Том 4. Время реакции и конситуционные монархии. 1815-1847. Часть вторая

Значение прогресса физики. Если XIX век действительно преобразил, как мы видим, облик чистой математики, который, казалось, был окончательно зафиксирован, то научная деятельность проявилась с не меньшей плодотворностью и в области наук о природе, где столько еще оставалось сделать и где предыдущее поколение оставило столь неизгладимый духовный след.

Реформа образования показала к этому времени свои результаты; промышленность, которую ученые старались развивать в разгар военных бурь, теперь, благодаря продолжительному миру, получила сильный и прочный импульс, она будила соревнование ученых, ставя им новые проблемы и обеспечивая им усовершенствованием техники более точные средства исследования.

Прежде довольствовались приблизительными законами, принимая в расчет возможные погрешности наблюдения; с этих пор стали требовать наибольшей точности; древний предрассудок о простоте природы падает перед повторными точными опытами; но если чувственный мир представляется теперь бесконечно сложным, то у математики готовы средства ввгразить эту сложность в символах и извлечь из них точные формулы

С другой стороны, сношения между европейскими народами не подвергаются нарушениям каждую минуту, как было раньше; естественно, что сношения эти все расширяются; вскоре связи поразительно облегчаются и приобретают невероятную быстроту благодаря сооружению железных дорог и телеграфов. Узкий математик еще может оставаться наедине со своей мыслью, но физик или химик обязательно должен быть в курсе всех новых открытий, хотя бы и вынужден был специализировать поле своих исследований. Таким образом наука становится общим делом всей Европы; каждая нация, сообразно особенностям своего гения, делает вклад в сокровищницу общего прогресса, способствует обновлению понятий о природе и участвует в современных открытиях.

Новая теория оптики: Френель. Первый решительный удар старым учениям был нанесен работами в области оптики; как первое математическое обоснование этой науки отметило собою начало физики XVIII века, так и преобразованию ее суждено было отметить наступление новой эры. В настоящем сочинении уже была указана отправная точка работ Френеля (1788–1827). Тот факт, что свет в соединении со светом может производить темноту, трудно объяснить теорией истечения; напротив, его можно объяснить, если свет есть колебательное движение, передающееся в упругой среде (световой эфир), ибо два противоположных колебания могут взаимно уничтожаться.

Первые опыты Френеля встретили поощрение со стороны Араго; Академия наук увенчала исследование Френеля о диф-фракции, представленное в 1818 году и замечательное «неизменным согласием вычисления с опытом до мельчайших подробностей». Однако большая часть ученых, физиков или математиков, — Био, Пуассон, Лаплас — остались, убежденными сторонниками теории истечения; последний, например, доказывал, что теория истечения в достаточной мере объясняет явление двойного лучепреломления. Теория же колебаний не могла справиться с некоторыми серьезными возражениями, и только пятью годами позже, когда она была почти совсем оставлена Томасом Юнгом, который было выдвинул ее в несколько обновленной форме, Френелю удалось найти действительные ее основания, с помощью которых он с величайшей простотой объяснил все световые явления.

Он показал, что вызывающие их колебания совершаются не в направлении распространения волн, как звуковые колебания, а в поперечном направлении, перпендикулярном к линии распространения. На этой концепции покоится все современное здание оптики; оно построено Френелем, и все достигнутое потом в этой области является лишь дальнейшим развитием или иллюстрацией его идей. С другой стороны, идеи эти имели величайшее влияние на развитие теории упругости, и творцы ее — Коши, Пуассон, Грин, Ламе — вдохновлялись в своих трудах методом Френеля.

Изобретение маяков с линзами, которым мы обязаны Френелю, в достаточной мере показывает, что его гений проявлял такое #te внимание к нуждам практической жизни, как и к теоретическим построениям. Это изобретение доставило Френелю славу, много способствовавшую быстрому триумфу его теории.

Около этого же времени искусный мюнхенский оптик Фраунгофер (1785–1826) производил любопытные наблюдения над линиями в спектре, замеченными Волластоном; он подметил, что существование этих линий теснейшим образом связано с природой светового источника, и стал изучать спектры звезд и планет. Но основные начала спектрального анализа были установлены лишь значительно позже.

В это же время были предприняты первые опыты закрепления непрочных изображений камеры-обскуры! Жозеф-Ни-сефор Ниэпс (1765–1833) был главным инициатором многочисленных работ, предпринятых в этой области, и открытий, приведших к изобретению дагерротипа и фотографии, которая оказала столь глубокое влияние на успехи науки и искусств.

Электромагнетизм: Эрстед, Ампер, Фарадей. В 1820 году Ганс-Христиан Эрстед (1777–1857), профессор физики в Копенгагенском университете, сделал наблюдение, научные и практические последствия которого имели еще большее значение. Он показал, что электрический ток отклоняет магнитную стрелку, но он оставил другим честь применения этого наблюдения на практике.

Андре-Мари Ампер (1775–1836), родом из Лиона, бывший сперва профессором в Бурге и Лионе, затем репетитором по высшему анализу в Политехнической школе (1805), приобрел сначала известность математическими трудами, открывшими ему двери Академии (1814). Жадно воспринимавший все отрасли знания, но удрученный многими невзгодами, он, казалось, закончил свою научную карьеру, когда Ц сентября 1820 года Араго повторил перед Академией наук опыты Эрстеда, которые незадолго перед тем видел в Женеве. Семь дней спустя Ампер представил записку, заключавшую в себе основную суть его блестящих открытий. Он показал, что два тока действуют друг на друга так же, как ток действует на магнит. Но нужно было открыть математический закон этого действия; с этой целью Ампер комбинирует самые остроумные аппараты, производит самые тонкие опыты и наконец решает задачу, найдя элементарную формулу, играющую в учении об электричестве роль, сходную с той, какую в астрономии играют законы Кеплера[67].

Таким образом, электричество и магнетизм были сведены к одному принципу, первым и естественным следствием которого было открвгтие электромагнита, сделанное Араго; возникла новая отрасль науки, и обилием результатов, которые она сулила, она побуждала к новым исследованиям во всех областях.

Здесь особенно выдвинулся англичанин Майкл Фарадей (1794–1867), один из наиболее изобретательных умов нового времени. Деятельность его была чрезвычайно многосторонней, и число его открытий было столь велико, что оп должен был, говорят, записывать их и нумеровать, чтобы не забыть. Ученик Дэви, он выступил с блестящими работами по химии (открытие бензола, сжижение многих газов); вопросы электролиза привели его к исследованию токов, и он обнаружил здесь поразительную силу воображения, которую развил в смелых гипотезах, излагавшихся, однако, не всегда точным языком, что вызывало удивление у математиков. Рядом с ученым, которому мы обязаны положительными и определенными успехами, в нем жил предвестник новой эры, сеющий мысли, плоды которых будут собраны грядущими поколениями.

Главным его открытием является магнитная индукция (1831); он показал, что можно возбудить ток при помощи магнита или другого тока. С этих пор сделалось возможным превращать механическую работу в электрическую энергию или наоборот; явления индукции находят непосредственное применение в наших динамомашинах, как генераторных, так и получающих ток[68].

Впрочем, Фарадея привлекла к его открытию философская концепция, несогласная с господствовавшими воззрениями. С тех пор как Ньютон формулировал закон всемирного тяготения, не указав, следует ли считать действие на расстоянии свойством весомой материи, или же оно является результатом реакций среды, математики привыкли считать первичными все действия на расстоянии, и эта идея естественным образом прилагалась и к электрическим явлениям. Фарадей же считал эти действия лишь производными: присутствие тока или магнита изменяет окружающую среду, создает вокруг них особую среду — электрическое поле; если в это поле быстро ввести проводник, то изменение среды, внезапно проникая в этот проводник, нарушает в нем электрическое равновесие, — образуется ток. Равным образом в области статического электричества Фарадей выяснил роль изолирующей, диэлектрической среды, которую до него не понимали. Он же первый догадался о родстве между явлениями электрическими и световыми, и его блестящее открытие действия магнита на поляризованный свет (1845) послужило отправной точкой одного из. важнейших синтезов современной науки.

Тем временем в Гёттингене знаменитый Гаусс занялся на старости лет обоснованием математической теории магнетизма; он не мог остаться равнодушным к новым открытиям и первый применил на практике указания Ампера, устроив (1833) действующий электрический телеграф на расстоянии мили[69] — между своей обсерваторией и Физическим институтом — для сношений со своим коллегой и сотрудником Вильгельмом Вебером. Особенная же заслуга его заключается в том, что он заложил основания системы единиц измерения, до сих пор принятой в физике.

Законы Ома относительно распределения электричества я распространения токов носят имя этого немецкого математика (1788–1854), который установил их, приложив идеи, развитые Фурье относительно распространения тепла.

Изобретение столба с постоянным током (1829) принадлежит французу Беккерелю (Антуан-Цезарь, 1788–1878), в 1823 году установившему также основные законы термоэлектрических явлений вслед за открытием (1821) Зеебека (1770–1831), что теплота вызывает электрические токи. Впоследствии Беккерель с особенным рвением отдался изучению электричества в животных и растениях; в 1838 году для него была учреждена кафедра в Музее естественных наук в Париже.

Промышленное приложение электролиза, известное под названием гальванопластики, ведет свое начало с 1837 года и было открыто в России немцем Якоби (1790–1867).

Термодинамика: Сади Карно, Роберт Манер, Джоуль. Между тем как исследования, вызванные открытием Эрстеда, установили неожиданные зависимости между всеми отраслями физики и породили мысль о единстве сил природы, опыты с превращением тепла в механическую работу заложили последний камень в фундаменте современной физики.

Сади Карно (1796–1832), старший сын Лазаря Карно, поступивший в 1815 году из Политехнической школы в Инженерный корпус, оставил военную службу в 1828 году ради науки и погиб от холеры в возрасте 36 лет, успев издать только брошюру в 60 страниц Размышления о двигательной силе огня и о средствах, коими можно развить эту силу (1824); появление этой брошюры прошло почти незамеченным[70]. Рукописи, оставленные им, были опубликованы только в 1878 году, когда сделанные им открытия давно составили славу Майера и Джоуля.

Сади Карно был поражен тем фактом, что теория паровых машин, применение которых в промышленности день ото дня приобретало все большее значение, заключалась в эмпирических законах; ему пришло в голову, что для обоснования ее следовало бы изучить производимую теплотой механическую работу независимо от механизмов и сил, производящих эту работу.

Понимая сначала теплоту, согласно господствовавшим воззрениям, как материальную субстанцию, он, тем не менее, сделал чрезвычайно важное замечание, что она производит работу только в том случае, когда существует разница между температурами двух тел (например, котла и холодильника). Он уподобляет падение температуры понижению уровня водяного потока; остановясь на этой идее, он из нее выводит условия максимального действия, независимо от природы сил, передающих теплоту, и символизирует функционирование термических машин графически, в виде цикла, за которым сохранилось его имя.

Из оставшихся после Карно рукописей видно, что он отказался от ходячего воззрения на теплоту; для него теплота стала лишь движением молекул материи. Всюду, где происходит уничтожение теплоты, получается движущая сила (работа), пропорциональная исчезнувшему количеству теплоты, и наоборот. Карно определил ее в 370,7 килограммометра на количество теплоты, способное нагреть на один градус Цельсия килограмм воды.

Роберт Майер (1814–1878), немецкий врач, находившийся на голландской службе, занимался на острове Яве исследованием изменений температуры человеческого тела и пришел к заключению, что движущая сила животных соответствует расходуемому ими теплу. Размышления над механизмом жизни привели его, таким образом, при отправной точке зрения, совершенно отличной от идеи Сади Карно, к оставшимся неопубликованными выводам этого последнего. Пользуясь, как и Карно, числами, общепринятыми в его время в физике для измерения тепловых свойств газа, он дал близкое к указанному результату число (365 килограммометров) для механического эквивалента теплоты.

Датский инженер Кольдинг, с своей стороны, пришел к аналогичным заключениям[71], а английский физик Джемс-Прескотт Джоуль (1818–1889), ученик Дальтона, занялся изучением законов развития теплоты в электрическом токе, т. е. от химического воздействия. Убедившись в пропорциональной зависимости между количеством теплоты и работой, он произвел для определения эквивалента ряд опытов прямого измерения различными методами, особенно же изучая теплоту, производимую трением (1843–1845). Таким путем он получил число 425 килограммометров, т. е. почти в точности цифру, принятую в настоящее время.

Синтез полученных с различных сторон выводов дал Гельм-гольц в знаменитом исследовании о сохранении силы (1847); приложив к физике принцип рациональной механики (эквивалентность изменения живых сил и работы сил в системе), он его распространил на всю область природы и показал роль его в самых разнообразных явлениях. Таким образом был сделан решительный и бесповоротный шаг к механическому объяснению мира.

Но, поднимаясь на головокружительную высоту теоретической мысли, наука вместе с тем укрепляла свой экспериментальный фундамент все более точными и строгими средствами. По разнообразию чисел, данных Джоулем и Майером для механического эквивалента теплоты, можно видеть, сколь многого оставляли еще желать наши сведения о свойствах газа. Возобновлением старых работ, неблагодарной задачей исправления их для точного определения постоянных, полезных для ученого или инженера, занялся в особенности француз Реньо (1810–1871). Необычайная добросовестность его работ, замечательное искусство, с которым он умел комбинировать новые приборы и устранять причины погрешностей, которыми до того времени пренебрегали, создали традицию в области эксперимента, до него неизвестную; ученые привыкли не обосновывать рискованных теорий приблизительными законами, и таким образом была расчищена почва для прочных завоеваний науки.

Неорганическая химия: Берцелиус. Итак, к середине века вся физика была обновлена сверху донизу как в своих основных концепциях, так и в технических традициях; обновление химии совершилось еще в предыдущем поколении, и ее прогресс в рассматриваемый период больше носит характер развития начал, установленных. Лавуазье, Дэви, Гей-Люссаком и Дальтоном, чем провозглашения новвгх доктрин.

Независимо от частных открытий, продолжаемых с неослабным усердием[72], чувствуется потребность в синтезе; здесь в качестве авторитетной фигуры в первую очередь выдвигается Берцелиус (1779–1848). Этот знаменитый швед не только является искуснейшим практиком; он, кроме того, из всех химиков своего времени обладал наибольшей склонностью к общим концепциям, и благодаря своему широкому кругозору как нельзя лучше умел быстро приспособляться к изменениям, которых требуют непрерывно надвигающиеся друг за другом открытия. Сначала он усваивает учение Гей-Люссака относительно объемного состава соединений; в 1818 году он сочетает его с учением Дальтона и изобретает свою систему множественных атомов (например, вода состоит из одного атома кислорода и двойного атома водорода); изучение разложения соединений путем электричества приводит его к теории дуализма; в сущности эта теория является возвратом к учению Лавуазье, в корне измененному, однако, на основании новых открытий. Теория Берцелиуса получила общее признание, долго господствовала в науке и даже после своего крушения оставила глубокие следы.

Берцелиус первый опубликовал вполне точную таблицу эквивалентов простых тел, приведенных к 100 весовым единицам кислорода; отношения между некоторыми из этих чисел могли явиться подтверждением знаменитой гипотезы, высказанной в 1815 году английским химиком Праутом (1786–1856) и горячо защищавшейся шотландцем Томасом Томсоном (1773–1852), а именно, что все атомные веса находятся в простых кратных отношениях к весу атома водорода. Но не все определения Берцелиуса соответствовали этой гипотезе, и после горячей полемики, имевшей место в 1830 году, она на некоторое время была забыта.

Однако этой идее, столь соблазнительной, ибо в сущности она есть не что иное, как мысль о единстве материи, суждено было возродиться в разнообразных формах. В 1840 году ее вызвал к жизни Жан-Батист Дюма, выставив положение, что объяснения различных свойств химических и в частности органических соединений следует искать в расположении простых атомов, в структуре типа, а не в материальном различии самих элементов. Анализы самого Дюма, правда, показали, что во всяком случае, если даже различные химические атомы состоят из одного и того же первоначального вещества, наиболее простой формой сгущения его следует признать форму, предложенную гипотезой Праута. Но вопрос все-таки остался открытым.

На развитие идей Дюма, повидимому, повлияло установление основных фактов изомерии, указанных сперва Фарадеем, но в особенности освещенных Бернелиусом в 1831 году на примере виннокаменной и виноградной кислот. Тождество химического состава двух тел, обладающих совершенно различными свойствами, опрокидывало вверх дном все привычные воззрения и могло получить объяснение только в том случае, если ввести в науку соображения относительно способа группировки атомов.

Открытие изоморфизма (1819) Митчерлихом (1794–1863) имело не меньшую важность. Открытие, что тела, обладающие совершенно или почти одинаковой кристаллической формой, могут соединяться во всевозможных пропорциях при совместной кристаллизации, открывало совершенно новый взгляд на роль молекулярных группировок в химии; в то же лнземя оно явилось доказательством необходимости культивировать минералогию как науку, не зависящую от химических анализов.

Органическая химия: Шеврёль, Либих, Вёлер, Дюма. Так как предыдущее столетие исчерпало почти все важнейшие открытия, предстоявшие в области минеральной химии, то труды ученых по преимуществу направлены были на исследование органических тел. Правила элементарного анализа уже были известны, но различие ближайших химических принципов требовало новых методов.

Образец такого рода был дан классическими исследованиями Шеврёля (1786–1889) над процессом омыления жиров.

В 1835 году Дюма и Пелиго открыли метиловый (древесный) спирт, изучили его свойства и доказали тесное родство его с обыкновенным спиртом. Идея химического ряда, функции, была найдена. Дюма дал ей развитие, оформил ее й пришел таким образом к учению о типах, продолжателем и завершителем которого явился Жерар (1816–1856).

Тем временем лаборатория в Гиссене, которой с 1825 по 1850 год руководил Либих (1803–1871), приобретала громкую известность, и в нее со всех концов Европы стекаяись люди послушать учителя, слава которого росла с каждым днем. В своих теориях он в особенности подчеркивает факты замещения в органической молекуле одного тела другими, эквивалентными ему, без существенного изменения природы соединения. Он показал, что для простого тела эквивалент может быть даже сложным радикалом, изолированное существование которого не всегда притом будет устойчиво. Этим учением о сложных радикалах он внес порядок в хаотические группы органических тел.

Либих был учеником Гей-Люссака, Вёлер же (1800–1882), как и Митчерлих, принадлежал к школе Берцелиуса; будучи профессором в Гёттингене, он с 1825 года поддерживал с Ли-бихом столь тесные отношения, что они обменивались интеллектуальными подарками; некоторые работы одного печатались за подписью другого. Вёлер особенно выдвинулся открытием алюминия (1827) и синтезом мочевины (1829), который долго оставался единственным примером получения органического тела из неорганических веществ лабораторным методом. Так немецкие университеты, в предыдущем столетии казавшиеся созданными только для литературных занятий, в течение рассматриваемого нами периода стали научными центрами, полными жизни, мало-помалу освободившимися из-под влияния французской науки; в математике, как и в физике, французские авторы сохраняют еще значение классиков благодаря превосходству своих методов изложения, которым немцы мало старались подражать; оригинальные мысли их собственных ученых с трудом завоевывают в преподавании место, по справедливости им принадлежащее. Зато Либих в области органической химии поднимается на такую же высоту, как Берцелиус в изучении неорганической природы; в науках биологических Германия выказала полную самостоятельность; именно ей человечество будет обязано величайшими успехами в этой области, как только она освободится от туманных умозрений натурфилософов.

Целлюлярная теория. Первыми руководителями научного движения были Эрнст-Генрих Вебер (1795–1878), творец психофизики, и в особенности Иоганн Мюллер (1801–1858), профессор в Бонне, затем в Берлине, заслуживший название «Галлера XIX века» и «Кювье Германии». И действительно, он охватил всю область биологии, был учителем большинства ученых следующего поколения и вместе с Лукой Шенлейном (1793–1864) основал современную школу медицины в Берлине. Самый выдающийся труд его касается механизма чувственных восприятий. Шотландец Чарльз Белл (1774–1842) указал на различие между двигательными и чувствующими нерьами; Мюллер дал (1831) решительное экспериментальное доказательство этого положения, которое до тех пор считалось лишь остроумной и более или менее правдоподобной гипотезой. Своим законом специфических энергий он установил, что различие ощущений, передаваемых различными органами чугств, не зависит ни от способа раздражения, ни от разницы в структуре специфических нервов, но только от природы центрального органа чувств. Наконец, он начал методические исследования роли животного электричества, впоследствии прославившие имя Дюбуа-Реймона.

В области сравнительной анатомии Германия имела уже в лице Блуменбаха (1752–1840) ученого, превзошедшего Кювье; но. решителвный прогресс в этой области выпал на ее долю в гистологии. С тех пор как Биша разложил живые организмы на простые ткани, оставалось найти объединяющий их элемент и объяснить образование тканей.

Матвей Шлейден (1804–1881), профессор в Иене, автор сочинения Ботаника как индуктивная наука (1842–1845), предложил в 1838 году клеточную, или целлюлярную, теорию для объяснения растительных тканей; Теодор Шван (1810–1882), профессор в Лувене, распространил ее в 1839 году на животные ткани. Клетка может достигать самых разнообразных размеров и принимать всевозможные формы; она может сама составлять индивидуум, может и соединяться с другими для образования сложной ткани; тем не менее она сведена к единому и определенному типу. Сказатв правду, понятие о клетке еще не достигло тогда полной зрелости и законченности; на основании этих данных необходимо было перестроить всю общую анатомию, и эта задача в особенности выпала на долю Якова Генле (1809–1885) в области анатомии животных и Гуго Моля (1805–1889) в области анатомии растений. Последний, между прочим, указал на важное значение слизистого вещества, содержащегося в клеточке помимо ядра, признанное уже Шлейденом и Шваном; он ввел для этого вещества название протоплазмы, изучавшейся в 1835 году под названием саркоды Ф. Дюжарденом, профессором в Ренне.

Проблема образования клеток долго возбуждала горячие споры; это был капитальный вопрос эмбриогении. Сегментация яйцевой клетки была впервые наблюдаема в 1824 году Прево и Дюма на яйце лягушки, подтверждена Эрнстом фон

Бэром (1792–1876) в 1834 году, доказана в 1836 году Русконн относительно яиц рыбы и в 1837 году Зибольдом для множества паразитарных червей, живущих в кишечнике. Но становятся ли эти сегментированные клетки элементами эмбрионального существа или, как утверждал в 1842 году Карл Фогт, они исчезают, образуя среду, где самопроизвольно образуются новые клетки? Первде предположение было признано единственно возможным ввиду исследований Рейхерта, Бишофа (1843) и особенно Кёлликеранад головоногими (1844). Это было триумфом для старого тезиса об эпигенезисе, выставленного Вольфом в 1764 году, и гибелью для теории пре-формации, защищавшейся Кювье.

Во Франции исследования такого рода больше всего касаются растений; ими занимались Дютроше (1776–1847), открывший эндосмос и экзосмос, Адольф Броньяр (1801–1872) и особенно Бриссо-Мирбель (1776–1854), пользовавшийся большим влиянием как преподаватель сперва в Сорбонне, потом в Музее[73]. Если его идеи и оспаривались немецкими учеными, то он все же сделал немало ценных вкладов в науку.

 Целлюлярная теория, показавшая, что живое существо состоит из самостоятельно развивающихся элементов, способных размножаться посредством деления, обнаружила вместе с тем пробелы в древнем понятии об индивидууме и привела к перестройке его. Проблема усложнилась открытием переменного зарождения (метагенез), каковым термином датчанин Стенструп обозначил «(1842) ряд фактов, достаточно значительных, чтобы обратить на себя внимание естествоиспытателей. Бонне давно уже отметил безбрачное размножение тлей (травяных вшей)[74], проверенное И.-Ф. Кибером в 1815 году, но считавшееся просто курьезом. В 1819 году Адальберт де Шамиссо, принимавший участие в кругосветной экспедиции русского корабля «Рюрик» (1815–1818), обнародовал свои наблюдения над сальпами, странными существами, из которых одни, одаренные полом, плавают одиноко, а другие, бесполые и образовавшиеся путем почкования первых, живут, соединившись цепью. Эти последние содержат в себе яйца, происшедшие от сальп, имеющих половые органы, и по отношению к первым они играют лишь роль кормилиц. С 1829 по 1837 год норвежский пастор Саре изучал переменное поколение трех сроков под существенно различными формами (сифистомы, стробили, медузы). Зибольд сделал аналогичное открытие относительно одного из полипов (polype hydraire), а Стенструн изучил размножение глистов-сосальщиков. Все эти факты, в связи с теми, которые известны были под названием размножения почкованием, привели (Лейкарта в 1851 году) к мысли о полиморфизме неделимых, разделяющих между собой жизненные функции и могущих либо существовать изолированно, либо соединяться в колонии, образуя более сложную индивидуальность.

Зоология: Жоффруа Сент-Илер. До самой кончины своей (1832) Кювье пользовался огромнейшим влиянием и оставил после себя учеников, которые ревностно защищали как во Франции, так и за ее пределами его основные положения: неизменяемость видов и различие планов природы при образовании различных живых существ. Знаменитейшим из них является швейцарец Агассис (1807–1873), бывший профессором в Невшателе, с 1846 года поселившийся в Соединенных Штатах[75].

Но еще до смерти Кювье утвердились противоположные взгляды. В 1818–1822 годах Этьенн-Жоффруа Сент-Илер издал два тома Анатомической философии и Человеческих уродств, где он провел метод сравнения форм одного и того же существа с различными взрослыми существами. Пока он развивал свои идеи только относительно позвоночных, Кювье не протестовал; но когда ученики Жоффруа Сент-Илера, а затем он сам хотели распространить их на насекомых и показать единство их строения со строением позвоночных, возгорелся знаменитый спор (1830), окончившийся в пользу Кювье, обнаружившего ошибочность некоторых деталей в воззрениях своего соперника.

Однако приверженцы доктрины, временно восторжествовавшей, должны были сделать некоторые уступки. Если план организации считается неизменным и заранее предустановленным, то все же признается, что по мере развития структура постепенно становится все сложнее, что органическое совершенствование находит себе выражение в большей дифференциации тканей и органов. Эти идеи развивали Анри Мильн-Эдвардс во Франции, Эрнст фон Бэр в Германии.

Изидор-Жоффруа Сент-Илер (1805–1861), сын Этьенна, значительно расширил и обосновал новую отрасль науки (тератологию), созданную его отцом.

В Германии идея единства плана природы вдохновляла великого поэта Гете, который производил — в особенности над растениями — поистине научные исследования, мало оцененные его современниками; в зоологии идеи Жоффруа Сент-Илера нашли убежденного адепта в Ратке (1793–1860), который горячо настаивал на необходимости положить в основу сравнительной анатомии эмбриологические исследования.

Ботаника: Дютроше, Броньяр. В ботанике, кроме создания целлюлярной теории, огромные успехи были достигнуты в изучении функций органов. Открытие осмоса, сделанное Дютроше, позволило ему за время с 1826 по 1837 год установить точное соотношение между дыханием листьев и движением сока и устранить из объяснения явлений гипотезу жизненной, силы. Он показал также, что выделение теплоты, наблюдаемое у растений, соответствует исключительно химическим явлениям, очагом которых они являются; он различал два обратных процесса дыхания, являющихся отправным пунктом этих явлений, и для зеленых частей растений приписывал их влиянию света (ночное и дневное дыхание)[76].

Адольф-Теодор Броньяр (1801–1876), сын минералога Александра Броньяра (1770–1847), приобрел всемирную известность своей Историей ископаемых растений (1828–1847). В 1828 году он получил главную премию Академии за работу, заключавшую в себе любопытную теорию оплодотворения, признанную впоследствии ошибочной; в 1831 году он написал совместно с Амичи ценное исследование о строении и функциях листьев.

Геология: Дюфренуа, Эли де Бомон, Чарльз Лайелль. Во Франции был выполнен огромный геологический труд, а именно, составлена геологическая карта, потребовавшая у двух знаменитых ученых 15 лет работы (1825–1840).

Дюфренуа (1792–1857) был по преимуществу минералогом; Эли де Бомон (1798–1874) выдвинулся смелой теорией о поднятии гор. К этому понятию, введенному Леопольдом фон Бухом, которого Эли де Бомон почитал как учителя и чью теорию кратеров поднятия защищал с большим усердием, он присоединил совершенно новое, — именно понятие о сравнительном возрасте дислокаций (перемещений в земной коре). До конца жизни, наряду с прочими работами, замечательными своей точностью, отчетливостью и оригинальностью, он не оставлял мысли внести начало порядка и правильности в кажущийся хаос направлений, являемый поднятиями. Таким образом он пришел к созданию своей пентагональной сети, которая хотя и не была принята, но тем не менее свидетельствует о редкой мощи его ума.

В 1815 году была издана геологическая карта Англии Вильямом Смитом (1769–1839), который первый нашел возможным (1799) характеризовать пласты содержащимися в них ископаемыми. Описание парижского бассейна Кювье и Бронь-яра, начатое в 1811 и законченное в 1822 году, дало могучий толчок исследованиям этого рода; к классическим трудам Агассиса и Адольфа Броньяра, уже отмеченным нами, мы могли бы прибавить длинный перечень. Все эти труды были подытожены в 1846 году Пикте в Руководстве палеонтологии, долго сохранявшем значение ценного указателя.

В 1833 году Чарльз Лайелль в своих Основаниях геологии развил, в противоположность учению Кювье о внезапных катаклизмах и последовательных актах творения, совершенно новое положение, именно, что изменения, ареной которых была земная кора, производились лишь непрерывным действием причин, продолжающих действовать и в наше время. Это положение, подкрепленное точными и замечательно обоснованными доводами, было тотчас же принято английскими и немецкими геологами; во Франции в рассматриваемую эпоху один только Констан Прево примкнул к этому мнению.

Палеонтологи же не сразу присоединились к нему, ибо им пришлось бы допустить, что последовательные флоры и фауны происходят одни от других. В 1831 году Омалиюс д'Аллуа высказал подобную мысль; в 1846 году он заявил, что она стала вероятной; но, в сущности, она не могла считаться правдоподобной, пока не были обнародованы труды Дарвина и не была установлена теория эволюции.

Физиология, медицина и хирургия. Мы уже говорили о великом физиологическом открытии рассматриваемой эпохи — о различии между чувствительными и двигательными нервами, установленном Чарльзом Беллом и обнародованном в 1824 году. В том же году появились Исследования Флуранса (1794–1867) о роли различных нервных центров — труд, замечательный остроумием и смелостью опытов, описанных в нем. Высокодаровитый профессор, прекрасный стилист, умевший сделать науку приятной и успешно делавший экскурсы в смежные области, Флуранс пользовался огромным влиянием, но первые его выступления, казалось, обещали еще более значительные результаты.

Медицина далеко не делала таких заметных успехов, как прочие науки; школа Вруссэ, именующаяся физиологической и пытающаяся воздействовать на ткани, борется во Франции с «органиками», утверждавшими, что они лечат органы. За пределами Франции ученые ищут новых путей, в частности в Вене в лице Пуркинье, Оппольцера и других медицинская наука начинает бороться с парижской точкой зрения; но если методы диагноза и прогноза и совершенствуются, то популярность, которую приобретает гомеопатия[77], свидетельствует о неуверенности терапевтики.

С 1828 года начинают применять водолечение в учреждении, основанном в Грефенберге силезским крестьянином Ф. Присницем (ум. в 1851 г.) и процветавшем лет тридцать, пока с ним не стали конкурировать большие города.

В 1846 году два бостонских врача, Джексон и Мортон, с успехом применили в хирургии в качестве анестезирующего средства эфир по указанию американского дантиста Гораса Уэльса, еще ранее испробовавшего закись азота; принятый в Англии Гутри и В. Фергюсоном эфир затем проник и во Францию благодаря Мальгэню (1847) и Вельпо. Опыты Флу-ранса вскоре привели к замене эфира хлороформом.

Применение анестезирующих средств быстро произвело переворот в хирургической практике, ибо дало возможность уделять операциям больше времени и производить такие операции, которые раньше не рисковали делать. Что касается упрощений, внесенных в этот период в способы лечения, то они разработаны главным образом школой Лисфранка (1790–1847).

Общий характер научного движения. В общих чертах научное движение, картину которого, по необходимости неполную, мы пытались нарисовать, является как бы продолжением того порыва, которым охвачено было предыдущее поколение. До тех пор наука была достоянием лишь крайне ограниченного круга избранных; теперь она широко распространяется, и ее приложение в промышленности возбуждает интерес во всех классах общества. Паровые машины получают все большее распространение, и создание нового механического оборудования, улучшение средств сообщения пробуждают деятельность инженеров, от которых теперь требуются сравнительно высокие научные познания; применение электричества требует иной специализации, чем прежде, а агрономическая химия, основанная Либихом, начинает колебать рутину земледелия; горная же промышленность начинает пользоваться геологическими изысканиями.

Крепкая организация высшего образования, созданная во Франции революцией, проникает и в Германию, где устройство университетов прекрасно приспособлено к ее развитию. Дух, господствующий там, определенно направлен к исследованиям в области чистой науки и к созданию оригинальных трудов. Почва еще не тронута, а свобода духа, еще не скованная, как во Франции, благоприобретенными традициями, приносит самые счастливые результаты. Однако научная работа явственно ведет к установлению и в Германии этих еще не существующих в ней традиций, но уже в формах, соответствующих ее национальному духу. Во вновь основываемых лабораториях ученики работают совместно с учителем, и для общих исследований образуются плодотворные ассоциации. В Англии Оксфорд и Кембридж еще противятся новому течению; если промышленный прогресс все больше и больше побуждает к практическим исследованиям, то чистая наука все еще составляет привилегию небольшого числа уединенных мыслителей, нередко пренебрегающих трудами континентальных ученых. Но потому они и проявляют большую гениальность и более могучую индивидуальность.

Остальные народы сравнительно запаздывают, хотя Соединенные Штаты уже начинают выступать на сцену. Между тем Франция, в первую треть столетия сохранявшая бесспорное первенство почти во всех сферах, мало-помалу теряет это преимущество, причем еще не видно, происходит ли это от действительного упадка, или вследствие большей активности соревнующихся с ней наций.

Тем не менее в республике умственной жизни, центром которой был Париж, согласие не нарушается: общими усилиями выясняется мало-помалу научная идея века, и именно во Франции сделана была первая попытка формулировать ее.

Курс положительной философии (Cours de philosophic positive) Огюста Конта (1789–1857) всегда останется ценным памятником состояния научных идей того периода, в который он составлялся, — с 1830 по 1840 год. Его рациональная классификация теоретических наук (математика, астрономия, физика, химия, биология, социология[78]), его точное изложение научного метода в различных его формах, глубина его концепции закона трех стадий (теологической, метафизической, позитивной) не могли, правда, помешать тому, что этот капитальный труд теперь кажется устарелым. Но это произошло потому, что наука продолжала идти вперед гигантскими шагами, и фактически только в деталях Конт оказался неправ. Позитивный характер науки, необходимость переоценивать по достоинству априорные понятия, без которых она не может обойтись, выявляется все больше и больше[79].

ГЛАВА VII. КАТОЛИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ И ДРУГИЕ ВЕРОИСПОВЕДАНИЯ. 1814—1847

История католической церкви в эпоху 1814–1846 годов, т. е. от падения Наполеона до избрания папой Пия IX, может быть разделена с точки зрения отношений, существовавших между церковью и европейскими государствами, на два периода: сначала во всей Европе происходит общая реставрация католической церкви, а затем события 1830 года вызывают против нее в нескольких государствах новые враждебные действия. Но при этом внутренняя ее эволюция не испытывает никаких пертурбаций. Не католические же вероисповедания развиваются каждое по-своему. Таковы те четыре группы фактов, с которыми нам надо познакомиться[80].

I. Реставрация католической церкви в Европе

Католическая церковь во Франции. Конкордат 1817 года и конвенция 1822 года. Хартия, «пожалованная» Франции в 1814 году, объявила католицизм «государственной религией» (ст. 5, 6). Это заявление явно доказывало, что отныне отношения между светской и духовной властью будут проникнуты новым духом. Людовик XVIII возвращался с твердым намерением положить конец тому трудному положению, в которое католическая церковь поставлена была во Франции разрывом Наполеона с папой. Неоднократные протесты Пия VII против органических статей, его упорный отказ утвердить в должности назначенных Наполеоном епископов, в результате чего несколько епархий оставались вакантными, протесты некоторых эмигрировавших епископов, места которых были упразднены в 1801 году, наконец, желание короля вернуться к старому порядку вещей — все это вызывало необходимость в новом конкордате.

В 1814 году начались предварительные переговоры. Королю хотелось добиться, как в 1801 году, полного перераспределения епархий и отставки всех епископов. Со своей стороны папа хотел сохранить права за епископами, назначенными на основании конкордата. После Ста дней пришлось считаться с его пожеланиями. Герцог Б лака в конце концов выработал с кардиналом Консалвви проект конкордата, который, несмотря на некоторые пробелы, получил утверждение папы и короля (июнь 1817 г.). Конкордат 1516 года снова был восстановлен во Франции, а органические статьи 1802 года были отменены, «поскольку они стояли в противоречии с учением и законами католической церкви». Епископские места, упраздненные в 1801 году, были в принципе восстановлены. Папская булла 2 августа повысила число французских епархий с 50 до 92, дала инвеституру дожидавшимся епископам и создала три кардинальских места.

Цель была, по видимому, достигнута; но некоторые министры, движимые чувством уважения к конституционным принципам, решили, что конкордат должен быть представлен на утверждение палат, и внесли новый проект, который вызвал всеобщее недовольство и который король принужден был взять обратно (март 1818 г.). Тогда Пий VII, раздраженный этими бесконечными колебаниями, заявил motu proprio[81] (в августе 1819 года), что временно оставляет в силе конкордат 1801 года.

Это временное сохранение стало окончательным. Между тем число епископских епархий, которое не было таким образом увеличено, оставалось попрежнему недостаточным. В июле 1821 года палаты после оживленных дебатов вотировали учреждение 30 новых епархий, которые и были открыты в следующем году по соглашению с римской курией (октябрь 1822 г.). Соглашение 1822 года повысило число французских епархий до восьмидесяти.

Католическая церковь в Италии и Испании. Одновременно с Францией реорганизация католической церкви совершилась также в Италии и в Испании. В 1817 году сардинский король Виктор-Эммануил I заключил с Пием VII конкордат, по которому число сардинских епархий увеличено было до девятнадцати и они получили новое территориальное распределение. В следующем году король неаполитанский Фердинанд добился в свою очередь для королевства Обеих Сицилии (16 февраля 1818 г.) заключения конкордата, который в 35 статьях резюмировал почти все церковное законодательство.

В Испании Фердинанд VII после своего вторичного вступления на престол поспешил отменить все меры, принятые во время управления Жозефа Бонапарта, как, например, уничтожение инквизиции и закрытие монастырей. Восстание 1820 года принудило его снова закрыть некоторые монастыри, конфисковать церковные имущества и изгнать или заключить в тюрьму священников, отказавшихся присягнуть новой конституции. Но французская интервенция, вернувшая королю абсолютную власть, дала ему возможность в 1823 году взять обратно эти вынужденные уступки.

Католическая церковь в Германии. Баварский конкордат (1817). Венский конгресс должен был, казалось бы, заняться делом реставрации католической церкви в Германии, где она была дезорганизована рецессом 1801 года. Но, несмотря на усилия кардинала Консальви, которому хотелось заключить общий для всей Германии конкордат, конгресс не принял по этому поводу никакого решения, и Пию VII пришлось снова начать переговоры отдельно с каждым из германских государств.

Прежде всего увенчались успехом переговоры, которые велись с Баварией. В октябре 1817 года подписан был конкордат, который обеспечивал католической церкви все права, «вытекавшие из ее божественного установления» и канонических предписаний, разделял королевство в церковном отношении на две «провинции» (Мюнхен-Фрейзинг и Бамберг) с шестью викарными епископствами и предоставлял королю право назначать епископов, а папе утверждать их. Ввиду возникших недоразумений Максимилиан I в указе, изданном в замке Тегернзее, заявил, что конкордат должен рассматриваться как гражданский закон и исполняться в полном объеме (сентябрь 1821 г.); но фактически, путем применения королевского placet («так угодно») и различных, противоречивших конкордату ограничений, он держал баварское католическое духовенство в суровом подчинении. Эти ограничения не исчезли и в царствование Людвига I (1825–1848), хотя он был строгим католиком и выказывал католическому духовенству некоторое благоволение.

Верхнерейнская церковная провинция (1821). В соседних с Баварией областях смерть князя-примаса Германии Карла-Теодора Дальберга (10 февраля 1817 г.) поставила немецких католиков в неопределенное положение. Чтобы положить конец этому положению, протестантские государи Вюртемберга, Бадена, обоих Гессенов, Нассау, Мекленбурга, Ольденбурга, саксонских герцогств, а также вольные города Бремен, Гамбург, Любек и Франкфурт послали в этот последний город представителей, которым поручено было выработать общую формулу для соглашения с римской курией (март 1818 г.). Так как участники конференции положили в основу своей формулировки осужденные Пием VI принципы эмской Пунктуации, то их предложения были отвергнуты[82]. Тогда заинтересованные князья опубликовали «церковное прагматическое постановление», к которому присоединились некоторые немецкие духовные лица, но которое Пий VII осудил в 1819 году. Новые переговоры, начатые во Франкфурте, привели к изданию буллы Provida solersque sollicitudo (август 1821 г.). Этой буллой Пий организовал «церковную провинцию Верхнего Рейна», с Фрейбургом в Брейсгау(Ваден) в качестве метрополии и с викарными епархиями: Роттенбург — в Вюртемберге, Лимбург — в герцогстве Нассау, Майнц в Гессен-Дармштадте и Фульда в Гессен-Касселе. Первое время булла эта оставалась без практического применения вследствие недоброжелательного отношения к ней протестантских государей.

В 1827 году Лев XII, считаясь с обстоятельствами, новой буллой (Ad dominici gregis custodiam, апрель) урегулировал все детали, относившиеся к устройству провинции, епископы которой один за другим получили инвеституру. Но после того как все назначения были произведены, заинтересованные государи, успевшие тем временем нритти к общему соглашению, опубликовали 30 января 1830 года регламент из 39 статей, воспроизводивший прагматическое постановление, осужденное папой в 1819 году, и таким образом лишавший католическую церковь желательной ей свободы.

Конкордаты, заключенные с Пруссией (1821) и с Ганновером (1824). В Пруссии, где в течение трех столетий борьба между лютеранами и католиками носила хронический характер, политика Фридриха-Вильгельма III (1797–1840), старавшегося придать католицизму образ и подобие протестантизма, в конце концов ввивала реакцию. В 1831 году Гарден-берг отправил в Рим Нибура и добился от папы издания буллы De salute animarum, которая была настоящим конкордатом и открывала для католической церкви в Пруссии новую эру. Этой буллой организованы были Рейнская церковная провинция с Кельном в качестве метрополии, Гнезно-Познан-ская провинция и две самостоятельные епархии — Бреславль-ская и Эрме ланд екая.

Соглашение между Пруссией и Римом состоялось очень скоро. С Ганновером переговоры тянулись гораздо дольше. Только в 1824 году буллой Impensa Romanorum восстановлены были старые епископства, Гильдесгеймское и Оснабрюкское, которые фактически были, впрочем, учреждены лишь в 1827 и 1858 годах.

В тех германских государствах, которые не заключали конкордатов с курией, католики попрежнему управлялись «апостольскими викариями» или же причислялись к ближайшим соседним епархиям. Так, например, в Саксонии папа учредил апостольский викариат, с 1820 года непрерывно поручавшийся старейшему члену Бауценского капитула. Католики, экившие в великом герцогстве Олъденбург, причислены были к мюнстерской епархии. В Австрии прежнее положение оставалось в силе вплоть до 1848 года.

Конкордаты, заключенные с Нидерландами (1827) и с Швейцарией (1828). Кроме того, при Льве XII были еще заключены конкордаты с Нидерландами и с Швейцарией. Принцип свободы совести был занесен в Нидерланды французами в 1795 году. В Голландии, где большинство составляли протестанты, этот принцип оказался выгодным для католиков. Они могли основать «голландскую миссию» и добиться от штатгальтера (в июле 1815 года) обещания, что католическая церковь будет пользоваться в Голландии полной свободой и таким же точно положением, как и реформатская церковь. Обещание это было выполнено. Вильгельм стремился только к тому, чтобы обеспечить преобладание протестантам, и вызвал этим сильнейшее недовольство в Бельгии, где католики составляли три четверти всего населения. В 1825 году он вынужден был начать переговоры о заключении конкордата, который был им подписан в 1827 году, но на деле не исполнялся. Это послужило одной из причин того революционного отделения Бельгии от Голландии, которое произошло в 1830 году.

В Швейцарии, где прежняя церковная организация разрушена была французской революцией и Наполеоном, католические кантоны с 1803 года подчинены были юрисдикции епископа Констанцского. В 1814 году Пий VII дал им особого апостольского викария. Затем он восстановил базельскую епархию, поручив женевских католиков ведению лозаннского епископа, возвел сен-галленское аббатство в ранг собора (1823) и присоединил его к хурскому епископству. Все эти постановления имели чисто временный характер. Они привели в мае 1828 года к общему конкордату, заключенному с Лввом XII и опубликованному в булле Inter praecipua. В силу этого конкордата, дополненного несколькими последующими конвенциями (1829, 1830, 1836, 1841, 1845), 900 000 швейцарских католиков были распределены между шестью епархиями: базельско-золотурнской, лозанно-женевской, сионской, хурской, сен-галленской (получившей автономное существование в 1845 году) и, наконец (для Тессина), итальянской комской епархией. Так как в Швейцарии не существует национального архиепископа, то швейцарские епископы непосредственно подчинены папе, который содержит в Люцерне апостолического нунция.

II. Католическая церковь в Европе в период 1830–1846 годов

Католическая церковь во Франции в эпоху Июльской монархии. В царствование Карла X во Франции по религиозному вопросу образовались две партии. Одна, называвшаяся партией Конгрегации (по имени религиозного общества, основанного в 1801 году), или, иначе, партией иезуитов, яростно нападала в пылких писаниях Ламеннэ на те учреждения, которые казались ей пропитанными духом «либерализма» или галликанизма. Другая, называвшаяся либеральной партией, к которой примыкали все противники католицизма вообще (протестанты, франкмасоны, вольтерианцы) или противники иезуитов в частности (галликанцы, янсенисты), беспрестанно обличала иезуитов как людей, замышляющих в их Монружской обители «колоссальный заговор против современных учреждений». В 1826 году «либералы» напали на миссии в Руане, Лионе, Бресте (май и октябрь); а ярый янсенист Монлозье последовательно разоблачал перед парижской судебной палатой, перед министрами и палатой пэров существование недозволенных конгрегации, «ультрамонтанские» доктрины, захваты духовенства и т. п. (август 1826 г. и январь 1827 г.). Этот поход оказал известное влияние на указы 16 июня 1828 года, о которых мы говорили выше[83] и которые направлены были одновременно и против свободы преподавания и против иезуитского ордена.

Таким образом, к концу царствования Карла X «антиклерикальная» партия сделала успехи. Июльские ордонансы привели эту партию в негодование, и революция 1830 года окрашена была ярко выраженной антирелигиозной тенденцией, которую Июльская монархия и сохраняла в продолжение нескольких лет.

Такая позиция правительства вызвала сопротивление. Самые могучие или выдающиеся умы среди католиков — аббат Ф. Ламенпэ (1782–1854), аббат Жербе (1796–1864), Анри Лакордер (1802–1861), граф Шарль де Монталамбер (1810–1870) — сразу поняли, какими опасностями грозит католической церкви слишком тесный союз с враждебно настроенным правительством, и начали энергично требовать необходимой для церкви независимости и полного отделения ее от государства. Для распространения своего — нового для Франции — учения они в начале 1830 года основали газету, носившую знаменательное название Будущее (L'Avenir). К сожалению, они примешали к своим политическим положениям довольно серьезные философские заблуждения, вызвавшие вскоре осуждение газеты папой Григорием XVI (энциклика Mirari vos, 15 августа 1832 г.). Это был жестокий удар. Ламеннэ не в силах был его вынести и после двусмысленного отречения порвал с католической церковью.

Отпадение Ламеннэ не остановило того движения в сторону религиозного ренессанса, одним из инициаторов которого он был. Апологетические проповеди, произносившиеся в соборе Парижской богоматери Лакордером и патером Равиньяном, двумя принявшими священство адвокатами; основание различных католических газет (Друг религии — Ami de la Religion, Католический университет — Universite Catholique, Вселенная — Univers ит. д.; борьба за свободу и подчинение церкви общему законодательству, которую вели Монталам-бер, аббаты Дюпанлу, Маре, Комбало, — все это постепенно вернуло Францию к католицизму, на этот раз свободному от галликанских принципов[84].

Католическая церковь в Бельгии и Голландии. События, имевшие место в 1830 году во Франции, вызвали в соседних странах аналогичные движения, оказавшие отраженное действие на положение католической церкви. В Нидерландах Бельгия отделилась от Голландии, и ее конституция, принятая в 1831 году, провозгласившая свободу вероисповедания и свободу преподавания, возвратила католической церкви известную самостоятельность. Епископы воспользовались этой самостоятельностью для того, чтобы основать католический университет в Лувене (1835). Вместе с тем, несмотря на ярое противодействие бельгийских франкмасонов, монашеские ордена чрезвычайно усилились в Бельгии.

В Голландии отделение Бельгии ничуть не изменило поведения Вильгельма I. Конкордат 1827 года по прежнему не исполнялся. Новые переговоры, начатые после вступления на престол Вильгельма II (октябрь 1840 г.) нунцием Капакчини, привели к соглашению лишь в 1853 году.

Католическая церковь в Швейцарии. Война с Зондербундом. В Швейцарии после инсуррекционных движений 1830 и 1831 годов различные фракции радикальной партии, состоявшей главным образом из протестантов, объединились для совместной борьбы против католической церкви. Началась кампания в печати: антирелигиозные альманахи, безнравственные романы[85], памфлеты, направленные против священников, монастырей и папы, распространялись в громадном количестве. Наконец, в 1834 году представители протестантских кантонов собрались в Бадене. Здесь они, не обращая никакого внимания на действовавшие законы и конкордаты, составили нечто вроде прагматического постановления из четырнадцати статей, подчинявшего церковь государству и немедленно осужденного Григорием XVI (май 1835 г.). В1841 году, вопреки статье 12 федерального договора 1815 года, Большой совет кантона Ааргау закрыл все существовавшие в кантоне монастыри (20 января).

Когда католический кантон Люцерн внес, наоборот, в свою новую конституцию (март 1842 г.) статью, объявлявшую католицизм государственной религией, и вскоре после того разрешил открыть иезуитскую коллегию (1844), протестантские кантоны воспользовались этим предлогом, чтобы напасть на Люцерн и на шесть других католических кантонов, составивших между собой отдельный союз (Sonderbund) для защиты своей религиозной свободы. Разбитые 23 ноября 1847 года при Гисликоне семь католических кантонов должны были уплатить большие военные издержки, оказались под властью тирании радикалов и потеряли часть своих религиозных прав[86].