Седьмая свеча

Глеб неопределенно хмыкнул.

«Понятно одно: от всей этой чертовщины я скоро сойду с ума», — подумал он и потер лоб. Опьянение испарилось, он внимательно посмотрел на жену, раздумывая, не шутит ли она, младший научный сотрудник Института психологии. Она, похоже, не шутила. Смотрела на него серьезно и, как покойная теща, словно стремилась проникнуть в его мысли, добраться до их потайных закромов. Он спрятал глаза, встал и сказал, зевая:

— Пойду пройдусь, пусть хмель выйдет полностью. По-моему, я немного перебрал.

— Далеко не отходи. Все-таки ночь на дворе и скоро полночь. В такую ночь всякое может случиться. Хорошо хоть, что сегодня месяц молодой. Не в полную силу может колдовать тот, кто похитил свечу.

Глеб, удивившись познаниям жены в магии, а потом вспомнив, кто ее мать, исчез в темноте.

Глава 5

Конечно, проще всего было подъехать к кладбищу на машине, но, услышав шум отъезжающего автомобиля, Оля догадается, в чем дело, а по всему видно, что она придает этому очень большое значение. Впрочем, ее рассказ он воспринял как бред. «У нее слишком сильны сельские корни, и в силу этого она подвержена суевериям», — размышлял Глеб, выбравшись на улицу. Для начала он достал из багажника аккумуляторный фонарик, проверил его и остался доволен, хотя светил он слабо.

Идти тем путем, по которому шла похоронная процессия, было дольше, но зато по улице, а через огороды было гораздо ближе, но по бездорожью. Впрочем, какая ему разница, где идти? Когда огородами возвращались с кладбища, он не заметил на пути больших луж и грязи, угрожающих его костюму, а остальное его особенно не волновало.

Ночь, как и время, представляет знакомые предметы и людей в другом облике. Глеб двигался по разбитой грузовиками дороге, и слабый луч фонарика ему в этом плохо помогал — он то и дело спотыкался. Дома, стоявшие по обе стороны улочки за высокими и низкими, в основном деревянными заборами, словно растворились в плотной тьме. Темнота и тишина стояли мертвые, как и в прошлую ночь. Было такое ощущение, что село с наступлением темноты вымирает или затаивается в страхе из-за чего-то неведомого и ужасного. Он с удивлением отметил, что в этой части села даже собаки не лают. Может, их здесь нет? Похоже, что где-то они все же были — иногда доносились отголоски их пустого лая. Вдруг он вспомнил давно прочитанный рассказ с забытым названием, где главный герой определил по вою своей собаки, что его сосед — живой мертвец. Впрочем, это глупость и противоречие — живой мертвец. Может быть так: или живой, или мертвец. Третьего не дано в жизни. А не в жизни? Разве что в параллельном мире, который древние по ошибке представляли на небесах?

Глеб выругался про себя — если он будет мыслить в том же русле, то, пока дойдет до кладбища, сам себя запугает до полусмерти.

«А почему до полусмерти, а не до смерти?» — вклинилась предательская мысль.

Все очень просто, мысленно успокаивал он себя, он — городской житель, постоянно находящийся в сутолоке жизни, — отвык от тишины. Приходя домой, он сразу включает, причем одновременно, приемник в одной комнате и телевизор в другой, при этом названивает по телефону или отвечает на звонки. Он и засыпает-то при работающем телевизоре, и тот автоматически отключается после окончания всех телепередач.

А когда он по-настоящему видел темноту, к тому же еще и в одиночестве? Да он и не припомнит такого случая! А теперь налицо все эти три фактора: тишина, темнота, одиночество — вот он и выдумывает страхи! Эти рассуждения понравились ему, даже показалось, что темнота разочарованно отступила и стало немного светлее. Он остановился в нерешительности.

Вроде здесь надо войти во двор и обойти дом, а там огородами, по прямой, до пересечения с грунтовой дорогой (как будто здесь есть другие!), и потом выйти прямо на кладбище. Он вошел во двор. Собаки не было, иначе она подняла бы лай. Не то чтобы он очень боялся собак, но не любил, когда они разгуливали свободно, без поводка и намордника. В таких случаях у него почему-то начинало сосать под ложечкой, хотя сейчас он предпочел бы, чтобы собака все же была здесь, конечно, только на цепи и очень короткой. Что-то ненормальное было в том, что собаки отсутствовали. Он осветил фонариком крыльцо и неожиданно узнал дом Мани. Неужели, когда они возвращались с кладбища, он не обратил внимания, чей это дом? Может, и нет, находясь под впечатлением после похорон. Ему стало казаться, что Маня притаилась за дверью и ждет, когда он подойдет к двери, чтобы распахнуть ее и уволочь его вглубь, к застеленной софе. И будет одета, точнее, раздета, лишь та же тоненькая ночная сорочка, и волосы будут распущены. И с пенсионной книжкой под подушкой! Он разозлился на себя и, не оглядываясь, обогнул дом. Ему показалось, что дверь скрипнула, но он не обернулся.

По убранным огородам идти было несложно, здесь было принято перекапывать их весной. Непроглядный мрак ночи бывает только в лесу, в замкнутом пространстве помещений, но не на поле. Несмотря на то что начал моросить мелкий дождик, идти было веселей, чем он предполагал. Глеб надел на голову капюшон, до этого спрятанный в воротнике куртки, и затянул змейку-молнию под подбородок. Было холодно рукам от соприкосновения с металлическим корпусом фонарика, и он попеременно их менял, отогревая одну в кармане, пока другая мерзла. Выйдя на грунтовую дорогу, он пошел по ней, помня, что она идет вдоль границы кладбища. Неожиданно фонарик погас. Глеб начал его трясти, но, осознав бессмысленность своих действий, засунул его в наружный карман куртки, отчего тот сильно оттопырился и стал мешать ходьбе, неприятно колотя по боку. Рука, оставшаяся без прибежища-кармана, сразу замерзла. Пришлось ему вновь опустить змейку-молнию и, приняв любимую позу Наполеона, продолжать путь. Отсутствие источника света сильно затрудняло его передвижение, но не делало предприятие невыполнимым.

Насмехающаяся ущербная луна в беззвездном небе, таинственное во мраке ночи кладбище, тишина, пронизанная множеством непонятных звуков, будоражащих фантазию, — все это воспринималось как романтика безвозвратно ушедшей юности. Так думал Глеб, чувствуя, как им овладевает минорно-ностальгическое настроение, будящее воспоминания прошлого, когда все было просто и понятно: белое было белым, черное — черным, а дружба — святой и нерушимой. Ну, не возвращаться же назад с пустыми руками, когда цель так близка?

Глава 6

Кладбище как бы делилось на две части: старое, горбящееся могильными холмиками, окруженными полуразвалившимися ржавыми оградками, и «молодое», постоянно расширяющееся, ухоженное, с памятниками, с металлическими бордюрчиками по всему периметру могилы и столиками для поминания. Оно непроизвольно отражало законы исторического развития общества. Как мы почитаем предков, то мы и получаем от потомков. Старое, заброшенное кладбище с покосившимися крестами наблюдало с ехидцей и затаенной обидой, как новое покрывалось легкими алюминиевыми остроконечными пирамидками со звездочками и трапециевидными памятниками. Как на смену им, созвучно времени, сначала несмело, потом массово стали возвращаться кресты. Потом ряды алюминиевых памятников с каждой ночью стали таять, отправляясь на пункты сбора цветного металла. В лучшем случае со временем памятники заменяли тяжеловесными из черного металла, а в основном оставляли безымянные холмики, открывая оперативный простор для разрастания новой части кладбища.

Посаженные в старой части кладбища деревья и кустарники в течение нескольких десятилетий образовали небольшой лесок, закрыв высокими кронами небо, оплетя колючими побегами могилы, затрудняя проход даже в дневное время. Путь Глеба к могиле тещи как раз пролегал через старую часть кладбища.

С замиранием сердца он переступил границу кладбища, стихийно образовавшуюся из живой изгороди сплетшихся кустов и живописных куч мусора — продуктов жизнедеятельности человека, еще не задумывающегося о том, что и ему уже уготовлено место, возможно как раз там, куда он швырнул завернутые в газету отбросы.

В Глебе зрело предчувствие, что должно произойти что-то весьма необычайное, удивительное, не поддающееся разумному объяснению. От этого нервы у него напряглись до предела и стали напоминать перетянутые струны на музыкальном инструменте, готовые завибрировать не только от прикосновения, но и просто от внешних звуковых колебаний. Оглохшая темнота и одиночество давили на психику, изгоняли минорное настроение и требовали от него мужества, чтобы продолжить путь. Идти без фонарика было крайне тяжело, приходилось петлять между могилами, оградками, порой просто ступая в темноте по могильным холмикам, которые, несмотря на давность захоронения, оказывались на удивление мягкими, словно с удовольствием принимали ногу, и в этот момент ему казалось, что вот-вот высунется иссохшая рука потревоженного жильца кладбища. И тогда сердце у него замирало, спина обливалась холодным потом, и он побыстрее переносил тяжесть тела на другую ногу, уже стоящую на твердой земле. Возможно, это всего лишь прошлогодние неубранные листья, превратившиеся в перегной, создавали ощущение мягкости, и он никого не тревожил, да и не смог бы потревожить спящих беспробудным вечным сном и ожидающих только трубного гласа Апокалипсиса.

Поэтому он гнал все мысли из головы, запрограммировав себя, как будто он бесчувственный робот, которому поставлена простая цель: дойти туда-то и сделать то-то. Проще не придумаешь. Но предательские мысли все равно пробивались через этот заслон, заставляли учащаться пульс и громче биться сердце. В такие мгновения он был готов повернуть назад, ругая себя за глупую идею отправиться в ночной поход, ведь такой же земли он мог накопать в любом другом месте, даже на огороде. Так, споря с собой, он продолжал медленно продвигаться вперед, пока не понял, что заблудился на кладбище.

Глухая темнота, злорадствуя, окружала его со всех сторон, и в ней уже чувствовалась угроза. Собственная беспомощность чуть было не довела его до истерики, так как, петляя, он уже не помнил, с какой стороны пришел и в какую сторону направлялся. Он остановился, беззвучно ругаясь, боясь потревожить ненужным звуком тишину, словно прятался от кого-то. Зачем он здесь, почему спасительная мысль набрать пару лопат земли с огорода не пришла ему в голову тогда, когда он собирался в этот бессмысленный поход? Почему он пошел на поводу у предрассудков собственной жены?

Нет, он не боялся упырей, вурдалаков, мертвецов, но не забыл все же сплюнуть через левое плечо. Однако здесь, возможно, целыми стаями бродят одичавшие собаки, а как он сможет защититься от них? Да, он ощущал опасность, но она могла быть только осязаемой, иметь материальное воплощение, без всяких фантомов. Мысль о собаках, живых существах, представляющих собой угрозу, так его увлекла, что он даже стал искать на земле какую-нибудь палку, орудие защиты, но в темноте ничего не нашел. Внезапно он заметил впереди, метрах в пятнадцати-двадцати, слабый огонек свечи и, обрадовавшись, пошел на него. Так как он не мог идти напрямую из-за всевозможных препятствий на пути, которые приходилось обходить, то не сразу заметил, что огонек не удаляется, но и не приближается.

«Кто бы это ни был, он, по крайней мере, поможет мне выбраться отсюда», — подумал Глеб и крикнул:

— Эй, подождите! Подождите, пожалуйста, меня! Я заблудился, не могу сориентироваться. В какую сторону надо идти, чтобы выбраться с кладбища? — Это прозвучало многозначительно. «А вдруг со свечой женщина, и она испугалась? — подумал он. — Хотя — что ночью на кладбище может делать женщина? А что мужчина?»

— Постойте минутку, не бойтесь меня! Укажите мне только направление, в котором надо идти! — вновь крикнул он, но увидел, что огонек медленно продвигается вперед — несущий его не реагировал на вопли Глеба. Разозлившись, он ринулся напрямик и, как и следовало ожидать, больно ударился ногой об оградку, зацепился и упал. Когда он поднялся, огонек исчез.

«Погас он, что ли? Может, незнакомец или незнакомка где-то затаилась, испугавшись меня?» — подумал он, пытаясь пробраться к тому месту, где в последний раз видел огонек. Вдруг, снова за что-то зацепившись в темноте, он упал на руки, которые погрузились по запястья в рыхлую землю. Похоже, это была недавно засыпанная могила, по всей видимости, та, которую он искал.

«Ищешь — не находишь, уходишь прочь — утыкаешься чуть ли не носом, в буквальном смысле. Такие вот парадоксы случаются, нарочно не придумаешь», — подумал он тоскливо. Ему даже показалось, что теперь он узнает очертания могильного холмика, на котором пирамидкой установили три венка. К своему удивлению, венков он не нащупал. Особенно не задумываясь над этим, он вытащил целлофановый кулек из кармана и стал наполнять его землей.

«Место для меня знакомое, — успокаивал он себя, — если идти прямо, то метров через пятьдесят начнутся огороды, а за ними грунтовая дорога и двухэтажные коттеджи. Там мы с Маней были днем, когда приезжали к священнику».

В этот момент ему показалось, что за ним наблюдают, он поднял глаза и обомлел от ужаса. Прямо перед ним, буквально в полутора метрах, стояла теща в светлом погребальном саване и белом платке и как бы светилась изнутри, так что были хорошо видны даже завязки на саване. Как и на похоронах, ее глаза были полуоткрыты.

Он не успел даже удивиться, почему она в саване, а не в темной одежде, в которой ее похоронили, как с диким воплем, без всякого уважения к покойнице, швырнул в нее кулек с землей и бросился прочь. От страха перепутал направление и, вместо того чтобы бежать к ближайшим домам, бросился через старую часть кладбища. Когда он это понял, то не стал менять направление, так как никакие сокровища мира не могли заставить его снова пройти мимо могилы тещи, он только увеличил темп бега. Он бежал, спотыкался, падал, не чувствуя боли, поднимался и снова бежал, объятый ужасом, изгнав прочь все мысли, ибо понимал: если начнет думать, то может потерять рассудок. Он не чувствовал усталости, только страх руководил им, страх гнал его прочь от этого места. И лишь в очередной раз споткнувшись и сильно ударившись ногой, он, лежа на земле, нащупал рядом обыкновенное корыто и осознал, что находится в чьем-то дворе. Тут он почувствовал, что силы оставили его, было единственное желание — где-нибудь спрятаться, чтобы призрак не смог его найти. Не в состоянии полностью подняться, почти ползком, на локтях и коленях, он продвигался вперед, пока не натолкнулся на стену. Нащупал дверь, закрытую только на засов, и проник внутрь. По специфическому запаху догадался, что попал в хлев. В дальнем углу возилось и громко дышало какое-то животное, но теперь Глебу не было страшно — оно было живое, реальное. Он вскоре нащупал пустую загородку для свиней, догадавшись о ее предназначении по запаху. Пока он раздумывал, как дальше поступить, снаружи раздался женский голос:

— Кто здесь?

От неожиданности он перепрыгнул через загородку, попал во что-то липкое и дурно пахнущее и только тогда узнал голос Мани, но нисколечко не удивился. Она, не входя в хлев, снова повторила вопрос и добавила:

— И чего бы там шкодничать?

— Это я, Глеб, — тихо отозвался он.

— Не надо там отсиживаться. — Она словно и не удивилась неожиданному появлению Глеба в хлеву и зажгла свечку.

Глеб встал, перешагнул через загородку, вышел из хлева и замялся.

— Извините, Маня, у меня небольшая катастрофа… Я тут немного того… ну, словом, немного испачкался, — и, нащупав дыру на колене, добавил: — И штаны порвал.

— Не страшно. Идемте со мной. На веранде оставьте верхнюю одежду. Я ее замочу, а через час, когда включат свет, постираю. До утра она, конечно, не высохнет, но мы ее досушим утюгом.

— А как же… Меня могут начать искать… а я здесь… Неудобно будет, — заколебался Глеб.

— Ничего, ничего, все в порядке, Олечка не будет возражать, — твердо сказала Маня, и ему сразу вспомнились недавние слова Ольги: «Запомни: Маня — последний человек, через кого я буду тебе что-нибудь передавать».

— Вы так думаете? — все еще сомневался он.

— Я это знаю наверняка! — категорично заявила Маня, и Глеб проследовал за ней на веранду.

Сбросив верхнюю одежду, оставшись только в трусах, майке и услужливо предложенных тапочках, он прошел по коридору в комнату. Странное дело, на улице он чувствовал себя словно слепым, а здесь прекрасно ориентировался в темноте, хотя, по логике вещей, все должно быть наоборот.

Без труда обнаружил софу с расстеленной на ней постелью и нырнул под теплое пуховое одеяло. «Тепла, именно тепла мне сейчас не хватает. А еще лучше прижаться к горячему женскому телу!» — подумал он и увидел рядом смутно проявляющийся в темноте женский силуэт в белом. В один момент ему показалось, что это его теща в белом саване, и у него на мгновение остановилось сердце, а легкие сжались в спазме. Привидение молча нырнуло под одеяло — у Глеба крик застрял в горле. Но это была Маня, живая-живехонькая, в тонюсенькой ночной рубашке, прикрывающей упругое тело, охваченное огнем разбуженной страсти. И его помертвевшее холодное тело заразилось этим огнем.

«Как это она могла так быстро раздеться?» — мелькнула мысль и сразу была вытеснена разбуженной плотью в дальние уголки подсознания. Вспомнив ощущение эйфории, испытанное прошлой ночью, он не стал противиться зову природы, окончательно изгнав все сомнения.

Глава 7

Он проснулся на рассвете все в той же маленькой комнатке, под старым одеялом, из которого лезла вата, заправленным в штопаный-перештопаный пододеяльник. Ему стало казаться, что вчерашнего дня и ночи не было, а был только один очень длинный сон, и похороны должны быть только сегодня. От этой мысли ему стало легче, и он не удивился, когда, войдя в гостиную, увидев сложенную и застеленную покрывалом софу. На стульях была развешена его одежда, а на столе лежала записка без подписи: «Глеб! Извините, что ушла не прощаясь, но мы, сельские жители, привыкли ложиться рано и вставать с петухами. Одежду вашу починила и выстирала, да вот незадача — электричество так и не включили. Чтобы вы, не дай Бог, не простудились, возьмите, не побрезгуйте, белье моего покойного мужа — оно почти новое. Завтрак не оставила. Вас уже ждут, поторопитесь».

— Боже мой, значит, и эта ночь была не сном, а явью! — прошептал потрясенный Глеб и, взглянув на будильник, который стоял на серванте, чуть не застонал от ужаса — он показывал ровно шесть часов!

Наверное, Ольга уже бросилась на его поиски. Дрожа, натянул на себя мокрую одежду и чуть не околел от холода. Сразу потекло из носа, из глаз. Проклиная все на свете, сбросил с себя одежду и, последовав совету Мани, натянул на голое тело трикотажные кальсоны и такую же рубашку, а уже поверх них свою одежду. Не высохшая за ночь одежда все равно холодила, даже через трикотаж, но было уже терпимо. Одевшись, он бросился из дома бегом, надеясь на чудо, рассчитывая, что Оля заспалась. Но чудеса здесь происходили в основном ночью и только с ним — она ждала его у ворот дома покойной матери.

— Где же ты провел эту ночь? — спокойно спросила она его.

— Понимаешь, произошла неразбериха. Ночью, прогуливаясь, заблудился, попал в какую-то долбанку, полную ледяной воды, так что поневоле искупался. Постучал в ближайший дом, напросился к незнакомым людям. Большое им спасибо, обогрели, дали возможность переждать до утра, — в отчаянии врал Глеб.

Он говорил, что приходило в голову, и только тут вспомнил, что землю, которую собрал на могиле, он швырнул в призрака, когда убегал, и идти к священнику не с чем. Стал лихорадочно придумывать новую версию, но ничего спасительного на ум не приходило.

«Может, рассказать правду или хотя бы полуправду?» — подумал он в отчаянии.

— Считай, что поверила тебе, — холодно сказала Ольга. — Особенно когда увидела, из чьего двора ты выходишь.

Екнуло сердце.

— Предупреждала тебя: не к добру она приманивает тебя.

Немного отлегло: значит, виноват не он.

— Бери землю и пошли побыстрее к священнику, пока тот дома и никуда не уехал.

Снова екнуло сердце — теперь уже не отвертеться! Поступью обреченного на смертную казнь через четвертование он подошел к своему верному БМВ слева и не поверил своим глазам — возле закрытой дверцы стояла трехлитровая банка, полная земли! Вздохнув с облегчением и не задумываясь, как она могла здесь оказаться, он быстро сел в машину и положил банку под переднее пассажирское сиденье. От сердца отлегло, и сразу настроение улучшилось.

«Жизнь как тельняшка, темные полосы чередуются со светлыми», — вспомнил он чей-то афоризм и задохнулся от ощущения вдруг привалившего счастья в виде трехлитровой банки.

— Что ты там копаешься? — недовольно спросила Оля. — Нам надо еще пешком идти километра два.

— Почему пешком? Поедем на авто. Ночью, до того, как я влез в лужу, сумел устранить неисправность. Доберемся быстро и с комфортом, — довольно сказал он, открывая ей дверцу.

Вдруг, с внезапно проснувшимся подозрением, извлек банку из-под сиденья, открыл ее и внимательно понюхал. Запаха самогонки не было — это была другая банка!

Оля пристально посмотрела на него:

— Что-то не так?

— Нет, все так. Просто на меня нашло.

— Ты говорил, что землю запаковал в газету, а она, оказывается, в банке. Ты что-то темнишь.

— Да все в порядке! Ночью, когда чинил машину, пересыпал землю в банку, так надежнее.

— Хорошо, если это так, хотя, похоже, ты что-то недоговариваешь.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но все обстоит так, как я сказал, — и Глеб постарался придать своему лицу честное выражение.

— Бог с тобой. Ты думаешь ехать или будем здесь сидеть вечно? — зло спросила Ольга.

Отец Никодим оказался внешне совсем не таким, каким представлял его Глеб. Это был светловолосый подтянутый тридцатипятилетний мужчина с небольшой рыжей бородкой на худощавом открытом лице, сразу вызывавший симпатию. Он, увидев их, догадался о цели визита, не выказав ни тени недовольства из-за столь раннего посещения. Он даже извинился за то, что вчера не смог быть на похоронах, но причины отсутствия не назвал. Отец Никодим, скрывшись в смежной комнате, быстро облачился в церковное одеяние, разжег кадило. За все время попадья не показывалась на глаза, ни малейшим звуком не выдала своего присутствия в квартире.

Глебу было любопытно посмотреть на обряд, но он, почувствовав смертельную усталость, вернулся в машину, чтобы хоть немного отдохнуть. Вскоре пришла Ольга, она с трудом растолкала его, но и после этого он минут пять то и дело часто моргал, стараясь прогнать сон. Когда они ехали обратно, Оля спросила его:

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Пока ничего, а что? — Он нервно зевнул.

— Смотри, чтобы поздно не было! — зло сказала Ольга, отвернулась и больше не заговаривала.

Глава 8

Глеб не испытывал ни малейшего желания идти на кладбище, где ночью видел призрак тещи, но деваться было некуда, да и рассказать об этом он не мог — его могли не так понять. Решил, что он, достаточно натерпевшись за два дня, оставшиеся несколько часов как-нибудь переживет, тем более что стало уже светло. Утро было хмурое, и снова, как ночью, начал моросить мелкий дождик.

При свете дня кладбище выглядело умиротворенным, и Глебу не верилось, что всего несколько часов тому назад он натерпелся здесь столько страха и бежал отсюда, объятый ужасом. Ничего необычного не было и на могиле тещи. По-прежнему на ней было три венка из зеленой хвои и искусственных цветов, которых он не обнаружил ночью. Вдруг Оля, остановившись, присела.

— А что это за две ямки? — спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Глеб присмотрелся и сразу понял, что это следы от его коленей, оставленные, когда он набирал землю. Вот здесь, на расстоянии чуть больше вытянутой руки, он увидел тогда призрак тещи.

— Может, это кто-то колдовал? — невинно предположил он, в душе надеясь, что Ольга сейчас проявит свою «зацикленность» и суеверность, а он позлорадствует.

— Не исключено, и мне это не нравится, — оправдала она умозаключения Глеба, и тот с трудом удержался, чтобы не улыбнуться.

Поминали они недолго. На соседнем столике — своего пока не было — расставили закуски и бутылки водки, выпили-помянули, потом еще. На кладбище было довольно людно. Многие, помянув своих усопших родственников, подходили к ним. Люди шли по одному, группами, получали горсть конфет, выпивали стопку водки и освобождали место другим. В двенадцать часов дня они собрали со столика объедки и пустые бутылки, поспособствовали разрастанию мусорника, раскинувшегося вокруг кладбища, и ушли.

Когда перед отъездом они закрыли опустевший дом на громадный замок, на крыльцо вышел здоровенный черный кот и присел, семафоря переливающимися зелеными глазами. Глеб посмотрел на него с симпатией и жалостью: что теперь, после смерти хозяйки, ожидало его? При жизни тещи он никого не подпускал к себе, часто проявлял скверный характер.

— Уйдет со двора дня через два-три, — успокоили соседи, — найдет нового хозяина.

Оля повернулась к Глебу и встревоженно сказала:

— У меня плохое предчувствие — мне вдруг показалось, что я не буду здесь на поминках по матери на сорок дней. Пообещай: если со мной что-нибудь случится, ты тогда сам организуешь достойные поминки. Обещаешь?

— Да ты что, Оля?! Какие глупости говоришь! — возмутился Глеб.

— Пообещай мне, и тогда я от тебя отстану! — Лицо Оли покраснело, глаза сузились, и смотрела она жестко.

«Бог ты мой! Опять эти суеверия!» — подумал Глеб и сказал:

— Ну, обещаю!

— Без «ну» и на полном серьезе! — заупрямилась Ольга.

— Обещаю, что в случае чего организую все достойно: соседи будут сытые и пьяные. А в доказательство этого откушаю немного землицы, — шутливо сказал Глеб и наклонился, словно собираясь взять щепоть земли в подтверждение своих слов.

— Да ну тебя! — разозлилась Оля. — Мы наконец поедем или нет? Вроде кто-то очень спешил побыстрее отсюда уехать!

— Так точно, мэм! — Глеб сделал реверанс и распахнул перед ней дверцу автомобиля. — Карета подана. Куда прикажете, мэм? — Ольга не отозвалась на шутку и молча забралась в салон автомобиля, что означало высшую степень ее обиды на Глеба.

Был будний день, и узкая трасса оказалась запруженной автотранспортом. С чувством превосходства из-за своей мощи шел поток автопоездов дальнобойщиков, изредка взрываясь пароходными сиренами и придавливая к обочине мелюзгу-легковушки. С ними могли соревноваться только деловито требующие освободить дорогу, мгновенно набирающие скорость и удаляющиеся из поля зрения шестисотые и пятисотые «мерседесы», джипы различных марок.

Глеб, сидя за рулем своего семилетнего БМВ, чувствовал себя дискомфортно. Барахлил инжектор, и Глеб никак не мог на равных соревноваться в скорости и только с завистью и раздражением провожал взглядом обгонявшие его «болиды», периодически проносящиеся за окном. Ко всем неприятностям добавилась неполадка в системе омывания стекол, и такие «болиды», проносясь мимо, забрызгивали лобовое стекло, практически закрывая обзор, а стеклоочистители только размазывали грязь, так как чуть моросящий дождик недостаточно смачивал стекло. Уже дважды Глебу приходилось останавливать машину и тряпкой протирать снаружи лобовое стекло. Обиженная Ольга продолжала хранить молчание, не реагируя на его попытки ее расшевелить. Это был явный признак того, что дома будет скандал. По давней договоренности они не выясняли отношений, когда он был за рулем, но зато дома… Все это отнюдь не способствовало улучшению настроения.