Социализм и равенство

Введение

Пожалуй, ни одна проблема общественной жизни не привлекает к себе такого пристального внимания, как проблема равенства. Это легко понять. В обществе люди постоянно вступают в самые различные отношения: производственные и политические, бытовые и семейные. Они задумываются над природой этих отношений, оценивают их с точки зрения своих представлений о праве, долге, морали. При этом не всегда и не сразу становятся понятны глубокие причины, определившие тот или иной порядок вещей.

Но жизнь — хорошая школа. Она помогает человеку осознать свое положение. Вспомните Павку Корчагина. Первоначально ему, здоровому мальчугану, нет никакого дела до такого отвлеченного понятия, как равенство. Однако жизнь заставляет его задуматься. Павка вынужден работать за гроши, а рядом видит сытых и праздных гимназистов из «почтенных» семей, пользующихся всеми благами жизни. Он попадает в дом к Тоне и убеждается в своем невежестве: Тоня много читает (у нее библиотека), она занимается музыкой (у нее пианино), изучает языки (у нее гувернантка). У Павки ничего этого нет. Он видит несправедливость не только по отношению к самому себе, но и к другим. Случайно, став свидетелем того, как официант, соблазнив судомойку, швыряет ей пятьдесят рублей, Павка начинает понимать, что в мире, который его окружает, деньги, даже если они слагаются из лакейских чаевых,— сила, дающая одним людям власть над другими.

И Павел Корчагин уже ищет оружие, чтобы бороться с несправедливостью. Он ощутил неравенство и, хотя еще не понял полностью его причин, твердо знает, «куда идти, в каком сражаться стане».

Равенство — сокровенная мечта трудящегося человечества. Оно всегда служило знаменем борьбы угнетенных против угнетателей. Под этим знаменем проходили крупные восстания рабов и крестьян, первые выступления пролетариата. Каждый революционный класс, каждая общественная группа, боровшиеся за справедливость, вкладывали в понятие равенства свой особый смысл, соответствовавший условиям их жизни и уровню классового сознания, конкретной исторической обстановке. Различные требования равенства нашли свое отражение в многочисленных политических учениях. Часть этих требований, носивших для своего времени прогрессивный характер, удалось провести в жизнь. Но общественное неравенство не исчезло, изменились лишь его формы.

Чтобы ликвидировать неравенство, надо прежде всего уничтожить частную собственность — основу эксплуатации человека человеком. Эта мысль была высказана еще в произведениях Томаса Мора и других представителей утопического социализма. Утописты рисовали идеальное общество, в котором нет паразитов и тунеядцев, все люди трудятся сообща и одинаково пользуются благами жизни. Учения утопистов содержат немало гениальных догадок, но их потому и называют утопическими, т. е. несбыточными, что они не дают ответа на главный вопрос: какая общественная сила и каким способом может привести общество к коммунизму?

Ответ на этот вопрос дали основоположники научного коммунизма Маркс и Энгельс. Они показали, что последний в истории эксплуататорский класс — буржуазия растит своего могильщика в лице пролетариата — самого революционного и передового класса современного общества. Объединяя вокруг себя крестьянство и все другие трудящиеся слои населения, пролетариат берет в свои руки власть, использует ее для ликвидации всякой эксплуатации человека человеком и всех видов общественного неравенства, для построения коммунизма.

Учение Маркса, развитое великим Лениным, успешно претворяется в жизнь в СССР, народном Китае, во всех странах мировой социалистической системы, объединяющей около 1 млрд. человек. Под руководством Коммунистической партии советский народ завершил ныне построение социализма и вступил в период развернутого строительства коммунистического общества. Построение коммунизма (в том числе и его первой фазы — социализма) и есть постепенное осуществление на практике пролетарского требования равенства.

В чем заключено это требование, как оно осуществляется в процессе строительства социализма и коммунизма? Эти вопросы нас в первую очередь и интересуют. Но прежде следует установить, о каком равенстве должна идти речь.

Современное капиталистическое общество разделено на классы, которые отличаются друг от друга отношением к средствам производства, ролью в общественной организации труда, размерами и способом получения доли общественного богатства. Следовательно, речь должна идти об отношениях между представителями разных классов, о проблеме социального равенства людей.

Земной шар населяют сотни наций и народностей. Следовательно, речь должна идти о проблеме национального равенства людей.

Человечество состоит из двух почти одинаковых по численности частей — мужчин и женщин. Следовательно, речь должна идти о равенстве между мужчинами и женщинами.

Путь к равенству труден и далеко еще не окончен, его можно сравнить с восхождением на вершину крутой горы. Как альпинист, желающий определить свое положение на склоне, измеряет глазом пройденное расстояние, так и мы бросим беглый взгляд в прошлое, чтобы лучше понять настоящее и увидеть будущее.

«Золотой век»

«Первый, кто напал на мысль, огородив участок земли, сказать: «Это мое» и нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн и убийств, от скольких бедствий и ужасов избавил бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы своим ближним: «Не слушайте лучше этого обманщика, вы погибли, если способны забыть, что плоды земные принадлежат всем, а земля — никому!»».

Так объясняет причину возникновения неравенства великий французский мыслитель XVIII в. Жан-Жак Руссо.

Рассуждение Руссо наивно, оно допускает, что злая воля одного человека толкнула людей на путь бедствий, а добрая воля другого могла спасти его. Но в этом рассуждении содержится глубоко верная мысль — возникновение неравенства связано с появлением частной собственности.

В те далекие времена, когда на земле господствовал первобытнообщинный строй, люди не утруждали себя размышлениями о равенстве. В условиях их жизни не было ничего, что наталкивало бы на подобные размышления. Источником существования наших далеких предков служили охота и рыбная ловля, в борьбе с природой они располагали самыми примитивными орудиями. Люди жили небольшими общинами, основанными на признаке кровного родства. Орудия, имевшиеся в распоряжении рода, принадлежали всем его членам. Никому не могла прийти в голову мысль завладеть этими орудиями и заставить других работать на себя, так как порабощенный не смог бы добыть продуктов многим больше, чем это требовалось для пропитания.

Роды и племена, в которые они объединялись, нередко вели между собой жестокие войны, главным образом за лучшие участки земли и леса, иногда — движимые диким чувством кровной мести. В этих войнах не знали пленных: побежденных либо убивали, либо просто изгоняли из завоеванных мест, а иногда даже принимали в род победителей. Одно племя могло целиком истребить другое, но не поработить его. Внутри родового строя, по словам Энгельса, не было места для господства и порабощения.

Руссо изображал первобытные времена как «золотой век», когда людям были неведомы зло, корыстолюбие, жадность, зависть и другие низкие страсти; дикие дети природы, они, по его словам, были счастливы, пользуясь самыми ценными ее дарами — свободой и равенством. Это дало повод его великому современнику Вольтеру заметить, что после чтения книг Руссо ему хочется стать на четвереньки и убежать в лес.

Конечно, родовой строй был далеко не «золотым веком». Он не мог быть таким уже потому, что чрезвычайно низкий уровень развития производительных сил и культуры обрекал людей на жалкое, полуголодное существование. И хотя в первобытном обществе не было неравенства, у нас нет никаких оснований его идеализировать.

Первобытнообщинный строй господствовал на протяжении многих тысяч лет, и все это время шло медленное, но неуклонное развитие производительных сил. Люди, ранее целиком зависевшие от случайностей непонятного им мира, шаг за шагом проникали в его тайны, учились использовать силы природы в своих интересах. С появлением новых способов добывания средств к жизни возникла потребность в разделении труда: в самостоятельные отрасли трудовой деятельности выделились скотоводство, земледелие, ремесло, а затем и торговля, с помощью которой совершался обмен продуктами.

По мере того как совершенствовались орудия производства и трудовые навыки, человек способен был уже произвести больше продуктов, чем это требовалось для его пропитания. Излишки продуктов теперь могли быть обменены на другие продукты и, что особенно важно, на деньги. Началось расслоение общины: одни ее члены, в основном из числа военачальников и жрецов, богатели, захватывали в свою собственность землю, скот и орудия производства; другие, неимущие, вынуждены были работать на богатых, превращались в рабов. Иной смысл приобрели войны: исход военных действий оценивался уже не числом убитых, а числом взятых в плен. Мертвый враг ничего не давал победителю; живой и порабощенный, он содержал господина своим трудом.

Таким образом, частная собственность возникла вовсе не по случайному злому умыслу, она явилась результатом развития производительных сил и знаменовала переход от первобытнообщинного строя к рабовладельческому, от бесклассового общества к классовому. Вслед за частной собственностью и классами появилось государство — политическая организация, имеющая целью охрану интересов господствующего класса и подавление эксплуатируемых.

Законы государства, соблюдение которых обеспечивалось вооруженной силой и карательными органами,, закрепили факт деления общества на господ и рабов, предоставили первым все преимущества — права, последним все тяготы — обязанности. Общественное неравенство, сложившееся в материальных условиях жизни, было объявлено естественным порядком вещей и признано как нечто само собой разумеющееся.

По сравнению с первобытнообщинным строем, или, как его иногда называют, первобытным коммунизмом, рабовладельческий строй был прогрессивным явлением. Он способствовал развитию производительных сил и повышению уровня культуры человечества: ведь труд рабов не только служил источником обогащения рабовладельцев, он давал возможность развивать науку и технику, литературу и искусство. Но это полезное и необходимое для общества развитие оказалось невозможным приобрести иначе, как ценой угнетения одних людей другими. Рабовладение открывает длительную эпоху общественного неравенства.

Пирамида неравенства

Закон древнего Вавилона гласил: если господин выколол глаз господину, ему самому следует выколоть глаз; если он выколол глаз рабу, он должен оплатить стоимость причиненного ущерба хозяину раба. В этом законе выражена вся бездна классового неравенства, отличавшая рабовладельческий строй: раб — это говорящее орудие, вещь своего хозяина, охраняемая не больше чем всякая другая собственность.

В самой демократической из рабовладельческих республик — Афинах — женщину часто обозначали словом среднего рода «oikurema» — вещь для работы по хозяйству. Жених покупал себе невесту, как всякий другой товар. Жена обязана была хранить супружескую верность под страхом смерти; к мужу это не относилось — он мог сколько угодно развлекаться в обществе свободных женщин — гетер.

Римляне, покорившие силой оружия множество народов, обращались с ними, как с рабочим скотом. Их облагали бесчисленными поборами, сгоняли с земли и обращали в рабство. Красивейшие из чужеземных рабынь удостаивались «чести» стать наложницами римских воинов и патрициев, а сильнейшие из рабов отбирались в школы гладиаторов, откуда их посылали на арены цирков убивать друг друга на потеху жителям великого Рима.

Какую бы область жизни рабовладельческого общества мы ни изучали, повсюду царило ужасающее неравенство. Впрочем, господствующий класс этого и не скрывал. Официальная рабовладельческая идеология утверждала: люди неравны от природы, одни рождаются для власти, другие — для подчинения, рабство предопределено свыше. Такого мнения придерживалось и большинство просвещенных людей того времени.

Если нет ничего похожего на равенство между двумя основными классами рабовладельческого общества, то, может быть, такое равенство было внутри самого правящего класса рабовладельцев? Ведь существовали длительное время демократические республики в Афинах и других городах-государствах древнего мира, где все свободное население участвовало в избрании органов власти, а важнейшие вопросы государственной жизни — война, мир, заключение торговых соглашений, распределение средств и т. д.— решались народными собраниями. Кроме того, в древних демократиях существовала довольно развитая система права, на основе которой каждый свободный гражданин мог вступать в торговые сделки, приобретать и отчуждать имущество, наследовать и передавать по наследству свои сбережения, т. е. пользовался всеми гражданскими правами, которые предусматривались законами государства.

Действительно, формально признавалось равенство свободных людей в области политических и гражданских прав. Но оставалось фактическое неравенство в их имущественном положении. Одни свободные граждане владели рабами, кораблями, рудниками и обширными сельскохозяйственными угодьями. Другие не имели ничего и содержали себя собственным трудом, арендуя клочок земли или занимаясь ремеслом. А известная часть бедняков, относившихся к числу свободных граждан, вовсе не занималась производительным трудом и жила за счет общества. Богатые рабовладельцы выделяли часть произведенного рабами продукта на содержание своих бедных сограждан совсем не из человеколюбия. Чтобы оправдать свое существование, последние должны были служить вооруженной силой, с помощью которой подавлялись восстания рабов. Кроме того, эти люди платили за хлеб политическими правами. В Афинах, например, «голосами» торговали так, как на рынке торгуют товарами. Каждый богатый гражданин, стремившийся из честолюбивых или- корыстных побуждений добиться государственной должности, мог за небольшую сумму купить требуемое число голосов.

Такова в общих чертах картина общественного неравенства, характерного для рабовладельческого строя. Следует оговориться, что развитие общества — чрезвычайно сложный процесс, проходивший по-разному в разных странах. Положение рабов в государствах древнего Востока имело свои особенности по сравнению с положением рабов в древней Греции, система рабовладения в период ее зарождения существенно отличалась от системы рабовладения в период ее упадка и т. д. Чтобы покарать все эти оттенки, понадобились бы целые тома. Поэтому мы здесь говорим о наиболее существенных чертах рабовладельческого строя в пору его расцвета.

Жестокое угнетение трудящихся вызывало многочисленные восстания городской и сельской бедноты и особенно рабов. Самые крупные из них, как, например, восстание Спартака, до основания потрясали рабовладельческий строй и готовили почву для его падения. Почти все эти восстания проходили под лозунгом равенства. Так, вождь одного из крупных восстаний рабов во II в. до н. э. — Аристоник провозглашал своей целью создание «государства равных».

В более поздние времена требование равенства нашло свое обоснование в учении раннего христианства, которое возникло как религия угнетенных и униженных, как форма стихийного протеста масс против общественной несправедливости. В первых религиозных книгах говорилось, что все люди равны перед богом, богачи подвергались проклятию, а бедняки призывались силой отнять у них имущество, нажитое нечестным путем.

Но революционные элементы недолго сохранялись в христианском вероучении. Из первых христианских «пастырей» быстро сформировалась каста профессиональных священнослужителей, использовавших веру людей в «спасителя» для собственного обогащения. Очень скоро поняли преимущества христианской религии как средства обмана масс и господствующие классы рабовладельческого общества. Они легко нашли общий язык с верхушкой духовенства и от политики гонения перешли к политике поощрения христианства, объявив его государственной религией. Соответственно изменились и христианские догматы. Теперь религиозные книги поучали, что деление людей на богатых и бедных, на господ и рабов — нормальный порядок вещей, установленный свыше, а власть земных царей имеет божественное происхождение, что каждый должен быть доволен своим жребием, проявлять покорность и смирение. В виде утешения за голодную жизнь на земле бедняку обещали рай на том свете, где ему «воздадут сторицей». Миф о «загробном мире» имел прямым назначением отвлекать трудящихся от борьбы против угнетателей.

Так христианская религия и церковь (как, впрочем, и другие религии) стали орудием обмана масс, упрочения власти эксплуататорских классов. Эту реакционную роль они играли на протяжении всей истории, включая капиталистическое общество.

Однако ни христианская религия, ни римские легионы не могли спасти рабовладельческий строй, раздиравшийся острыми внутренними противоречиями. Дальнейшее развитие производительных сил нуждалось в работниках, которые, в отличие от рабов, были бы более или менее заинтересованы в результатах своего труда. На смену рабовладению пришел феодальный (или крепостнический) строй, основу которого составляла собственность феодалов на землю. Крепостнику-помещику принадлежала также неполная собственность на личность крестьянина, работавшего на господской земле и имевшего свое небольшое хозяйство.

Хотя положение крепостных крестьян было лучшим по сравнению с положением рабов, неравенство между двумя основными классами феодального общества проявлялось в не менее диких формах, чем при рабовладении. Крепостные содержали своим трудом феодала и его челядь, они поставляли молодежь для завоевательных походов. Помещик торговал крепостными, самочинно творил над ними суд и расправу. Когда крепостной женился, право первой ночи принадлежало феодалу.

В феодальном обществе неравенство распространялось не только на отношения между крепостными и помещиками. Если попытаться изобразить феодальный строй графически, то лучше пирамиды ничего не придумаешь. Внизу — многочисленные крепостные, они составляют широкое основание пирамиды. Чуть повыше ремесленники, трудовой люд городов. Над ними — мелкие дворянчики, приходские попы, купцы, лавочники. Ещё выше — крупные феодалы: князья, маркизы, герцоги, верхушка церковного духовенства — епископы, кардиналы. Пирамиду увенчивает король — абсолютный повелитель, которому принадлежит жизнь его подданных. Его власть ничем не ограничена. Господствующая идеология феодального общества утверждала, что монарх—наместник бога на земле, страна жива его духом, все люди «под ним», они его подданные. Суть этой идеологии коротко выразил один из французских королей — Людовик XIV. «Государство — это я»,— говорил он. И под этой фразой с удовольствием подписались бы все монархи мира — от русского самодержца до турецкого султана.

При феодализме социальное неравенство было закреплено законом, все общество делилось на сословия: первое сословие — духовенство, -второе — дворяне, третье — все остальные. У первых двух сословий все права, у третьего только обязанности. Лишь буржуазии, составлявшей богатую верхушку третьего сословия, удавалось иногда выторговать себе некоторые привилегии. Это случалось, как правило, когда короли вели войны и особенно нуждались в деньгах.

Но и внутри господствующего класса феодалов не было равенства, весь этот класс подчинялся системе вассалитета: барон — сеньор, господин для своих крепостных, и он же вассал графа, тот в свою очередь — вассал герцога и т. д.

Правда, и в средние века кое-где сохранились свободные города — полисы, города-государства, напоминающие по своему устройству демократические республики древности. Такими, например, были итальянские города Флоренция и Венеция, которую называли республикой купцов, русский Новгород, где действовало общее собрание граждан — вече. Но и они не нарушали общей картины: прежде всего, их было немного и, подобно островкам, эти города-республики терялись в океане феодального мира; затем в них существовала своя, не менее сложная структура неравенства — цеховая. Отношения мастера и подмастерьев в цехе мало чем отличались от отношений между сеньором и его вассалами.

Феодальная пирамида была прочно сцементирована. Собственность помещиков на землю и крепостных крестьян освящалась религией, имевшей огромное влияние на умы, охранялась армией короля, его судами и полицией. Всякому, кто осмеливался посягнуть на привилегии дворянства и духовенства, грозили кары «небесные» и земные — церковное проклятие и отлучение, тюрьма и каторга.

Но крепостнический гнет не мог не встречать сопротивления со стороны трудящихся масс. На протяжении всего средневековья происходили мощные выступления крестьянства и городской бедноты против феодальной эксплуатации. Достаточно назвать такие крупнейшие народные движения, как знаменитая жакерия («война Жаков») во Франции в XVIII в., гуситские войны в Чехии в XV в., Великая крестьянская война в Германии в XVI в., крестьянская война в России под руководством Пугачева в XVIII в. Так же как и в эпоху рабства, эти народные войны велись под знаменем равенства. Но в это понятие вкладывалось теперь иное содержание. Поскольку основной движущей силой народных войн было крестьянство, боровшееся за землю, постольку под равенством понималось прежде всего уравнительное - землепользование или раздел помещичьих земель.

Конечно, каждая из великих крестьянских войн имела свои особенности в зависимости от конкретных условий. Так, мощное восстание народных масс Китая в XIX в. (тайпинское), целью которого провозглашалось создание «государства всеобщего благоденствия», было направлено не только против феодалов, но также и против иностранных захватчиков.

Крестьянские войны серьезно подорвали феодальную пирамиду, но им не суждено было ее свалить. Эта задача выпала на долю буржуазной революции.

Новые капиталистические отношения, возникавшие в недрах феодального общества, разрушали его изнутри. Развивались промышленность и торговля, появились ткацкий станок и другие машины, позволявшие во много раз увеличить производительность труда, открывались первые мануфактуры. Начался процесс первоначального накопления капитала; в руках промышленников, банкиров, купцов скапливались большие средства, пуск которых в оборот, при соответствующих условиях, сулил постоянные барыши и рост богатства.

Но созданию таких условий как раз и препятствовал феодальный строй. Чтобы успешно расти, капитал должен иметь к своим услугам свободную рабочую силу, которую можно покупать и эксплуатировать. Такой силой могли стать только крестьяне и ремесленники, но первые были привязаны к феодальному поместью и своему мелкому хозяйству, а вторые — к цеху и кустарному ремеслу.

Капитализм нуждался в свободной торговле, для чего отношения между товаропроизводителями не должны быть стеснены никакими сословными и прочими привилегиями, должны регулироваться одним законом — законом стоимости, подчиняться одному судье — деньгам. А торговцы на каждом шагу натыкались на всевозможные препятствия, например таможенные барьеры и пошлины, достигавшие огромных размеров. Ни один феодальный князек не пропускал через свою территорию купца, не взяв с него хорошего куша.

Правда, буржуазии удалось добиться кое-чего в рамках феодального строя. Когда на месте сотен мелких княжеств были сколочены крупные централизованные монархии, то это упростило таможенную систему. Феодалы нередко уступали своих крепостных для работы на первых мануфактурах. Но все это не решало вопроса. Да и за уступки приходилось делиться доходами.

Решение вопроса состояло, во-первых, в том, чтобы освободить крепостных и ремесленников от пут крепостной и цеховой зависимости, «освободить» их также от земли и других средств производства, вытолкнуть на рынок труда. Первым лозунгом буржуазной революции стал лозунг «свободы».

Решение вопроса состояло, во-вторых, в том, чтобы ликвидировать сословные привилегии, уравнять всех людей в правах. И вторым лозунгом буржуазной революции стал лозунг «равенства».

Эти лозунги нашли широкую поддержку у народных масс потому, что соответствовали их чаяниям. Трудящиеся, конечно, вкладывали в них свое содержание.

Буржуазное требование равенства нашло обоснование в произведениях целой плеяды политических мыслителей, которые искренне верили, что такое равенство представляет собой вершину справедливости.

На гребне массового народного движения буржуазия пришла к власти, объявив: «Люди от рождения свободны и равны между собой, они должны быть равны и перед законами; государство есть организация, учреждаемая для общего блага, оно обязано одинаково заботиться о благополучии и процветании всех граждан, люди — братья...»

От бурбонов к Ротшильдам

Когда в конце XVIII в. Революционная Франция отправила на эшафот короля Людовика XVI, отменила сословные различия, упразднила титулы и другие дворянские привилегии, многим участникам и современникам этих событий казалось, что действительно наступает век всеобщего братства. Пирамида как будто рассыпалась, все французы, от самых знатных до самых «низкородных», оказались на одном уровне, и отныне один мог возвышаться над другими только за счет своего роста. Дядя казненного короля герцог Орлеанский не только отказался от своего титула, но и взял себе новое имя—гражданин Эгалитэ, что означает гражданин Равенство.

Однако ни герцог, перелицованный в гражданина, ни принявшие его в свою среду буржуа — все эти парижские банкиры и домовладельцы, лионские фабриканты, марсельские купцы — не думали отказываться от собственности, которая обеспечивала им праздную и сытую жизнь, довольство и роскошь, служила надежным средством политического господства.

Вскоре народные массы получили возможность на собственном опыте оценить новые отношения «равенства и братства». Парижский пролетариат голодал, а торговцы хлебом, пользуясь трудностями с подвозом продовольствия, взвинчивали цены и наживали огромные состояния на спекуляции. Когда женщины решили силой отнять хлеб у лавочников, чтобы накормить детей, против них выставили штыки и пушки.

Новая республика «равенства и братства» равнодушно взирала, как мрут с голода люди, священные права которых были торжественно записаны в конституции Из всех прав человека для буржуазии действительно священным оставалось одно — право частной собственности. И она показала свою готовность защищать его всеми средствами.

Так уже на заре господства капитала обнаружилось, что равенство немыслимо, пока сохраняется частная собственность, что это вещи несовместимые.

Между тем идеологи буржуазии всеми правдами и неправдами пытаются опровергнуть эту очевидную истину. Обращаясь к несуществующему в действительности абстрактному человеку, они объявляют его равным в правах и обязанностях всем другим членам общества. При этом сознательно отказываются принимать во внимание материальные условия жизни, игнорируют разницу в имущественном положении людей, т. е. в конечном счете провозглашают равенстве между эксплуататорами и эксплуатируемыми, между сытыми и голодными.

По словам английского писателя Г. Уэллса, подобное равенство означает, что деньги одного человека не хуже денег другого. Вся ирония этого сравнения заключена в том, что монета, равная другой монете, всегда хуже тысячи таких монет. Каждый имеет право жить в особняке, но безработный, по-видимому, «предпочитает» жить в ночлежке. Права равные, а возможности разные.

Конечно, формальное равенство людей перед законом само по себе представляет крупное завоевание народа в буржуазной революции, значительный шаг вперед по сравнению с кабальными порядками, феодализма, и было бы нелепо отрицать прогрессивное значение этого шага. Идея равенства, до. той поры гонимая и преследуемая, была признана официально и освящена законом. Люди, носившие клеймо «низкородных» и «неполноценных», расправили плечи и полней ощутили свое человеческое достоинство. Они получили возможность более целеустремленно и организованно продолжать свою борьбу за лучшую жизнь.

Однако больше всего выиграла от такого равенства буржуазия, ибо оно обеспечило ей идеальные условия для эксплуатации трудящихся.

Вспомним то, что говорилось о рабовладельческой демократии, и попытаемся провести сопоставление.

Возможно ли такое сопоставление? Ведь в древних республиках равенство провозглашалось только для свободных граждан. Подавляющее большинство общества — рабы были исключены из области гражданских отношений и лишены каких-либо политических прав. В буржуазном же обществе равенство официально распространяется на всех граждан.

Это так. И в этом состоит значение исторического прогресса, достигнутого в результате буржуазной революции.

Но, если на минуту отвлечься от уровня развития демократии и сопоставить только ее форму, нетрудно убедиться, что почва для сравнения имеется.

Впрочем, это лучше всего доказывается следующим историческим фактом. Вскоре после победы буржуазной революции во Франции был принят кодекс Наполеона, распространившийся затем по всей Европе и ставший классическим выражением буржуазного права в области гражданских отношений. Этот кодекс во всех своих основных положениях воспроизводил римское право — совокупность законов, которыми регулировались свободные гражданские отношения в древнем Риме.

Историки стали в тупик. Легко согласиться с тем, что тога, служившая одеянием римлянину, может прийтись впору нашему современнику: за два тысячелетия люди не стали более рослыми. Но как объяснить, что для цивилизованного общества XIX в. оказалась пригодной система законов, принятая на столь низкой (относительно) ступени общественного развития?

На этот вопрос отвечает Энгельс в «Анти-Дюринге». Дело в том, что гражданские отношения в Риме представляли собой зародышевую форму гражданских отношений при капитализме. В их основе лежали частная собственность и свободный обмен равноправных товаропроизводителей. Одни экономические условия — одни законы.

Раз так, мы вправе продолжить свое сопоставление. В древних демократиях материальное неравенство сводило на нет политические и гражданские права неимущих свободных граждан. То же самое, но в неизмеримо больших масштабах происходит и при капитализме. И гораздо сложнее, тоньше. Богатый афинянин просто покупал голоса своих сограждан. В современных буржуазных демократиях буржуазия организованно вымогает голоса у трудящихся, используя для этой цели обман и насилие, прессу и полицию, деньги и оружие.

Можно провозгласить равное для всех избирательное право, упразднить цензы и запретить дискриминацию граждан. Но одним этим нельзя достигнуть действительного равноправия. Разве можно считать равноправно участвующим в выборах того трудящегося человека в капиталистической стране, который под влиянием реакционной пропаганды, забитости или страха перед «хозяином» голосует за партию, враждебную ему по классовой принадлежности, программе, целям? Формально он исполнил свой долг. Фактически его правом голоса воспользовались чуждые и враждебные ему силы. И причина этого кроется в том, что недостаток образования, материальная зависимость и много других факторов, связанных с его угнетенным положением, помешали ему правильно осознать свои действительные интересы. Сила денег, религия, лживая пропаганда и невежество соединились, чтобы нанести ему поражение.

Частная собственность на все накладывает свою неизгладимую печать, и там, где она господствует, равноправие не может быть полноценным: оно во многом лживо, а во многом урезано.

Лживо потому, что угнетенные никогда не смогут пользоваться равными правами с угнетателями.

Урезано потому, что буржуазное равноправие обставлено тысячами оговорок и ограничений. Возьмем то же избирательное право. Выше говорилось об избирательном праве, не знающем никаких цензов и дискриминации. Но это гипотетический, предполагаемый случай. На деле буржуазия всегда, а особенно в период политических кризисов и обострения классовой борьбы, самым бесстыдным образом нарушает ею же провозглашенные принципы равных выборов, отстраняя миллионы трудящихся от участия в голосовании. Не было и нет на земле ни одной буржуазной демократии, в которой не действовало бы больше или меньше различных цензов — имущественного, образовательного, возрастного и др. В США, например, таких цензов насчитывают от 50 до 60.

Еще более бесстыдно нарушается в буржуазном обществе принцип равноправия наций. Когда французский конвент, провозгласивший «равенство людей от природы», получил требование гаитянских негров освободить их от рабства, рабовладельцы заявили: «Нас хотят лишить собственности! Равенство не для черных». И Французская республика снарядила несколько экспедиций, чтобы усмирить строптивых рабов, потребовавших ни много, ни мало — равенства.

В Англии принципы буржуазной демократии победили в основном еще раньше, чем во Франции. А английская буржуазия на протяжении трех столетий после победы буржуазной революции была и частично остается до сих пор рабовладельцем для миллионов людей в колониях и зависимых странах Британской империи.

Вот что пишет видный американский ученый У. Дюбуа по адресу американской буржуазии:

«Мы провозгласили «всеобщее равенство», хотя около полумиллиона людей по-прежнему оставались рабами». Коренное население Америки — индейцы были лишены каких-либо прав и загнаны в «резервации», где подверглись медленному истреблению от голода и болезней. Известно, что до сих пор в Соединенных Штатах, бахвалящихся своей цивилизацией, 17 млн. негров подвергаются жестокой расовой дискриминации.

В эпоху империализма, когда в экономике и политике буржуазных государств господствующее место занимают финансовые и промышленные монополии, происходит поворот от буржуазной демократии к реакции. Империалистическая буржуазия отказывается от принципов равноправия и свободы, провозглашенных буржуазной революцией, она стремится к террористической диктатуре, при которой подкуп дополняют дубинкой, увещевание — грубым окриком. Законченной формой такой диктатуры был гитлеризм. Соответственно этому идеологи империализма воспевают культ сильной личности, сверхчеловека, проповедуют господство одних, «более полноценных» рас и наций над другими, «менее полноценными». Капитализм агонизирует и, как всякий умирающий строй, стремился любыми средствами продлить свое существование.

Подведем некоторые итоги. Равноправие в буржуазном обществе формально и ограниченно, но оно наряду с другими демократическими установлениями дает возможность рабочему классу, трудящимся лучше организоваться, успешней вести борьбу за свои жизненные интересы, за социализм. Поэтому трудящиеся отстаивают принцип равноправия людей и наций от посягательств со стороны реакционной империалистической буржуазии.

Капитализм не устраняет общественного неравенства, он лишь меняет его формы. На месте феодальной пирамиды возникает пирамида буржуазная: внизу — пролетариат и трудящееся крестьянство, повыше — мелкая буржуазия, еще выше — средняя буржуазия, наверху — монополии. На смену королям пришли миллиардеры, место бурбонов заняли ротшильды. Пирамиду цементируют частная собственность и деньги, деньги и насилие.

Смести прочь эту последнюю пирамиду неравенства — задача пролетарской революции.

Уже в пору буржуазных революций лозунгу формального равенства было противопоставлено требование фактического равенства. Выдвигавшие это требование левеллеры (т. е. уравнители) в Англии и бабувисты (по имени организатора «Заговора равных» — Бабефа) во Франции выражали интересы того класса, который,, по словам Энгельса, был более или менее развитым предшественником современного пролетариата. Взгляды первых коммунистов-революционеров носили утопический характер, их выступления потерпели неудачу, так как не созрели еще исторические условия для решения поставленных ими задач.

Эти задачи могли быть решены только на определенном этапе общественного развития, когда пролетариат сложился как класс, приобрел навыки политической борьбы, когда произошло соединение рабочего движения с марксистско-ленинской теорией научного коммунизма.