12 за 1981 год

Через час мы встретились с Виктором и Валей, которые ушли побродить по горам, так и не дождавшись часа вечерней кормежки архаров. Они тоже были полны новостей. Нашли гнездо грифа, самка высиживала яйцо. Фисташковое дерево, на котором сложено гнездо, растет на склоне оврага, в него легко заглядывать сверху. Когда вылупится грифенок, будет интересно сфотографировать. Кроме того, Витя принес два черепа архаров с неплохими рогами. Видно, это были остатки зимних волчьих пиршеств. Еще они видели лису.

При свете свечки Валя варила кашу, а мы с Витей сделали две ходки за дровами: обламывали у фисташковых деревьев нижние сухие ветки. Они были очень твердыми, едва поддавались топору. Зато горели жарко.

Кроватей в домике не было, пришлось разложить спальные мешки на полу. Егери заповедника, жившие с семьями на кордоне, дали нам войлочные кошмы. Стулья из ящиков, свет свечи над столом, где горячая каша в мисках, тихая музыка из транзисторного приемника — мы, похоже, совсем неплохо устроились.

Как ни радовали меня наблюдения за поведением животных на пастбище, надо было воспользоваться еще лежавшим на холмах снегом, чтобы закартировать тропы архаров. Запоздавшая весна могла наконец-то прийти, и тогда мы бы упустили эту возможность. Следующие пять дней мы неустанно лазили в окрестностях Акарчешме, и вскоре жизнь архаров «у себя дома» стала нам знакомой и понятной.

Хребет, возвышавшийся над кордоном, огибал ручей. Его притоки глубоко врезались в склоны, бежали в ущельях с крутыми бортами. Поднимаясь по дну ущелий, мы видели высоко над головой зубчатые цепи скал. Между ними протянулись щебнистые поля, на которых ноги тонули в красном месиве из снега и почвы. Архары предпочитали ночевать посредине таких полей. Здесь ни сверху ни снизу к ним нельзя было подойти бесшумно.

Мы бродили теми же тропами, что волки ночью, видели их попытки добыть барашка, большей частью неудачные. Месяцем раньше, когда снег был глубже, волки могли настигнуть архаров, согнав вниз на дно ущелья. Мы находили здесь еще свежие кости, Виктор собирал рога, не ленясь приносить их к кордону. У бадхызских архаров рога редко закручены больше чем на один оборот. Все же они казались весьма привлекательным сувениром, и бедный Витя никак не мог сделать выбор.

Судя по следам, вспугнутые волками архары не уходили далеко, стремились остаться на той же осыпи, предательски шуршавшей при каждом шаге хищников. Столь же излюбленными местами ночевок были карнизы и пещеры на скалах. Помет и сильный запах хлева говорили, сколь живо это место ночью.

Следы на снегу вели нас от одного излюбленного места пастьбы или отдыха архаров к другому. Вскоре мы знали «большую стоянку», показанную нам Гореловым, «грифиный овраг», где нередко заставали две-три большие группы, «вулкан» — место дневного отдыха семи красавцев рогачей. Валя — геолог по профессии — ахнула, когда впервые увидела округлую впадину жерла вулкана с выдавленной вверх куполовидной пробкой магмы посередине. По ее словам, этот вулкан следовало бы перенести в геологический музей, такой он был «правильный». Когда она обследовала вулкан, сверху, с купола, удивленно клоня рога то в одну, то в другую сторону, смотрели семь баранов. Они предпочитали не слезать со своего стола в нашем присутствии. Может быть, чувствовали себя наверху в большей безопасности.

Таким же любимым местом ночевок архаров была родниковая щель, где ручеек бежал по базальтовым ступеням, разливаясь на каждой маленьким озерцом. Возвращаясь после работы домой, мы набирали в родниковой щели воду во фляжки и котелки, осторожно, боясь споткнуться, несли ее километра полтора. Брать воду из большого ручья рядом с кордоном мы уж не решались. С начала таяния снега вода в нем стала красной, густой от ила. Наши соседи брали воду из цистерны, запасенную еще с зимы.

Нам не хотелось составлять егерям конкуренцию, да и очень вкусной была вода в родниковой щели.

В свободные часы Виктор увлекался фотографированием животных. По нескольку раз в день бегал к гнезду грифа и так надоел «несчастной курице», как говорила Валя, что она даже не слетала с гнезда.

Потом он переключился на черепах. Они вылезли из нор как-то внезапно, все сразу. Первая даже напутала нас. Днем возвращались на кордон, и вдруг под ногой шевельнулась, поползла кочка — как оказалось, огромная черепаха, еще не стряхнувшая землю с панциря. После нее за каких-нибудь два километра пути мы встретили сотню таких же едва очнувшихся от зимней спячки, медленно ползущих «кочек».

Пришла пора черепашьих свадеб. Виктор фотографировал весь свадебный ритуал. Самцы, большей частью мелкие, круглые и толстые, возбужденно окружали самку, случалось, дрались между собой, ударяясь мордочками. Победитель продолжал суету вокруг большой и плоской дамы, действуя примерно так же, как в драке с соперником,— тыкая подругу головой.

Много фотографировали и архаров. Скажем, я измерял расстояния между пасущимися и лежащими животными. Самой удобной меркой служили сами архары. Я мысленно выстраивал их цепочкой по пастбищу и считал, сколько бы зверей поместилось между двумя пасущимися группами. Перестроения стада во время пастьбы или бегства можно было поймать только с помощью фотоаппарата. Мы могли снимать издалека. Но постепенно нас стало одолевать желание сфотографировать архаров в упор. Мы задумали подкараулить архаров на переходе с места ночевки к пастбищу.

Однажды вечером, одевшись потеплее, медленным шагом, чтобы не, вспотеть перед холодным ночлегом, мы отправились с Витей в горы. Подходящие ложбинки уже были известны. В ненастные дни, когда архары до полудня медлили с выходом на пастбище, мы встречали группы именно в этих районах.

Не зная, будет ли утром время все приготовить к съемке, я заранее установил треногу, приготовил «к бою» аппарат, укрыл его тряпицей и лишь после этого занялся устройством ночлега: наломал веток и соорудил под фисташкой что-то вроде гнезда. Вспомнились слова Горелова, что летом в тени фисташек любят отдыхать кобры. К счастью, до лета еще было далеко.

Стемнело быстро, но мне не спалось. Когда надоело крутиться с боку на бок, я вдруг решил проведать архаров, благо ближайшая их ночевка находилась совсем близко, стоило лишь перевалить через горбину хребта. Подсвечивая фонариком, я поднялся вверх по ложбине и еще метров триста по плоскогорью. Дальше надо было найти любую западинку и спускаться. Как мы знали, все они вскоре переходили в глубокие ущелья. Я взял чуть правее, склоном, шел очень осторожно, стараясь не поскользнуться. Встреча с архарами произошла внезапно. Я услышал внизу под собой шорох ползущей осыпи, стрекотанье бегущих вниз камешков и взволнованный свист испуганных животных. Судя по шуму, отбежав метров пятьдесят, они остановились и ждали, что я предприму.

Спускаться на осыпь не хотелось, и все же надо было. Едва не на четвереньках я немного приблизился к архарам и вновь услышал, как они отбежали подальше. Уходить с места ночевки архары явно не хотели. Это и требовалось доказать. В последующие ночи мы еще не раз убеждались в этом.

Я поднялся наверх, однако не мог найти «своей» ложбины. Бродил взад-вперед, пока не услышал свист— Витя тоже не спал. Посовещавшись, решили ночевать вместе. Легли спина к спине, так было теплее, и очень скоро заснули.

Проснулись, едва забрезжил рассвет. Я отправился на свой пост, к треноге. Солнце только-только показалось из-за горизонта. Здесь, наверху, все было заполнено светом. Искрилась каждая травинка, покрытая ночным инеем. Сверху, с бугра, послышался шум катящихся камешков. Группа архаров — черные силуэты на фоне неба — неспешно направлялась на кормежку. Едва они скрылись, я поднялся наверх. И напрасно— следующая группа прошла ложбиной. Архары заметили меня, остановились, как обычно, сгрудились в кучу, вперед вышла овца-вожак. В сильный объектив были отчетливо видны ее узкие глаза.

Я сделал несколько шагов вперед, и вожачка легким галопцем повела группу прочь, вскоре вновь замерла, не уходила, ждала, что я буду делать. Как только я остановился, группа вновь начала движение. Было ясно: бараны реагировали на каждую перемену в моем поведении, начинал я движение или останавливался. Казалось, они совсем не торопились прекратить эту игру. За это время я хорошо рассмотрел и овцу-вожака, и ее ягненка, почему-то желавшего встать впереди матери, но спиной ко мне, и крупного барана с превосходными рогами, единственного, кто за этот час все норовил ущипнуть клочок травы, видно, проголодался. Всего в группе было четырнадцать архаров, в том числе три взрослые овцы с ягнятами, крупный самец, несколько более молодых самцов и самок без ягнят.

Во время работы в Копетдаге я уже обращал внимание, что архары, если их не слишком преследуют, не торопятся уйти, предпочитают пастись и отдыхать, не теряя человека из виду. Однако в Бадхызе архары подпускали меня втрое ближе. Если видишь диких животных всего в двухстах метрах от себя, если они не убегают и отчасти даже подчиняются твоей воле, когда используешь пастушеские приемы, невольно начинаешь думать, что труд охотника и пастуха сходен. Быть может, тысячи лет назад вот так же учился охотник управлять архарами. Только происходило это чуть западнее — в степях Анатолии или на Иранском нагорье.

Так в нашей работе появилась новая задача — попробовать управлять архарами. Была и конкретная цель — заставить их выйти прямо на фотографа.

Ранним утром следующего дня мы вновь были на своем посту над долиной, но она лежала безжизненной. Солнце быстро сушило легкую, рыхлую почву. Кое-где из-под ног фонтанчиками вспыхивала пыль. Тут и там пробились из земли зеленые шильца еще свернутых в трубку листьев тюльпанов. Над долиной, где мы привыкли видеть архаров, словно стоял зеленый туман. Это сквозь прошлогоднюю жухлую траву светила молодая, зеленая.

Полдня мы искали пропавших баранов. И ругали их, и звали, как будто слова могли помочь. Дошли до Валиного вулкана, взобрались на его вершину и только отсюда в подзорную трубу увидели всю нашу компанию. Судя по тому, каким зеленым было пастбище, где архары проводили дневку, они нашли себе хорошее место. Интересно, что они перешли на новое место сразу, не то, чтобы сначала корм нашла одна группа, а подражая ей, туда ушли остальные. Как видно, животные отлично знали, что и когда случается «у них дома». Несколько жарких дней — и они были уверены, что поспело новое пастбище, отправились жировать туда.

Наши ежедневные маршруты протянулись на двадцать километров, с утра до темноты мы мотались в окрестностях Акарчешме.

Зеленая трава особенно быстро поднималась по кромкам оврагов в еще сырых, но прогреваемых солнцем ложбинах. И архары реже собирались большими скоплениями. Чаще мы видели их группами по десять-пятнадцать голов. Они стали более подвижны, чем раньше. С горушки повыше всегда можно было заметить группу архаров, растянувшуюся цепочкой по пути к какой-то ведомой им цели.

Как это всегда бывает, через две недели поток новых наблюдений схлынул. Оставалась неосуществленной лишь одна мечта: хоть на день стать пастухом диких архаров, доказать и себе и другим, что между охотником и пастухом нет принципиальных отличий.

Переход к пастушеству был важным этапом в истории человечества. Люди перестали зависеть от воли случая, переменчивой охотничьей удачи. Однако в основе работы и охотника и пастуха, как я считаю, лежало одно и то же знание законов поведения животных.

Собрать несколько групп архаров в одну большую, заставить ее пастись на одном месте нам удавалось. Конечно, не только «беря на испуг». Наоборот, собрав большую группу, мы старались поменьше пугать животных, сидели или лежали вдалеке. Раз заметив, они уже не теряли нас из виду. Архары даже привыкли к нам и пугались, если мы прятались. Однако вся эта видимость пастьбы редко продолжалась подолгу. Что-то начинало беспокоить зверей. Вожаки тянули то в одну, то в другую сторону. Наши попытки преградить дорогу лишь усиливали их возбуждение, рождали панику и безоглядное, на прорыв, бегство.

Изучая, куда побегут испуганные архары — на ветер, или поднимутся по склону ближайшей горы, или к месту последней ночевки,— мы заметили, что их поведение легче предсказать, если приметил, куда они шли до тревоги.

Быть может, мы смогли удержать архаров поблизости, если бы не противоречили сильно их желаниям. Взялись пасти, значит, должны были думать и о кормежке, водопое, отдыхе. Жаль, что мы сами не могли питаться травой и уж очень любили свою избушку в Акарчешме.

Все же решили попробовать. Долго выбирали себе группу. Хотелось, чтобы в ней были приметные животные, которых не спутаешь с другими. Наконец нашли подходящую: вожак — старая овца с обломанным рогом, один из ягнят хромает, в группе три крупных барана, всего двадцать одна голова. Они мирно паслись на плато за вулканом. Не знали еще, что будут «одомашнены».

Архары приметили нас сразу, да мы и не скрывались. Вожачка долго провожала нас взглядом, однако не испугалась, потому что мы не прятались. Только отвела свою компанию чуть подальше.

До полудня ситуация мало менялась, а потом вожачка забеспокоилась. Предстояло понять, чего ей не хватает. Нам было жарко, и мы предположили, что архаров тянет туда, где ветерок. Мы поднялись повыше на склон. Однако архары рассудили по-своему, перешли на край плато. Здесь на перегибе к долине они улеглись на отдых. То ли кругозор был там лучше, то ли сквозняк сильнее.

Часов в пять вечера наши подопечные стали подниматься, щипать травку. Сначала, где лежали, потом двинулись к грифиному оврагу. Выстроившись друг за другом, они без остановки пересекли овраг, поднялись по склону и пропали за горизонтом. А мы, обескураженные и невеселые, как могли скорее следовали за ними следом.

Часам к шести мы подошли к грифиному оврагу. Едва заглянули в него, как на противоположном склоне вскочили с места, метнулись в одну, в другую сторону архары. Их было много, как подсчитали потом по фотографии, 120 голов. Здесь собрались на дневной отдых несколько групп, каждая со своим вожаком, и это лишило стадо однозначности решений. Архары устремлялись было за одной из овец, но та, испугавшись собственной смелости, останавливалась, возвращалась в общую массу, и тогда следовал рывок за другой овцой. Собравшись в плотную массу, животные теряли самостоятельность, больше надеялись на соседей, чем на себя, предпочитали подражать, а не принимать решение. Не будь передо мной глубокого оврага, можно было бы попробовать управлять стадом архаров — я помнил, как пас когда-то северных оленей.

Наконец одна из крайних групп направилась вверх по кромке оврага, вытянулась цепочкой вслед за однорогой овцой, а за ними устремилось и все стадо. Чуть поодаль одной из вожачек приглянулся другой путь бегства, она отделилась, повела часть архаров в сторону. За время сумятицы мы успели сделать несколько снимков. К сожалению, мы недооценили порывистость движений испуганных архаров. На фотографиях их изображения оказались чуть смазанными.

Через полчаса, уже под вечер, мы обнаружили множество групп архаров на знакомом плато в верховьях большого оврага. Том самом, где увидели баранов в первый день пребывания в Акарчешме. Долго искали свою группу, нашли только вожачку с обломанным рогом в массе других архаров. Посовещавшись, решили подойти поближе, снова побыть на глазах у наших подопечных и, если будет возможно, собрать их в плотную массу. Я уже размечтался, как угоним все стадо на старое место. Это ли будет не проявление нашей власти над архарами?

Не прячась, во весь рост пошли через плато. Архары сначала мало беспокоились, расступались в стороны, продолжали пастись. Потом вдруг потянулись наверх, туда, где мы обычно располагали наблюдательный пункт.

Изрядно устав за день, мы наконец плюнули на наши пастушеские заботы и, словно в театре, смотрели, как играют на закате солнца годовалые ягнята. Друг за дружкой, хороводом они носились вверх-вниз по склону. Вдруг возникала притворная драка. Малыши с налета сталкивались лбами, потом кто-нибудь вновь убегал, словно приглашая продолжить игру.

Мы вернулись в Акарчешме. С радостью сбросили с плеч оказавшиеся ненужными запасы продовольствия, лишнюю одежду. Валя, совсем не склонная прощать нам отступничество, сказала:

— Мальчики, ну куда вам до древних охотников? Сытые, одетые, какая вам забота гонять баранов?

— Шкуры надеть на себя недолго,— защищался я.— Просто у них было много времени. Они одомашнивали тысячу лет.

— И наверное, знали, как это делать,— не унималась Валя. Такое замечание было обидным, но что делать, пришлось согласиться.

— Я против домашних архаров,— подытожила Валя.— Пусть живут, как жили.

И снова Валя была права. В наше время людей заботит, как сохранить диких животных. И вряд ли нужно их приручать. Другой вопрос, что, изучая «дикарей», повторяя путь от охотника до пастуха, мы надеемся найти новые приемы управления стадами уже одомашненных животных.

Леонид Баскин

«Ла Кампесинита»

С тех пор как Норма Гевара оказалась в изгнании, она жила вестями с родины: там остались ее мама и крошечная дочь. В Сальвадоре разгоралась вооруженная борьба. Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти начал наступление против правительственных войск. Шли ожесточенные бои. Вскоре патриоты контролировали четверть территории страны, им удалось окружить столицу. Казалось, правящий режим вот-вот падет...

Но тут, так же как полвека назад во время мощного восстания сальвадорского народа против военной диктатуры, на помощь поспешили Соединенные Штаты. Была переброшена крупная партия американской военной техники. Американские офицеры обучали карателей обращению с оружием. С населением северных и восточных районов страны расправлялись особо жестоко. Туда вторгались войска Гватемалы и Гондураса. О расстреле трехсот крестьян с семьями — бойня продолжалась шесть часов — сведения проникли в печать. «Я видел, как солдаты подбрасывали детей в воздух и разрубали длинными мачете...» — писал журналист. И все это произошло неподалеку от тех мест, где Норма Гевара родилась и росла,— в самом нищем и засушливом районе Сальвадора, на границе с Гондурасом.

...Они жили тогда в деревушке Ла-Поса, что значит «колодец». Вокруг колодца слепленные из тростника и соломы семь-восемь строений, на сухой, голой земле, среди хлопковых плантаций и кукурузных полей. Работы хватало месяца на три-четыре в году: в пору сева и уборки урожая. Дети собирали хлопок. По двенадцать часов, согнувшись, под жгучим солнцем они двигались вдоль бесконечных рядков, наполняя огромные мешки. Колючие коробочки до крови царапали пальцы и руки. На деньги, заработанные за это время семьей, жили остальные восемь месяцев.

Норма была старшим ребенком из шести. Отца Норма видела мало: он жил в городе с другой семьей. Иногда Норма с матерью нанимались к нему на сезонные работы.

Ни больницы, ни поликлиники не было на сотни километров вокруг. Даже в ближайший городок Сан-Алехо врач приезжал из столицы раз в месяц на два часа. Две младшие сестренки рано умерли от инфекционных болезней.

Норма росла маленькой и слабой, но сообразительной и живой. Мать упросила отца взять Норму к себе в город, чтобы та могла учиться. Училась Норма хорошо, и ей досталась одна из стипендий, выделенных их департаменту Советом попечительства над бедняками. Деньги на дорогу в столицу собрали учителя, родные и подруги.

Но в тот день, когда она сдала экзамены на педагогический факультет, университет заняли войска. Поводом послужили волнения на медицинском факультете. Два месяца студенты бастовали, требуя заменить нескольких преподавателей-реакционеров. Правительство объявило о «коммунистической угрозе» в университете.

Занятия возобновились лишь через полтора года. Но и тогда военные не покинули университет. Была установлена жесткая слежка за студентами и прогрессивными преподавателями. Назначен новый ректор, известный фашистскими взглядами. С первых дней университетской жизни Норма приобщилась к студенческому движению. Студентам удалось кое-чего добиться, хотя власти закрывали университет еще трижды.

Норма предложила взять шефство над жителями поселка Санта-Текла. Она лучше других знала жизнь крестьян. Студенты называли ее «ла кампесинита» — «крестьяночка». Каждое воскресенье, отказавшись от отдыха и развлечений, будущие педагоги добирались несколько десятков километров в Санта-Теклу. В пустующей школе они учили крестьян читать и писать. Обучив грамоте первую группу, они стали готовить из них учителей. Студенты медицинского факультета организовали в Санта-Текле выездную поликлинику. Совместными силами создали театр, воскресными вечерами на школьной сцене устраивали представления для жителей поселка. Окрестным помещикам все это сильно не нравилось. Студентам угрожали, засылали в школу переодетых полицейских, устроили вооруженный налет. Но жители поселка защитили их.

От товарища по фронту университетских действий, который был членом подпольной организации Коммунистическая молодежь Сальвадора, Норма узнала о том, что на факультете создается комсомольская ячейка. Ей и еще двоим студентам предложили вступить в нее.

Постепенно организация пополнялась. Собрания проходили тайно, вне стен университета, в церквах и школах. Сами они называли свою кропотливую и упорную деятельность «муравьиной»: организовывали забастовки, возглавили первую массовую манифестацию сальвадорских студентов. Она проводилась в знак протеста против оккупации национальной гвардией университета города Сайта-Ана.

Было воскресенье. День начинался ослепительно ярко. Солнце искрами вспыхнуло на иззубренных вершинах вулканов, обступивших город, мирно покоящийся внизу в мягкой ладони зелени.

С рассветом по дороге, ведущей к университетскому городку, двинулся поток студентов. Во дворе организаторы манифестации — они всю ночь не покидали университета —строили людей в колонну. По команде, отданной через рупор Нормой Гевара, двинулись на улицу. Впереди шеренга руководителей фронта.

Шли быстро и легко. Слышалось лишь учащенное дыхание сотен людей и мерное шарканье ног. Шоссе сбегало вниз к неширокой бурной реке, там расчленялось на рукава и переплеталось в сложный узор многоярусной развязки, а за рекой вновь собиралось воедино — в широкую магистраль, ведущую к центральной площади города. На подступах к ней дорогу перерезала серая цепь солдат. Решили идти в обход вдоль длинной стены, окружающей городской госпиталь.

Улица была слишком узкой, ряды манифестантов спрессовались плечом к плечу и прибавили шаг, как вода реки в тесных берегах. А навстречу им из центра уже двинулась другая река, свинцово-серая, ощетинившаяся автоматами. Колонна молодежи отпрянула назад.

Напрасно Норма Гевара отчаянно кричала в рупор, призывая манифестантов держаться вместе. Люди побежали к мосту. Но путь назад был отрезан. Спасаясь от пуль, многие прыгали с перил в бурную воду.

Другие пытались вскарабкаться на бетонную стену госпиталя. Норме врезалась в память ослепительно белая от солнца стена и темные фигурки, судорожно цепляющиеся за нее. Под треск автоматов они отскакивали от стены и валились вниз, как в тире деревянные человечки на движущейся мишени.

Норма продолжала кричать в рупор, когда к ней подбежал солдат и ребром ладони наотмашь ударил сзади по шее. Пронзительная боль в позвоночнике выгнула ее тело. А удар приклада в живот и ребра перехватил дыхание и заставил скорчиться. Она повалилась на мостовую, содрогающуюся от тяжести надвигающихся танков. Первый, огромный и грохочущий, был совсем близко, он почти задевал боками стены. В нескольких шагах от Нормы рыдала, сидя на земле, девчонка. Гусеницы уже нависли над ней. Норма рванула девчонку к себе и отбросила в сторону. А сама, вцепившись в еле ощутимые выступы стены, подтянулась на руках и прильнула к ней. Танк обдал ее черным смрадом и прогрохотал мимо. Норма рухнула на землю. Рядом плакала девчонка. «Черт, что же вы тут торчите?» — выругался полицейский, наткнувшийся на них в плотном удушливом дыму. Норма поняла, что ему не до них. На улицу уже въехали военные грузовики, на которые солдаты забрасывали подобранные с земли трупы. Норма перелезла через стену и упала. Там ее подняли и отнесли в госпиталь.

У нее обнаружили перелом ключицы, трещину ребра и вывих колена. Врач, наложивший гипс, сказал, что месяц нельзя двигаться. Но к вечеру ей и другим раненым пришлось покинуть госпиталь: туда нагрянули полицейские.

Те, кто еще держался на ногах, дотащили Норму до дома.

В тот день погибло несколько десятков человек. Военные грузовики вывезли трупы далеко за город и выбросили.

После этой расправы группа студентов захватила кафедральный собор и на неделю забаррикадировалась в нем, объявив голодную забастовку. В день похорон погибших женщины вышли на траурную манифестацию. Со всех концов города, одетые в черное, стекались они к месту бойни, алые цветы на мостовой закрыли пятна крови. В тот день Норма нашла в себе силы подняться — черная накидка скрыла бинты и гипс...

Голод на каждом шагу смотрел глазами крестьянских детей — в последней надежде люди подавались из деревень в город. Были объявлены выборы, чтобы посадить в президентское кресло министра обороны генерала Ромеро. Все было — подтасовка бюллетеней, кража урн; 250 тысяч «мертвых душ» обнаружили при подсчете голосов. И все же перевес оказался на стороне коалиции оппозиционных партий. Тем не менее 20 февраля 1977 года «законным» президентом объявлен был генерал Ромеро — правый даже среди правых.

Возмущенный народ вышел на улицы. Жители Сан-Сальвадора стекались на центральную площадь весь день 20 февраля 1977 года. Шли семьями. К вечеру на площади Либертад собралось тысяч двадцать. Как обеспечить их защиту от провокаций полиции и национальной гвардии? Как не допустить нового кровопролития? На улицах вокруг площади начали строить баррикады. Коммунисты, члены прогрессивной партии Национальный демократический союз и члены Коммунистической молодежи Сальвадора создавали вооруженные отряды для защиты безоружных. Комсомольцам партия поручила руководить людьми, собравшимися на площади. Ответственной была Норма Гевара. Худенькая, с блестящими глазами, она успевала, кажется, всюду. На трибуне у подножия Монумента освобождения разместился организационный штаб манифестации — представители оппозиции, даже военные, даже священники.

Регулярно в штаб манифестации поступали сведения о событиях в городе и стране. Началась общенациональная забастовка. Горят плантации сахарного тростника и поместья латифундистов. К столице стягиваются войска. На улицы входят танки. Баррикады защищают подступы к площади. Кое-где солдатам удается прорвать оборону. В громкоговорители они призывают примкнувших к манифестантам военных одуматься и покинуть площадь. Люди на площади запевают национальный гимн, все двадцать тысяч человек.

Взрываются первые бомбы. Чтобы спасти женщин и детей, штаб принимает решение укрыть их в соборе Росарио; церковные власти согласны, отдали ключи от собора. Норма продирается сквозь толпу с ключами к собору. Главное — организованность! Но испуганные люди лавиной хлынули в церковные ворота. Кто-то падает, остановить людской поток невозможно. Падает Норма. Ее топчут. Какой-то военный подхватывает ее, и толпа вносит их внутрь собора. Он огромен, но ничтожно мал, чтобы вместить всех. Больше трех с половиной тысяч человек набилось внутрь. На площади рвутся бомбы и пули. Слезоточивые газы проникают в выбитые окна, и люди начинают задыхаться.

Дышать все труднее: толпа плачет, молится, кричит. Задыхаются дети. Оставаться в соборе невыносимо.

Снаружи отряды самозащиты, сформированные из членов Коммунистической молодежи, пытаются отвлечь солдатню. То в одном, то в другом конце огромной площади, на прилегающих улицах вспыхивают и взрываются перевернутые автомашины и автобусы. Солдаты устремляются туда; отряды самообороны прорываются к собору и выводят группы людей подальше от площади в безопасные места. Это не всегда удается, солдаты повсюду бьют людей прикладами и рубят мачете.

К собору подъезжают вызванные священниками машины Красного Креста. Они вывозят раненых. Норму выносят из собора на руках, сама она идти не может. К родственникам нельзя: перепуганные, они порвали с ней отношения. В дом, где она снимала угол, ее тоже не хотят пускать. Товарищи забирают ее к себе.

Норма медленно поправляется, возвращается в университет. Вскоре ее избирают в ЦК и Исполком Коммунистической молодежи Сальвадора.

С водворением в президентское кресло генерала Ромеро террор усилился, работать стало сложнее. Запрещены уличные манифестации. Новые условия рождали новую тактику борьбы. Теперь в местах скопления людей — под вечер на городских перекрестках, в селах во время уборки урожая — неожиданно появлялись группы молодых людей и устраивали короткие митинги — на три-четыре минуты. Молодежь призывала народ к протесту против репрессий, к борьбе за освобождение политзаключенных. Факелы разом гасли, и в наступившей темноте все стремительно разбегались.

Даже самые близкие друзья не подозревали, что с каждым днем Норме все труднее выполнять эту рискованную работу. Она ждала ребенка. Родилась девочка. Мать Нормы увезла внучку за город. Поселились в крестьянском доме. Норма приезжала навестить их по субботам.

В один из таких вечеров подступы к дому перекрыли полицейские. Но она задержалась в городе и вопреки обыкновению в тот вечер не приехала. Полицейские прождали более трех часов и вошли в дом. Они задержали жену двоюродного брата и пытались выведать у нее адрес Нормы.

В другой раз переодетые сыщики в штатском поджидали ее у входа в помещение партии Национальный демократический союз. В дверях два типа схватили Норму за руки и потащили в машину. Норма ударила одного тяжелой сумкой с книгами, вырвалась и метнулась через дорогу к дверям бара. Там было полно народа — обеденный час. Выскочившие люди оттеснили шпиков. Норма успела скрыться.

За три года правления генерала Ромеро несколько тысяч сальвадорцев были замучены в тюрьмах и концлагерях, более пятисот «пропало без вести». Потом диктатора убрали, его сменила военно-гражданская хунта— правящие круги напугали события в соседней Никарагуа. Чтобы «выпустить пар из котла», хунта объявила программу реформ. Куцые реформы сопровождались грандиозными репрессиями. Менее чем за полгода число политзаключенных и «пропавших без вести» выросло в десять раз.

Прогрессивные силы Сальвадора объединились в Координационный комитет революционных массовых организаций. 22 января 1980 года в столице состоялась манифестация. В ней участвовало около трехсот тысяч человек. Солдаты открыли по ним огонь. Вновь местом бойни стала площадь Либертад. Погибло около трехсот человек. Тысячи прибывших из провинции людей разместились на территории университетского городка. Войска безуспешно пытались прорваться туда. Сформированные Коммунистической молодежью отряды студенческой самообороны отражали атаки солдат. Студенческий штаб боевых действий возглавляла Норма Гевара. Несколько дней в районе университета продолжались бои... Новые манифестации и новые убийства.

В апреле около пятидесяти оппозиционных организаций страны вошли в Революционно-демократический фронт, ставший ведущей массовой политической организацией в Сальвадоре.

Хунта ответила новыми репрессиями. Реакционная пресса открыто угрожала убийством студенческому лидеру Норме Гевара.

Норма жила теперь на явочной квартире на тихой окраине. Там же укрывался генеральный секретарь Национального демократического союза Марио Агиньяда Карранса с женой. Перед выходом в город всем им приходилось гримироваться и надевать парики. Все же их выследили.

Норма в тот день была в доме одна. Марио с женой вот-вот вернутся из города. Стук в дверь. Странно. Норма не слышала ни шума подъехавшей автомашины, ни шагов на лестнице. Зато на крыше подозрительный шум.

— Кто там?

— Полиция. Откройте.

Сквозь щель в двери Норма разглядела клетчатую рубаху.

— Не открою. Вы не в форме.

Через заднюю дверь дома она выбежала во внутренний двор, надеясь перелезть через стену. На крыше дома, на гребне стены сидели солдаты.

Выбита прикладами дверь, в дом ворвались человек двадцать. Они захватили партийные документы и бумаги, программу передач подпольного радио. Но больше всего они надеялись захватить дома Марио.

А Марио как раз позвонил из города. Сыщик приставил Норме к груди автомат, она подняла телефонную трубку. Марио справился о делах, сказал, что они с женой вскоре приедут. Не сказав лишнего слова, она тоном, голосом ухитрилась дать понять, что случилась беда.

Кажется, Марио что-то заподозрил. А если нет? Боль в висках отсчитывала минуты ожидания. Полицейские оцепили подходы к дому. В окно Норма увидела в дальнем конце улицы прогуливающуюся пару. Ничего подозрительного — мирные обыватели дышали воздухом на сон грядущий. Норма узнала знакомые фигуры. Оценив обстановку, Марио с женой, не торопясь, повернули за угол.

После нескольких часов ожидания полицейские поняли — добыча ушла.