Искусство психологического консультирования. Как давать и обретать душевное здоровье

Очень важно знать, что самовыражение само по себе заканчивается самоуничтожением. Возьмем, к примеру, Ницше, одного из величайших в истории проповедников инстинктивного самовыражения: его «сверхчеловек», будучи «по ту сторону добра и зла», достиг самого пика своего триумфального выражения воли к власти. Ничто не могло помешать ему — ни общество, ни презренная «нравственность стада», ни малодушная христианская мораль. Но Ницше, сам пытавшийся таким образом прожить свою жизнь, явил собой образчик героической трагедии: он не ладил с другими людьми и был безнадежно одинок; большую часть своей жизни он страдал неврозами и умер психопатом. Или другая судьба — жизнь Руссо. Этот певец преимуществ саморазвития тоже не был способен наладить своих личных взаимоотношений; он кончил тем, что женился на официантке и отдал своих детей в приют.

Не то чтобы Руссо и Ницше были не правы. Они были правы только на половину. Они наполнили свою жизнь содержанием — и в этом у них можно многому научиться, — но без структуры. Психотерапевтический взгляд на нравственность, особенно в его фрейдистских аспектах, тоже придает значение инстинктивным побуждениям и недооценивает структуру нравственной жизни.

Каким образом мы должны искать эту необходимую структуру? Во-первых, нам необходимо обратиться к нормам социального существования. Человек, намеревающийся выражать свои импульсы через прихоти, вскоре вступит в противоречие с другими людьми. Тогда на болезненном опыте он научится направлять свое выражение в определенное русло, определенное условиями социального бытия. Альфред Адлер особенно хорошо понимал значение социальной структуры жизни. Поскольку каждый человек обязан другим своим рождением и воспитанием, едой и кровом, покровительством, любовью и дружбой, то между людьми образовывается обширная сеть взаимозависимости. Поэтому человек, как указывает Адлер, находится в неоплатном долгу перед обществом. Он ответствен перед своим окружением, и если он не научится сотрудничать, то просто погибнет. Человек не может переступить через «любовь и логику, которые связывают всех воедино», без ужасных последствий для своего личностного здоровья. «Все, что мы требуем от человека, — и это наивысшая для него похвала — быть хорошим сотрудником, товарищем для окружающих, верным супругом и любовником. Выражаясь проще, он должен проявить себя как “славный малый”»[66].

Итак, отсутствие эгоцентричности и кооперация — неотъемлемые части социального бытия. Это социологическое подтверждение христианской концепции братства, но, конечно же, оно не заходит так далеко, как христианское понимание любви. Социальная структура Адлера только частичный ответ на наш вопрос, и если мы остановимся на этом, то окажется, что нравственный канал являет собой лишь условности общества, которое требует «легкого приспособления». Нет, социальная структура должна рассматриваться как один из аспектов чего-то гораздо более глубинного и обширного.

Наш дальнейший и более основательный подход к нравственной структуре опирается на нравственные архетипы. Это «врожденная нравственность», моральные паттерны, которые мы наследуем, рождаясь людьми. Мы можем считать их общечеловеческими психическими кладовыми морали, состоящими из различных нравственных паттернов, передающихся из века в век в коллективном бессознательном человечества. Это внутренний подход к нравственности, означающий возможность заглянуть глубоко внутрь себя и обнаружить слабые очертания нравственной структуры. Конкретные формы нравственности всегда зависят от той культуры, в которой они развиваются, но эти архетипы достигают пласта, лежащего под различными культурами человечества, и, следовательно, претендуют на универсальность. Это объясняет возникновение сходных нравственных идей в разных частях света у рас и народов, не контактирующих друг с другом. Возьмем, к примеру, запрет на кровосмешение, признанный почти у всех первобытных племен и нашедший классическое выражение в мифе о царе Эдипе. Или зачатки уважительного отношения к человеческой жизни, вылившиеся в запрет на убийство себе подобных в пределах группы. Или требование правосудия — урегулирование человеческих отношений, которое возникает в любой культуре. Таковы выражения нравственных архетипов, которые помогают формировать структуру нравственности человека.

Величайшие гении добродетели — Иисус, св. Франциск и многие другие — велики и тем, что проникли сквозь глубины собственного подсознания в коллективное бессознательное человечества и обнаружили там универсальные архетипы. Выражение ими этих архетипов стало образцовым для мировой морали. Например, многие современные психологи утверждают, что мысль «Тот, кто стремится уберечь жизнь свою, потеряет ее» представляет собой фундаментальную истину, заново открытую новейшей психологией. Люди во всем мире относят это утверждение на свой счет. Или, например, рассмотрим «Нагорную проповедь» в отношении жителей восточной Индии. Ганди поведает вам, что это его озарило подобное понимание нравственности. Потому заповеди «Нагорной проповеди» и характеризуются как классический образец нравственности, истина которой не утрачивается в веках. Несомненно, в таком положении вещей имеется нечто исходящее из глубинной структуры жизни. Это контакт с сутью бытия, и мы не зря называем его откровением. Тот, кого постигло такое откровение, — величайший из пророков, ибо он есть канал, через который мы проникаем в глубинный смысл жизни. Заглядывая вглубь себя и вопрошая: «Как мне следует жить?», человек обнаруживает там ответы Иисуса, которые совершенно точно определяют смысл человеческого существования.

Конечно, сложно придать идее нравственных архетипов четкость и доступность для всеобщего понимания, ибо архетипы возникают в бездонной глубине нашего сущего, в котором неясное сливается с неизведанным. Положим, что специфические нравы в том виде, какими мы обнаруживаем их в современном обществе, могут быть связанными с основными архетипами, а могут и нет. Большинство конкретных видов морали обязаны своей формой определенной культуре, которую они призваны обслуживать. Существует опасность того, что мелкие обычаи, к примеру не играть в бейсбол по воскресеньям, в некоторых сообществах могут провозглашаться вечными архетипами в оправдание того, что их представители вынуждают всех остальных подчиняться. Архетипы не имеют дела с конкретными деталям; они, скорее, выражают глубинные принципы, исходящие из самой структуры человеческой жизни.

После всего сказанного имеем ли мы в том, что касается социальной жизни или моральных архетипов, адекватную структуру для нравственности, которую искали? Нет, только ее фрагменты, и не все; нам нужно добиться более объективной структуры, более прочных «берегов», пригодных для потока мощных инстинктивных сил человека. Пример неадекватности архетипов в виде окончательной структуры являет собой мораль фашистской Германии. Здесь мы видим весьма определенную структуру, возникшую из коллективного бессознательного немецкого народа, нордическую, Тевтонскую мораль, которая удивительно успешна в освобождении и канализировании инстинктивных порывов внутри группы. Но этот успех достигнут ценой высвобождения чудовищной разрушительной силы, направленной против тех, кто вне группы. Нацистская структура является неполной и потому держится на ненависти, злобе и одержимости. Нам же нужна объективная универсальность нравственной структуры.

Социальная норма Адлера тоже неадекватна сама по себе. Ведь, хотя человек и знает, что необходимо кооперироваться, он, как правило, не делает этого, пока не появится такая необходимость. Он знает, что если каждый будет игнорировать красный свет, то движение транспорта будет нарушено, и все же он поедет на красный свет, если поблизости не окажется полицейского. Человек знает, что нельзя убивать, но делает это. По-видимому, Адлер полагал, что человек может кооперироваться просто тогда, когда понимает, что так будет лучше всего. Но нравственность сложней. Внутри человека есть противоречие: между его волей к эгоистичной власти и социальным интересом, и, хотя «долг» на стороне последнего, человеку свойственно следовать первому. Фрейд был более проницателен, когда разглядел это фундаментальное противоречие в человеке; он считал, что человек раздираем двумя противоречивыми импульсами — созидательным «эросом», или любовью, стремящимся объединить все живое, и «агрессивностью», или инстинктом смерти, который направлен на разрушение. И если человеку приходится кооперироваться и жить как общественному существу, говорит Фрейд, то он вынужден подчинять свои личные желания жестким законам культуры.

Это противоречие в человеке крайне важно. Апостол Павел подразумевал это, когда говорил римлянам: «Доброе, которого желаю, не делаю, а злое, которого не хочу, творю», и причина тому — «живущий во мне грех». Всю историю человек боялся инстинктивных побуждений из-за их демонического содержимого, выплескивающегося из берегов «долженствования». Например, человек знает, что если все будут иметь сексуальные связи на стороне, то наша общественная ситуация разрушится; и все же супружеские измены не редкость, иногда даже вопреки лучшему отношению к супругу. Неудивительно, что греки отождествляли грех с физической чувственностью. Но противоречие в человеке не просто проблема чувственного наслаждения, оно обретает более значимую форму воли к власти, стремлению руководить другими и возносить себя. Высокомерие и гордость в большей степени корни человеческой безнравственности и греха, нежели простая чувственность.

Однако, как бы то ни было, ясно, что это противоречие, характерное человеку, делает нравственную жизнь чрезвычайно сложным достижением. Например, определим моральный поступок как такой, мотивация которого бескорыстна, то есть неэгоистичный. Тогда, если человек «стремится» совершить бескорыстный поступок, его желание, несомненно, будет иметь эгоистичные мотивы, и поэтому такой поступок не будет по-настоящему бескорыстным. Понимая, как сложно людям действительно творить добро, апостол Павел, Августин и другие заключили, что невозможно творить добро без Божьей помощи. В свете этих суждений христианское богословие развило доктрину первородного греха. Попросту говоря, внутри человека имеется это противоречие, и поэтому он склонен грешить в каждом своем поступке. Таким образом, нравственная проблема человека очень сложна, и никакая упрощенная структура не будет адекватной. Поток инстинктивных побуждений разрушит непрочные берега социальных норм и размытые и недостроенные каналы архетипов.

Единственная адекватная структура нравственности основана на первичном смысле жизни. Такая структура будет универсальной. Она будет обладать объективностью, поскольку выйдет за пределы субъекта, в то же времени оставаясь в его сознании. Она станет вселенским архетипом, архетипом в большей мере, чем те, которые мы обнаруживаем в коллективном бессознательном. Все прочие несовершенные структуры войдут в состав этой универсальной системы. Из нее мы получим нормы поведения, произрастающие из первичного смысла жизни.

Где же можно найти такую универсальную структуру? Как правило, каждый человек всеми своими поступками косвенно выражает некую структуру, основанную на его вере в первичный смысл, даже если он никогда не пытался его понять. Но у людей различное понимание первичного смысла жизни, следовательно, мы должны принять наиболее адекватную концепцию, на основе которой базируется наша нравственность.

В Новом Завете эта универсальная структура называется «логос», термин, взятый из эллинистической философии, означающий «разумную, содержательную структуру жизни». Замечательное вступление, с которого начинается Евангелие от Иоанна, объясняет это в классической формулировке: «В начале было Слово», или в более точном переводе Моффатта: «Логос был с самого начала, и Логос был с Богом, и Логос был Божественным… Через него всякое сущее перешло в бытие… В нем излагалась жизнь, и эта жизнь была светом для человека. И воссиял свет посреди тьмы». Этот Логос, который мы можем назвать Разумом Божьим, находится в мире с самого начала, хотя он приходит в особой форме в человеческом облике Христа.

Первичная структура — это природа Бога. Божественные законы лежат в основе жизни с момента создания и до самого конца. И жизнь человеческая должна быть приведена в соответствие с этими законами. Это та форма, которую принимает первичный и универсальный канал выражения основных человеческих инстинктов.

Вот почему нравственные заповеди Христа являются для нас вечной истиной: Он был Логосом, самим Разумом Божьим, говорящим с людьми. Возьмем, к примеру, законы любви: «Возлюби врага своего» и «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Мы непроизвольно чувствуем, что это совершенная форма любви, и таким образом воля Божья отражается в нашем инстинктивном самовыражении.

Да, мы признаем эти Божьи законы как его волю, но мы не живем в соответствии с ними. И это точно отражает смысл противоречия в человеке. Это противоречие между его естественной эгоистичностью и требованиями, которые предъявляет к нему структура. С одной стороны человек понимает, что не должен быть эгоистом, он должен любить других, как и самого себя — так ему говорит Бог. Но, с другой стороны он не делает этого. Сам факт того, что человек способен признать законы Божьи, говорит об определенном отношении к Богу. Ибо человек был создан по «образу и подобию Божьему» и разделяет божественную структуру, которую мы называем логосом; он Сын Божий, хотя в настоящее время находится, так сказать, в разлуке с семьей. Этот подлинный образ человека есть его сущностнаяприрода. Всевышнее повеление «Возлюби врага своего» вызывает в человеке отклик, оно ему вовсе не чуждо, но, как бы ни старался человек, он может жить в соответствии с этой формулой только очень несовершенно в этом несовершенном мире. Итак, мы видим другой аспект противоречия, а именно: между тем, кем является человек, и тем, кем он должен быть.

Как возникло это противоречие? Библейское описание грехопадения — классическая попытка ответа на этот вопрос: человек изначально был создан «хорошим», то есть он был образом Божьим. Это составляет сущностныйаспект человеческой природы. В то время у него не было конфликта с самим собой, а значит, и нравственного сознания. Завидное положение, сказали бы, наверно, некоторые утомленные читатели. Но история продолжилась, чтобы нарушить это исходное согласие в форме неповиновения Адама Богу. С тех пор экзистенциальночеловек «пал». Он хранит в своей природе Божий образ, который постоянно конфликтует с его своеволием и эгоистичностью. С этим разделением человеческого характера пришло «познание добра и зла», т. е. нравственное сознание и напряжение. Не следует обращать слишком большое внимание на детали этой истории, она должна лучше восприниматься как попытка объяснить, почему в человеке существует противоречие. Мифу не следует приписывать историческую или хронологическую ценность. «Грехопадение» человека продолжается до сих пор: Адам и Христос представляют собой полюса противоречивых устремлений человека, — любого человека в любом его решении.

Противоречие в человеке, таким образом, есть противоречие между его сущностной природой, — его «Божественным основанием» — и существующим состоянием эгоистичности. Между его готовностью жить согласно Божьей воле и желанием, вызванным его эгоизмом. Божья воля говорит с человеком из самого основания его личности, словно голос далекого дома. Это голос совести. Сократ называл его «внутренним голосом», который указывал ему, каким путем идти. Совесть наше восприятие структуры: она проливает свет в потемки наших хаотичных импульсов. Это проблеск в нашем сознании на «должное» в противовес существующему несовершенному человеческому состоянию. В ней есть место великому категорическому нравственному императиву, вечных «делай так» и «не делай так», которые приходят в том или ином виде к каждому человеку.

Итак, наш ответ на проблему нравственности таков: инстинктивное самовыражение через универсальную структуру, которая есть Бог. Одно обеспечивает содержание, наполняющее поток, другое — форму, или так называемые берега.

Нам необходимо расширить наше несовершенное сравнение. Бог действует в человеке более сокровенно, чем просто направляя течение его инстинктивной жизни, подобно берегам реки. Структура внутри субъекта сама заставляет себя почувствовать через архетипы и через непосредственный контакт человека с Божьей волей при помощи таких феноменов, как совесть. Так, например, Божественное действие в жизни человека заключается в очищении воды в реке — если развивать наше первоначальное сравнение — и в усилении определенных течений. Это понятно, если вспомнить, что логос — живая составляющая любого конкретного человека: он есть суть его природы, и с его помощью человек слышит и отвечает, когда «непостижимое взывает к непостижимому».

Но нет простого и легкого решения проблемы нравственности. У человека есть свобода, и никто его не принуждает жить согласно структуре. На деле эгоизм его таков, что человек практически не может жить в соответствии со структурой. Если он желает быть бескорыстным, как было сказано выше, само его желание будет иметь корыстные мотивы и, следовательно, будет эгоистичным. Как человек может преодолеть эту пристрастность своей воли — смертельный, первородный грех, препятствующий ему? Естественно, не простым нравственным усилием, а уступив и отвечая на требования структуры. «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Марк, 8:35). Это процесс самоотречения, благодаря которому появляется возможность ответить действием на зов Божий. Теологи называют это милосердием Божьим, проявляющимся в человеке. Апостол Павел, Августин и целый ряд других христианских мыслителей заключили, что возможность творить добро — возвыситься над своей эгоистичной волей — не самим человеком достигается, а дается милосердием Божьим. После такого прозрения, как сказал бы Кункель, человек становится способен давать милостыню, не допуская того, что «левая рука не ведает, что творит правая».

Когда человек осознает, что связан с первичной структурой, противоречие внутри него в какой-то мере сглаживается. Теперь он способен двигаться вперед и мужественно выражать свои инстинктивные побуждения. «Люби Бога и делай, что желаешь» — это действительно верно. Установив подобные отношения с Богом, субъект освобождается от правил, предписаний и моральных ограничений, которые стольким людям не позволяют быть творческими. Он переступает границы закона, говоря словами апостола Павла, и поныне живет творческим духом.

Деятельность в гармонии с первичной структурой не статична, она динамична и каждый раз нова, ведь это контакт субъекта с вечно активной волей Божьей. Люди, считающие, что можно свести нравственность к высушенным правилам, совсем не понимают сути первичной структуры, вместо этого они выводят собственные структуры. Иисус говорил фарисеям: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того не оставлять» (Матфей, 23:23). Подобно фарисеям, мы, современные люди, ощущаем неустойчивость нашей морали, и поэтому пытаемся выстроить систему, поддающуюся учету, согласно которой все могли бы подсчитывать выполненное. Но Господу не нужно никакого калькулятора. Он упрекает тех несмелых, которые ждут твердого доказательства: «…Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему…» (Матфей 12:39).

Ирония в том, что лишение структуры динамичности благодаря мелочным условностям внешней морали разрушает подлинный смысл нравственности: «Вы же сделали пустым слово Божье из-за своих традиций». Ко мне за консультацией обратился один первокурсник с жалобой на одиночество. Я спросил его, не познакомился ли он с соседями по этажу в общежитии? «Нет, они мне не нравятся, они ругаются и курят» — типичный пример мелочных условностей внешней «морали», встающей на пути человеческого общения и фактически блокирующей возможность любить ближнего. Мы не имеем в виду, что человек не должен быть разборчив в выборе друзей: мы хотим сказать, что различение это должно опираться на более глубинные и значимые факторы, чем в вышеприведенном случае. Давайте не будем делать из морали смирительную рубашку для нашей нравственной структуры.

Нравственная система, представленная в этой главе, далека от рассмотрения частностей и предложения практических советов на все случаи жизни, она, скорее, задумывалась как рекомендательный фундамент или общая схема. Ее применение к специфическим проблемам должно учитывать не только личностные особенности, но и каждый конкретный случай одного и того же человека. Любовь, например, нередко выражается сердечностью, но иногда в своем лучшем проявлении она не может обойтись без причинения боли, и тот, кто сковал заповедь любви критерием сердечности, — утратил ее смысл. В каждом нравственном поступке есть что-то новое, что-то творческое, что-то уникальное. Нравственность — сокровенное дело каждого, в ней задействованы личности самого человека, Бога и других людей. Следовательно, в каждой ситуации существует огромное количество вариантов. Это означает, что по большому счету никто не может требовать соблюдения морали от кого бы то ни было. Мы можем настаивать только на том, чтобы человек учитывал оба фокуса: собственное самовыражение и универсальную структуру, и в дополнение к этому он должен принимать персональное творческое решение. И здесь опять обнаруживается доказательство неадекватности многих социальных условностей. Они зачастую представляют собой застывшее воплощение закона, далекого от основной структуры, и поэтому препятствуют истинной нравственности. Когда наша нравственность станет поистине творческой, наши традиции больше не нарушат заповедей Божьих, а сам закон будет исполнен.

Итак, консультант стремится помочь консультируемому обрести эту базовую, творческую нравственность. Это необходимо, во-первых, для того, чтобы помочь ему преодолеть запреты, сдерживания и незначительные страхи и, в общем, разрушить блокировки его инстинктивной жизни. А во-вторых, консультант помогает направлять его инстинктивные порывы в соответствующее русло, так чтобы они стали для человека волей Божьей. И консультант ни в коем случае не должен навязывать другому собственную систему нравственности, поскольку воля Божья уникальна для каждой личности. Так, освобождая, консультант развивает потенциал консультируемого. Освобожденная творческая фантазия последнего может послужить добрым делам, обыграть различные возможности, пока в бесчисленном разнообразии всевозможных комбинаций, человек не обнаружит самую правильную и плодотворную. Тогда его сознание больше не будет выполнять роль мелкого поверхностного цензора, стремящегося остановить его развитие, а станет инструментом познания универсальной структуры добродетели.

Глава 10. Религия и психическое здоровье

Невротическая религия

Гарольд К., молодой священник, только что окончил духовную семинарию и теперь осваивался И в своем первом приходе. В течение нескольких месяцев он собирался жениться, но боялся, что свадьбу придется отложить из-за его плохого самочувствия. Молодой человек опасался своего полного нервного расстройства. Фактически он уже был на грани срыва: он так нервничал, что ему стало сложно продолжать работу в церкви, и друзья посоветовали ему оставить приход на несколько месяцев и хорошенько отдохнуть.

Гарольд К. считал причиной этой нервозности свое постоянное беспокойство. Ему не удавалось исправить свое состояние, и с этой проблемой он пришел к консультанту. Его попытки «сломить» мучившее его беспокойство ни к чему не привели. В дополнение к этому на протяжении многих лет он страдал «комплексом» неполноценности, ощущая себя недостойным любого, с кем ему приходилось общаться.

Когда Гарольд пришел ко мне на консультацию, я отметил его худобу, болезненный цвет лица и затравленный взгляд. Еще одним признаком нервозности была его привычка каждый раз резко менять тему разговора. Он описал девушку, на которой собирался жениться, как прекрасную церковную органистку и опытного учителя в воскресной школе. Его выбор пал на нее в основном по тем мотивам, что она прекрасно подходит на роль жены священника и помощника по церковной работе.

Гарольд не понимал, отчего у него появились проблемы со здоровьем, ведь он всегда заботился о себе: бросил курить еще в колледже, отказался от чая и кофе, а недавно в свой список ограничений добавил и какао. По его словам, он отказался от всего этого, чтобы сохранить свое тело «храмом Господнем». Кроме того, во время учебы в колледже он перестал играть в карты, посещать вечеринки и богохульствовать, чтобы не «поступиться своими идеалами и не встать на дорожку тех ребят, которые позволяют себе все это». Оказавшись в своем нынешнем приходе, он опасался того, что его увидят на улице с «неприличными» женщинами. Его заботило желание добиться от горожан уважения к себе. Он рассказал, что городская молодежь играет в карты и ходит на танцы, и, когда они поинтересовались у него, почему он считает все это греховным, он нашелся ответить лишь, что танцевать грешно для него, а в отношении них он такого сказать не может, должно быть, они достаточно сильны, чтобы позволить себе это.

В чем же проблема Гарольда К.?

Он в двух шагах от нервного расстройства, и, если бы даже он скрыл свое состояние, нам самим не составило бы труда спрогнозировать его: описанный образ жизни неизбежно привел бы к подобному личностному кризису. Молодой человек справедливо отмечал свое чувство неполноценности. Было легко заметить, что стиль своей жизни он выстраивал вокруг базового чувства собственной неуверенности, — настолько сильном, что ему приходится прилагать все нравственные усилия, чтобы компенсировать его. Все эти усилия в конце концов и приводят к нервному расстройству. Нет сомнения, что его самоотречение вплоть до отказа от чая, кофе и какао на самом деле не имеет ничего общего с заботой о телесном здоровье, а скорее всего нацелено на поднятие уровня собственного престижа в глазах окружающих. Он объяснил, что благодаря этому он добивался чувства собственного превосходства над остальными ребятами в колледже. И теперь ему предстоит одержать победу над горожанами. То базовое чувство неуверенности, которое он пытается компенсировать, проявляется в его огромном желании завоевать всеобщее уважение, хотя внутренне он, вероятно, понимает, что недостоин этого. И даже свою женитьбу он использует как ступень в этой эгоцентричной лестнице, по которой он взбирается к нравственному и религиозному триумфу. Он выбрал именно эту девушку в первую очередь по причине ее способности помочь ему в достижении дальнейшего успеха. Такой мотив, конечно же, лишает его всякой перспективы достойного брака.

Такова картина эгоцентричного стиля жизни, основанная на выраженном чувстве неуверенности, которое человек пытается компенсировать при помощи нравственных и религиозных методов. Конечно же, эти методы не будут успешными. Подобный образ жизни может привести только к нервному расстройству, что и произошло с Гарольдом К.

Сторонний наблюдатель, увидев, как Гарольд использует религию в собственных эгоистичных целях, посоветует Гарольду выбросить религию из своей жизни. На самом деле это принесет некоторую пользу, так как освобождение от подобной лживой религиозности откроет восприятие Гарольда для элементов истинной веры. Однако консультанту не следует начинать с такого грубого метода: он может помочь молодому человеку понять то базовое чувство неуверенности, которое провоцирует его на бессмысленную нравственную и религиозную борьбу. Все это позволит Гарольду превратить свою эгоцентричную религиозность в бескорыстную веру. В любом случае ясно, что истинная религия может помочь преодолеть его трудности. Она придаст ему храбрость и уверенность в себе. И освободившись от необходимости противопоставлять себя другим, он сможет посвятить себя истинному служению Богу и людям.

Опираясь на случай с Гарольдом, давайте выделим некоторые критерии, по которым мы можем обнаружить невротические тенденции в религиозной жизни. Отметим, во-первых, что религиозность Гарольда служила преградой между ним и другими людьми: по сути она и представляла собой этот барьер. Но религия должна объединять и укреплять фундаментальные связи между людьми. Великие проповедники, хотя нередко и были вынуждены порвать с требованиями общества, в котором они жили, подчеркивали свою глубокую привязанность к согражданам. Таким образом, мы можем заключить, что религия таит в себе опасную невротическую тенденцию разобщать людей, вместо того чтобы укреплять связь между ними.

Во-вторых, религиозность Гарольда апеллировала не к мужеству, а к малодушию. Она использовалась в качестве инструмента, с помощью которого его эго пыталось достичь кажущейся уверенности. Нельзя умалять способность религии снимать у человека его ощущение собственной неуверенности, ведь на самом деле фундаментальная задача религии, как будет поясняться ниже, — вселить в человека истиннуюзащищенность. Но существует опасная тенденция того, что религиозные личности, подобные Гарольду, пытаются добиться этой уверенности легким путем, а именно, воздержанностью в малом, что приводит только к иллюзиям, а не к истинному чувству уверенности в себе. Религиозность Гарольда слишком тесно связана с его ощущением собственной неполноценности, благодаря чему и заставляет его смириться с собственной слабостью. Итак, вера может обрести невротический оттенок всякий раз, когда она апеллирует не к мужеству, а к малодушию человека.

И наконец разве можно в случае Гарольда говорить о «полноте жизни»? Его жизнь — ограниченна, скучна и полна всяческих страхов. Единственная радость — это его эгоистичное стремление возвыситься над остальными. И вот он уже на грани нервного расстройства. В его жизни нет места для удовольствия. Конечно, религия требует от человека ограничений чувственных наслаждений. Но она должна придавать вкус жизни, ощущение риска, наделять человека способностью радоваться природе и человеческой дружбе. Короче говоря, вера в Бога, который наполнил чашу жизни изобилием, должна обеспечить смертного простыми, спокойными и бескорыстными радостями, которые принимаются и Им. Здесь-то Гарольд и потерпел неудачу. Итак, религиозность невротична, если она ограничивает и обедняет существование, тем самым уничтожая всякую возможность для жизни во всей ее полноте.

Отметив, как невротики прибегают к религии, некоторые психотерапевты, особенно Фрейд, заключили, что религия сама по себе способствует психическому нездоровью. Религия — средство, с помощью которого человек уютно устраивается в детском положении зависимости и защиты, считает Фрейд. Будучи глубоко неуверенным в жизни и избегая столкновения со всеми жизненными разочарованиями и испытаниями, человек выстраивает религиозную структуру, благодаря которой обеспечивает себя защитой. Догмы религиозной системы, которые позволяют верить в универсальные законы разума, намерения и нравственности, «являются иллюзорным воплощением самых заветных, наиболее устойчивых и упорных пожеланий человечества»[67]. Религия апеллирует к невротическим тенденциям человека, фактически она «может стать всеобщим навязчивым неврозом человечества»[68]. В заключение Фрейд прогнозирует, что в связи с ростом численности населения и распространением научных достижений религия будет окончательно заброшена.

Допустим, во всем этом есть доля истины. Некоторые люди действительно используют религию как средство для поддержки собственного шаткого положения или как метод возведения ниши ложной уверенности в себе и защиты, из которой они могут рассматривать жизнь в розовом цвете. Но фактически любые аспекты культуры могут использоваться подобным же образом, окажись они в руках невротика. Литература может стать бегством от жизни в болезнь, но она также может быть наиболее эффективной тренировкой адаптивной способности человека. То же самое с философией и искусством, и даже наукой[69]. Интересно, что наука — самый вопиющий пример попытки человека компенсировать свою неуверенность; напуганная личность, подавленная непредсказуемостью жизни, зачастую бежит в научную лабораторию и там, ощущая себя как в неприступной крепости и задействовав свои аналитические способности, добивается некоторой власти над жизненными силами.

Злоупотребление религией — вот что критикует Фрейд. И в этом он прав, и может многому нас научить. Но истинная религия, а именно, фундаментальное утверждение смысла жизни есть то, без чего любой человек перестает быть здоровой личностью.

Необходимость смысла

В чем же, исходя из предыдущего анализа, основная проблема невротика?

На предыдущих страницах мы описали многие стороны его расстройства: и борьбу с самим собой, и неумение выстраивать отношения с окружающими, и постоянное напряжение и т. д. и т. п. Все это справедливо. Но теперь нам предстоит углубиться в обсуждаемую проблему, чтобы под всеми указанными проявлениями обнаружить основной источник невроза.

Считается, что суть проблемы невротика заключается в его установке или позиции. Лучше всего его позицию можно определить как неспособность к утверждению. «Утверждение» означает больше, чем просто «принятие». Это активное принятие, «да», произнесенное не просто вслух или в уме, а как отклик всей личности в целом. Невротик не способен утвердиться и поэтому находится в состоянии бесконечной борьбы с самим собой. И это состояние вызывает его внутренний разлад — то, о чем мы уже не раз упоминали. Он не может утвердиться в своем положении среди окружающих и поэтому относится к ним с подозрением и враждебно. В конце концов, невротик не способен утвердить всю свою жизнь в целом, он не может увериться во вселенной, и вселенная для него тоже враждебна! Это звучит нелепо, но все установки невротика лишены логики. По-видимому, он считает, что рожден без собственного согласия и, судя по его действиям, жаждет вернуться в утробу.

Подобная неспособность невротика к самоутверждению во всем связана с его акцентированным чувством неуверенности в себе. Мы уже говорили, что каждому из нас в той или иной мере недостает уверенности, и это лишь частичная плата за нашу независимую жизнь. Но невротик, в отличие от здоровой личности, не может смириться с этим ощущением неуверенности — оно настолько его пугает, что тормозит все его действия и вгоняет в паническое состояние.

Неумение утверждаться — то же самое, что неспособность доверять. В отсутствие доверия невротику не хватает уверенности, что в свою очередь лишает его необходимой смелости или мужества. Таким образом, ему приходится совершать усилие, чтобы в той или иной ситуации добиться хотя бы обманчивой безопасности.

Все описанные качества взаимосвязаны: если бы невротик обладал силой доверия, а значит и уверенностью, равно как и смелостью, тогда он был бы способен дать утвердительный ответ жизни. Тем самым он отчасти смирился бы со своей внутренней неуверенностью, чтобы обнаружить в себе способность конструктивно ее преодолевать. Но он не может в полную силу заявить о себе — порочный круг замыкается, и бедняга приговорен к нервному расстройству. Его жизнь лишается всякого смысла. Он не способен поверить ни в себя, ни в других, ни во вселенную.

Итак, без всякого сомнения мы оказались перед лицом проблемы веры. Ведь если бы невротик мог уверовать, в религиозном смысле этого слова, если бы он поверил в смысл мироздания, что позволило бы ему преодолеть собственную неуверенность, тогда он смог бы отбросить всяческие сомнения и обрести мужество, так необходимое ему, чтобы жить. Эта мысль хорошо выражена у Юнга: «Среди моих пациентов, переступивших порог середины жизни, то есть тех, кому за 35, не было ни одного, чья проблема в конце концов не сводилась бы к поиску религиозного взгляда на жизнь. Можно смело утверждать, что каждый из них заболел потому, что утратил то, что живущие в любое время религии дают своим приверженцам, и ни один из них не исцелился, вновь не обретя своей веры»[70]. Это касается и тех, кто еще находится в первой половине своей жизни. Все они сталкиваются с проблемой нахождения смысла жизни и конечного смысла всего бытия. Все, что нам нужно для того, чтобы жить, говорит Юнг, это «вера, надежда, любовь и интуиция»[71].

Чтобы взглянуть на эту проблему с обратной стороны, давайте посмотрим, что же происходит с душевным здоровьем, когда смысл, который дает вера, отсутствует? Иными словами, каково влияние атеизма на личность? Здесь мы обнаруживаем некоторые очень интересные факты.

Фрэнк Р. был настоящим атеистом. Наша беседа произошла, когда он учился на втором курсе колледжа. Это был молодой человек из очень культурной семьи, обладающий блестящим умом. Но несмотря на весь его ум, учеба в колледже у него не клеилась, он не мог справиться с академическими трудностями и определиться в своем профессиональном выборе. У него не было никаких конкретных увлечений. Он очень много читал, но это чтение было поверхностным, любил выпить и вообще вел весьма беспечную жизнь. На самом же деле его мучила бесконечная, гнетущая его меланхолия, а пьянство и многочисленные женщины, которых он менял как перчатки, использовались им как средство для облегчения этого состояния. Конечно же, он был циничен и редко улыбался в беседах со мной. В общем, это был очень несчастный человек. Его семья имела весьма нейтральное отношение к религии, а Фрэнк провозгласил себя атеистом.

Большинство студентов, считающих себя атеистами, на самом деле таковыми не являются. Но в случае с Фрэнком сомнений не было. Доказательством тому является отсутствие хоть какого-то смысла в его жизни. Его личность разрушалась, наполняясь проблемами. В его жизни не было никаких устремлений. Было ясно, что он невротик.

Меня поражало, что практически каждый истинный атеист, с кем мне приходилось иметь дело, проявлял несомненные невротические тенденции. Как же объяснить этот любопытный факт? Только ли потому мы склонны рассматривать атеистов как невротиков, что они, по определению, восстают против одного из аспектов общепринятой культуры?

Причина тому лежит гораздо глубже. Мы заметили, что одной из отличительных характеристик Фрэнка Р. было отсутствие у него каких-либо целей. Разумеется, его личность разрушалась, ведь она была лишена стержня. В его случае мы имели дело не с разлаженными напряжениями — у него не было паттерна, на основе которого была бы возможна корректировка этих напряжений. Вот почему отказ от цели — будь то в собственной жизни или в бытии в целом — настолько серьезен для невротика. У него нет стиля жизни, ибо она лишена всякого направления. В результате Фрэнк не находит смысла своего существования. Его жизнь — это

«…. повесть,

Которую пересказал дурак;

В ней много слов и страсти, нет лишь смысла».

Таково невротическое состояние, сравнимое с религиозным представлением ада: постепенный разлад с самим собой в условиях не только внутренней войны, но и противоборством со всем миром — конечно же, это ад, если таковой существует.

Если человеку дорого его персональное здоровье, то ему необходима хоть какая-то, хотя бы ничтожная вера в свое жизненное предназначение. Без цели нет смысла, а без смысла жизнь невозможна. Цель в личности подобна стержню электромагнита: он упорядочивает его силовые линии, позволяя ему тем самым вырабатывать необходимую мощь.

Для личностного здоровья человека, кроме цели в собственной жизни, требуется и его вера в цель всеобщего бытия. Ведь ни для кого не возможна жизнь на островке смысла в океане бессмыслия. Если вселенная лишена разума, то все, что ее составляет, должно быть не менее безумным. Именно поэтому справедлива высказанная выше идея о том, что невротику показано одновременное утверждение себя, окружающих его людей и мироздания в целом — эти три аспекта жиз- неутверждения едины.

Вот что составляет религию, ибо она есть вера в назначение, а следовательно, и в смысл всеобщего бытия. Речь, конечно же, идет не о вере Гарольда К. или сектантских догмах, а о религии как базовой установке человека перед лицом своего существования. Таким образом, истина о том, что религия с ее верой в назначение, разум и нравственный порядок во вселенной составляют необходимую опору для личностного здоровья, — фундаментальна.

Юнг находит столь необходимый смысл на глубинных уровнях коллективного бессознательного. Здесь источник религии и Бога, так как идея Бога представляет собой архетип, «изначальный образ». «Идея всемогущего божественного существа присутствует везде, и если не признается сознательно, то принимается бессознательно, потому что это — архетип… Вот почему я считаю, что разумнее признать идею Бога сознательно, в противном случае богом станет что-нибудь другое, как правило, нечто несуразное и глупое»[72]. В процессе исцеления невротика, пишет Юнг, «архетип начинает жить самостоятельно и выступает в качестве духовного наставника личности, таким образом вытесняя несовершенное эго с его никчемными желаниями и борьбой. Как сказал бы религиозный человек, это произвол Божий… Выражаясь скромнее, я скажу, что душа пробудилась к естественной жизни»[73]. Обнаружив, что вера заключается в обретении этих глубинных уровней бессознательного и сознательном их принятии, Юнг так описывает уверовавших людей: «Они пришли к самим себе, они смогли принять себя, они примирились с собой, тем самым примирившись с неблагоприятными обстоятельствами и событиями». Издавна о таких говорили: «Он примирился с Господом, он принес в жертву свою волю и покорился воле Божьей»[74].

Вероятно, сравнение Бога с архетипом несколько странно, но оно имеет аналоги в истории богословия. Это определение сходно с платоновской концепцией Добра, первичной идеей или архетипом, который он называл Богом. Христианские мистики часто говорили о поиске Бога в глубине человеческого «я» (то, что Юнг называет коллективным бессознательным), вне субъективности и объективности. Сказано Августином, что «в глубинах души мысль и бытие суть одно».

Юнговское объяснение религиозного опыта пробуждает мысль и способствует ее развитию, но оно не является полным. Юнг подчеркивает имманентность Бога в личности, но оставляет опасность того, что человек удовлетворится этой идеей и отождествит Бога с собственным глубинным миром. Иначе говоря, возникает вопрос: есть ли Бог лишь ваше бессознательное или, что не слишком отличается с качественной точки зрения, коллективное бессознательное «я» группы людей. Выделение трансцендентной природы Бога, которую мы находим в христианском богословии, необходимым образом уравновешивает взгляд Юнга.

Психотерапия и теология

Чем глубже человеческая мысль проникает в тайники психотерапии, тем ближе она к сфере теологического. Психотерапия начинается с того момента, когда мы задаемся вопросом, как заставить невротика жить более эффективной жизнью, который в свою очередь приводит нас к проблеме нахождения смысла его жизни. Именно здесь психотерапия и соприкасается с теологией, которая способна дать ответ на те фундаментальные вопросы, с которыми психотерапия справиться не в состоянии.

Мы пришли к этой истине и во второй главе, когда нами был проделан первый анализ личности. В нем было показано (читателю будет полезно пересмотреть заключительную часть указанной главы), что для создания адекватной картины личности мы должны принимать во внимание то напряжение, которое существует в человеческой природе между тем, что он есть, и тем, кем он должен быть, или, лучше сказать, противоречие между эгоцентризмом (эгоистическими мотивами человеческих решений) и социальным интересом (бескорыстным откликом на потребности других). С теологической точки зрения это выглядит как противоречие между греховностью человеческой натуры и ответом перед универсальной структурой, или Богом. Следует напомнить, что такие психотерапевты, как Юнг, Ранк и Кункель, открыто признавали подобное противоречие, называя его «дуализмом» человеческой природы и со всей определенностью признавая свою зависимость от теологии в вопросах этой важнейшей сферы.

Ответ христианской теологии на это, как мы показали в предыдущей главе, заключается в том, что человек связан с Богом. Это заложено в самом основании человека и связывается с его сотворением «по образу и подобию Божьему». Однако человек свободен жить собственной жизнью и совершать собственный нравственный выбор. Ему дарована независимость, посему он своеволен и во всех обстоятельствах склонен делать выбор, исходя из собственного эгоизма, нежели из желания соответствовать образу Божьему в себе. Таким образом, образ Божий — это неизменная цель, потенциальная возможность, но ни один человек не достигает ее. Это означает, что внутри человека всегда остается противоречие между Богом и эгоистичным желанием человека, которое усложняет ему жизнь и вызывает в нем длительные нравственные конфликты, душевные муки и чувство вины. Но подобное противоречие необходимо, если человеку необходимо познать какой-то смысл, если свобода и нравственная независимость, ответственность и спасение имеют хоть какое-то значение. Коротко говоря, награда за это напряжение — творческое начало личности.

Человек оказался бы в невыносимых условиях, если бы не милость Божья. «Милость» — богословский термин, но в психотерапевтическом словаре для него существует синоним — «просветление». Когда невротик попадает в порочный круг эгоцентризма и не может адекватно справляться с напряжением, создаваемым его свободой, и тем самым злоупотребляет своей независимостью, увлекаясь лишь во вред себе эгоистическими позывами, только благодаря «просветлению» у него появляется возможность разорвать сомкнутые оковы эгоцентризма. Тогда он становится способным отвечать требованиям вселенной, как сказал бы Кункель, или, в наших терминах, откликаться на призыв Божий. С психологической точки зрения это выглядит так: невротик так долго страдал от собственного вредоносного эгоцентризма, что теперь жаждет сдаться. Он готов поступиться всем, даже жизнью. Он уже дошел до того состояния, когда готов сказать: «Не моя воля, но Твоя да будет». Теперь он в том состоянии, когда может отвечать. В этот момент он чувствует, что значим не как своевольное создание, а как проводник, хоть и недостойный, смысла во вселенной. К счастью, вселенская структура (Бог — с религиозной точки зрения), всегда оставалась в нем и взывала к нему. И теперь, когда человек стал способен отвечать, он может действовать в отсутствие довлеющего эгоцентричного мотива. Утратив свою жизнь, человек спасает ее. Он достигает «просветления».

Мы справедливо называем это милостью Божьей, потому что нелепо было бы полагать, что человек способен совершить это ради самого себя. Он уступает, и исцеляющая сила мироздания — если угодно, назовите это так — приходит ему во спасение. Не то чтобы он заслуживает помощи, просто он готов ее принять, потому что перестал думать, что заслуживает ее.

Тогда человек достигает чувства собственной тщетности и незначительности перед лицом мироздания и Божьего промысла в нем и готов испытать то, что иногда называют «космическим смирением». Оно освобождает его от груза гордыни, но ощущение «незначительности» на самом деле касается только его эгоцентризма: принимая во внимание, что он, как личность, участвует в божественном замысле и иногда улавливает проблески его значения, он ощутит, даже сильнее, чем прежде, свою огромную значимость. Человек готов к «воздаянию» вселенной своих моральных обязательств, что порождает в нем подлинное чувство долга. Он понимает, что цели, к которым движется мироздание, неизмеримо больше его собственных, и желал бы прийти в гармонию с ними. Без всяких сантиментов он признает свою зависимость от Бога.

Просветление, или переживание милости Божьей, не происходит внезапно и раз и навсегда, да так, что потом у испытавшего его уже не остается никаких забот. Вовсе нет. Тот, кто считает, что он «спасен» и навсегда избавлен от внутреннего напряжения, в действительности глубоко заблуждается и попадает в ловушку ложной «святости», которая совсем не явно, но гораздо более эгоцентрична, а его способность переживать чувство вины, как мы уже говорили, возрастает во много раз.

Опыт просветления — это, скорее, перестройка напряжений внутри личности, которую необходимо повторять вновь и вновь. Это пик-переживание, «преобразование»: после того как страдания достигают своей наивысшей точки и внезапно снисходит озарение, корректировка напряжений дается легко. Развивается склонность человека к длительному настрою на лишенное эгоцентризма отношение к миру. Но милость должна дароваться постоянно, как и просветление.

Нельзя забывать, что просветленный человек не избавляется от своего «прежнего Адама», но теперь он способен успешно бороться с этой эгоцентрической тенденцией. Он не впадает тут же в блаженное состояние, но теперь может смотреть на собственную разобщенность с твердой верой в возможность победы. Напряжение остается, но просветление (мы здесь употребляем этот термин как синоним милосердия) лишает яда змею эгоцентризма. Человек все еще склонен принимать эгоистические решения, но благодаря осознанию этой своей склонности и постоянной доступности милости Божьей он всегда способен отступиться, и таким образом его жизненная мотивация становится значительно менее эгоцентричной.

Отступаясь, человек вовсе не отрекается от своей креативности в пользу статичности и непродуктивности. Напротив, достижение милости и просветления, о которых мы говорили, совершенно определенно способствуют более творческой корректировке напряжений внутри индивида. Его творческое начало находилось в блокаде эгоцентризма. Сломив эту блокаду, человек становится способным выражать творческую составляющую своей натуры открыто, спонтанно и с удовольствием. Милость — это творчество. Человек больше не расходует свою энергию на борьбу с запретами, ограничениями и другими помехами, порождаемыми эгоцентризмом. Освобожденные силы художника, более не занятые борьбой с самим собой, напрямую служат прекрасному.

Просветление и милость не снимают с человека его вины. Просто теперь у него появляется возможность принять и утвердить эту вину, или, другими словами, раскаяться. То, что вина, грех или эгоцентризм — как бы мы это ни назвали — никогда полностью не стираются, доказывает важность смирения в повседневной жизни. «Боже! Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди!» — скажет самонадеянно удовлетворенный собственным спасением человек и глубоко ошибется и с психологической точки зрения, и с религиозной. С позиции психологии, чем большего человек достигает «просветления», тем сильнее он осознает собственное несовершенство. С религиозной же точки зрения, чем больше человек познает милость Божью, тем сильнее он проникается собственной виной и, следовательно, тем нужнее ему эта милость. Вот в чем смысл парадокса, когда наиболее открытый для милости Господней человек упорно называет себя «великим грешником».

Некоторые люди принимают и утверждают в себе только то, что им выгодно. Они утверждают мироздание до тех пор, пока оно на их стороне. Это заблуждение, к которому мы приходим, благодаря своей склонности к утопизму, и которое заслоняет от нашего понимания глубинные аспекты этой проблемы. Мы будто видим и воспеваем только мир благодати. Но если с миром все было бы в порядке, то человек не стал бы искать смысл, и уж тем более мог бы обойтись без религии. В конце концов, в мире возможен порядок, но это дело Божье. А в жизни отдельного человека все далеко не совершенно: есть разлад с самим собой и дисгармония больного мира. С точки зрения психологии, как и религии, болезнь возникает из-за попыток бежать от этого разлада. Только у избалованного ребенка желание играть остается лишь до тех пор, пока вселенная придерживается его правил. Здоровый человек, со своей стороны, готов двигаться вперед по тонкой веревке над пропастью сомнения и утверждать истину и добродетель, даже когда истина возможна только на эшафоте, а добродетель недостижима. Таков пример Иова. Человек не лишается потребности утверждать добродетель, даже если он мало вкусил ее сам. Награда в виде душевного и религиозного благополучия находит того, кто способен воскликнуть вслед за Иовом: «Он может убить меня, но я все равно буду верить Ему».

Опыт просветления и милости приносит человеку ни на что не похожее, уникальное ощущение свободы. Сбросив с плеч груз невыносимого конфликта с самим собой, человек освобождается, чтобы делать правильный выбор. С рабской зависимостью от эгоцентризма и греха покончено, и теперь он может вместе с апостолом Павлом восторженно возвестить о своем освобождении.

Переход от невроза к личностному здоровью — поистине чудесный процесс. Человек силой надежды восстает из глубин отчаяния. Взамен малодушию приходит смелость. Твердая корка эгоизма рассасывается под воздействием того удовольствия, которое приносит бескорыстие. Бурный поток радости смывает боль. И любовь, входя в жизнь человека, одерживает верх над одиночеством. Он наконец-то обретает себя, находит друзей и собственное место во вселенной. Таков переход от невроза к личностному здоровью. И в этом смысл веры.

БИБЛИОГРАФИЯ

Adler, Alfred: The Practice and Theory of Individual Psychology. Translated by P. Raclin. Harcoun, Brace and Co, New York, 1924.

— Understanding Human Nature. Translated by Walter Beran Wolfe. Greenberg, New York, 1927.

— What Life Should Mean to You. Edited by Alan Porter.

Little, Brown and Co., Boston, 1931.

Elliott, H. S, and Elliott, G. L.: Solving Personal Problems. Henry Holt and Co., New York, 1937.

Freud, Sigmund: The Future of an Illusion. Translated by W. D. Robson-Scott. Horace Liveright, New York, 1928.

— A General Introduction to Psychoanalysis.

Authorized translation by G. Stanley Hall. Horace Liveright, New York, 1920.

— New Introductory Lectures on Psycho analysis.

Translated by W. J. H. Sprott. W. W. Norton& Co., New York, 1933.

—The Problem of Lay-Analyses. Translated by A. Paul Maerker-Brauden. Brenrano’s, New York, 1928.

—The Psychopathology of Everyday Life. Authorized English edition, with introduction by A. A. Brill, Macmillan, New York, 1917.

Hoffding, H.: Jean Jacques Rousseau and His Philosophy. Translated by W. Richards and L. E. Saidla. Yale University Press, New Haven, 1930.

Jung, C. G.: Modem Man in Search of a Soul. Translated by W. S. Dell and C. F. Baynes. Harcourt, Brace and Co., New York, 1933.

—Psychology and Religion, Yale University Press, New Haven, 1938.

— Psychological Types; or, The Psychology of Individua tion. Translated by H. Godwin Baynes. Harcourt, Brace and Co, New York, 1923.

— Two Essays in Analytical Psychology. Translated by H. G. and C. F. Bayney. Dodd, Mead & Co., New York, 1928.

Kunkel, Fritz: Let’s Be Normal! Translated by Eleanore Jen sen. Ives Washburn, New York, 1929.