Последняя жатва

– Ну чего вам?

– Пивка бы, Валечка! – залебезил Митроша, зависимый от ее власти и воли. – Чуешь, погода какая, – сухмень, и внутри от нее сухмень, язык во рту не ворочается…

– Сухмень! – презрительно оказала буфетчица, сужая мелкие, зверушечьи глазки. – Нажрался вчера, как зюзя, оно и сухмень.

За стеклом буфетной витрины была выставлена закуска: холодные черноватые котлеты на зачерствелых ломтиках хлеба, круто сваренные яйца, какая-то жареная морская рыба, разломанная на куски.

Получив кружки, Петр Васильевич и Митроша отошли к столику с тарелкой мелкой соли.

Петр Васильевич отхлебнул пива; оно было теплым, без терпкости и горчинки, какие есть у настоящего, добротного пива, отдавало бочкой и еще какой-то затхлостью. Митроша жадно тянул из кружки, спеша залить иссохшее свое нутро, а Петру Васильевичу пить такое пиво не захотелось, он пригубил кружку еще раз да и поставил на стол, в сторонку от себя.

Петр Васильевич помнит райцентр, когда он был просто селом, разбросанным без плана и порядка, – как сами селились люди, ставили свои дома, проводили межи своим усадьбам. Даже больших кирпичных построек еще недавно не было. Слов нет, теперь райцентр совсем не тот, что двадцать, даже десять лет назад. Столько в нем всего построилось, прибавилось: Дом Советов, универмаг, больница, завод стройдеталей, консервный завод, десяток других производств. Микрорайон вырос из жилых двухэтажных домов – с газом, водопроводом, лоджиями… Все время что-то строится, еще большее – в планах, проектах. Может быть, когда-нибудь тут будут полное благоустройство, культура, как в других райцентрах области, что выглядят, как настоящие города, с автобусами и троллейбусами на улицах, с магазинами, где можно купить все, – не надо куда-то за самым насущным ехать. Ни в какую сторону из таких мест их жителей не потянет, даже в саму Москву. Но это в будущем, которое еще ждать. А ждать согласен не каждый, люди сравнивают свою сегодняшнюю жизнь и то, что есть там, куда уехали их родичи и односельчане, что имеет человек там и здесь. Петру Васильевичу подаваться в чужие края охоты нет, такой уж он породы; как бы ни было – убывающее это племя доживет на своих местах до конца. А те, у кого еще все впереди, кто нюхнул города, знает разницу городской и сельской жизни в смысле благ, удобств и устройства? Да одна такая вот закусочная способна спровадить отсюда верней, чем любой уполномоченный по набору рабочей силы в промышленные центры страны…

Митроша, опорожнив кружку, перебил размышления Петра Васильевича, спросил – где же будут они ночевать, если сегодня не управятся со всеми делами и не уедут на комбайне домой. Можно, конечно, попроситься к знакомым, можно в гостинице, но ведь комбайн будет уже числиться за ними, – как от него отойти? Видно, придется прямо при нем…

– Ну и переспим, впервой что ль? – усмехнулся Петр Васильевич. – Еще даже лучше, ночи вон какие душные, лежишь в постели, а простыня будто клеем намазанная, так вся и липнет…

Из опыта Петр Васильевич знал, что когда надо что-нибудь получать на складах, базах и это связано с бумажками, печатями, подписями, – никогда гладко не выходит, обязательно какая-нибудь канитель, волнения, долгая беготня по начальникам.

Точно так вышло и с «Колосом». По словам Ильи Ивановича, его должны были дать без промедления, но на деле пришлось дважды звонить со станции в «Сельхозтехнику», потом в колхоз, говорить с Ильей Ивановичем, самим ездить в «Сельхозтехнику» к управляющему Проценко и ждать его с час, пока он откуда-то вернется и поставит на бумажке свою подпись.

Время подходило уже к полудню, когда у Петра Васильевича оказались на руках все нужные документы со всеми визами и штампами.

Но и тогда еще нельзя было приступить к «Колосу», потому что маневрушка должна была вытащить железнодорожную платформу с ним из дальнего тупика и перегнать к разгрузочной площадке.

Маневровый паровозик трудился где-то в другом конце станционных путей и не спешил к платформе с «Колосом».

– Пойдем хоть поглядим на него! – предложил Митроша, заражаясь тем же нетерпением близкой встречи с долгожданной машиной, что жгло и Петра Васильевича, хотя он держался невозмутимо, как будто ничего особенного не происходило, событие это было совсем будничным, рядовым.

Они пошли вдоль длинных станционных пакгаузов по залитым мазутом, горячим от солнца шпалам. Митроша от волнения сбивался с шага, то и дело промахивался, попадая не на шпалы, а на мелкий хрусткий гравий между ними. Что-то совсем мальчишеское проснулось в нем. Вот так же точно торопились они в детстве по утрам на рыбалку в лог, к ручью, к заветному омуту, в предвкушении удовольствия, добычи, а добычей их тогда бывали мелкие пузатые карасики, в ладонь длиной, заманчиво, восхитительно сверкавшие на солнце золотисто-бронзовой чешуей в тот миг, когда леса выхватывала их из воды.

Ярко-оранжевый «Колос» был уже виден вдали на одной из платформ, стоявших в тупике.

Увидев комбайн, Митроша стал спотыкаться чаше, совсем не замечая, куда ступают его ноги, а подойдя к платформе, задрал голову, сбил на самые брови фуражку, прикрываясь от солнца, слепящей белизны неба, и даже приоткрыл свой щербатый рот.

– Вот это машинка, Василич! С иголочки! Что скажешь, а?

Петру Васильевичу не хотелось ничего говорить. Он созерцал и наслаждался молча. Свежая, без единой царапины краска сверкала на комбайне, как лаковая. Машина действительно была хороша – и сама по себе, и еще тем, что это был не просто комбайн, а его, Петра Васильевича, комбайн, и это рождало к нему уже какие-то особые добрые чувства, нежность. Еще даже не прикоснувшись к нему ни разу рукой, Петр Васильевич уже принял его сердцем, любил его хозяйской любовью.

Комбайн помещался на платформе без жатки; жатка, подборщик валков, ящики с другими комплектными и запасными частями, болтами и гайками для сборки находились тут же, рядом с ним, умело и прочно притороченные проволокой к бортам, чтоб не повредило дорогой. Везти их придется отдельно, и Петр Васильевич сразу же прикинул, какой грузовик вызывать, – если трехосный ЗИЛ, то, пожалуй, влезет все за один раз.

Водительская кабина приковывала к себе глаза. Ни один из комбайнов прежних марок не имел такой: большая четырехугольная будка, наполовину из прозрачной пластмассы; передняя стенка устроена с наклоном, так, чтобы, сидя за рулем, видеть полностью всю жатку, все ее рабочие механизмы. Вокруг будки – оперение из легких белых пластин, чтоб солнце не проникало внутрь, не жгло, не слепило комбайнера. С этой кабиной, белыми щитками, похожими на короткие крылышки, и весь комбайн приобретал совсем необычный вид, становился похожим на какой-то летательный аппарат, которому предназначено парить высоко в небе, может быть, даже в космосе, вместе с ракетами и спутниками.

Ни у Митроши, ни у Петра Васильевича не хватило терпения удержаться от соблазна тут же оглядеть весь комбайн поближе, потрогать его части руками. Ведь только так механик по-настоящему знакомится с машиной, узнает ее плоть и душу – через свои руки, которым управлять механизмами, держать и двигать рычаги.

С помощью Митроши Петр Васильевич вскарабкался на платформу, по железной лесенке поднялся на верх комбайна, к мотору с бензиновым пускачом, открыл дверь водительской кабины, обтянутую по краям толстой резиной. Из кабины пахнуло свежим, еще не обмятым дерматином сиденья, запахом нитрокраски. Черные циферблаты приборов, как глаза всего этого огромного, тайно живого существа, с доверием глянули на Петра Васильевича, – механическое существо точно ждало его и вот теперь, дождавшись и узнав своего хозяина, покорно отдавалось ему во власть и распоряжение.

Петр Васильевич сел на мягкое, пружинно осевшее под ним сиденье, положил руки на круглый черный руль с ямочками и бугорками на нижней его стороне, чтоб пальцам было удобней его обхватывать. Головой он не думал об этом, но руки, тело его сами примеривались, как будет ему на этом месте в поле, за работой. Да, верно говорят те, кто уже работал на «Колосе»: чудо-машина! Чего ни коснись – все толково, удобно расположено, все рычаги, педали. С правой стороны и с левой в станках бункеров – окна, чтоб все время видеть, сколько уже намолочено хлеба. Тронуть эту рукоять – и выгрузной шнек в минуту вынесет зерно наружу, в кузов идущего рядом с комбайном грузовика… А это что – наверху, под крышей кабины? А, вентиляторы! Включил – и подувает на тебя прохладный ветерок… Наконец-то подумали конструкторы и о комбайнерах, не только об одной механике, о быстроте обмолота, надежности узлов и передач. Дошло все-таки до них, что производительность не от одних поршней и шестерен зависит. В такой кабине – как, скажем, в «Волге» или в «Жигулях». Полная непроницаемость для пыли, чисто, какая ни будь наружи жара – а тебе прохладца, дыши свежим воздухом. И мягко, – тоже немаловажное дело. Комбайн не по асфальту катается, а по бороздам поля. Зубы изо рта от тряски выскакивают – так пугают комбайнеры новичков. Шутка, а ведь в самом деле: потрясешься весь день, и кажется, что все суставы в тебе разошлись, все кости со своих мест сдвинулись… Давно бы комбайнерам такую машину! А то взять те, на которых Петр Васильевич работал раньше. Он и «Коммунары» помнит, и «Сталинцы». Их тракторы на прицепе таскали. То трактор станет, то прицеп оборвется, то в самом комбайне неполадки. Самоходные, что пришли им на смену, избавили механизаторов от множества сложностей, забот, долгих простоев. Поначалу для новых машин просто не хватало хвалебных слов: маневренность такая, что хоть танцуй, кадриль на поле выделывай, производительность сказочная, легче управлять, меньше потери зерна. Но рабочее место комбайнера и на СК оставалось таким же: открытым со всех сторон. Только кусок брезента над головой. Пыль, полова – водителю в лицо, в глаза, в ноздри; солнце печет, раскаленный дизель ревет рядом, обдает вонью, душит выхлопными газами. А повернет комбайн на поле так, что ветер сзади, – совсем задохнуться. Поработаешь на мостике долгий летний день – и под конец в глазах муть, ноги не стоят. И высокому комбайнерскому заработку не рад. Сколько комбайнеров сменили профессию – не выдержали здоровьем, слаба оказалась жила. Таких, как Петр Васильевич, «стариков», в районе – единицы. Да даже если в масштабах области посчитать…

– Давай мотор распечатывать, поглядим, что, как. Чего время терять? – всунулся в кабину Митроша.

Петр Васильевич не оглянулся, не снял рук с руля. Он словно бы забыл, где находится, из глаз его исчезли станционные пакгаузы, рельсы, платформы с грузом. Перед ним как будто уже было желтое поле, тучная нива – колос к колосу, стебель к стеблю – плыла ему навстречу, под мелькающие лопасти мотовила…

13

Утро председателя колхоза редко начинается с радостей. Пробуждение ото сна, взгляд за окно – и первое же огорчение от погоды, которая всегда не та: если для каких-то полей и посевов хороша, подходяща, то обязательно неподходяща для чего-нибудь другого. Еще не съеден легкий утренний завтрак, не выпита чашка чая, а телефон уже несет на квартиру председателя со всех концов обширного хозяйства всякого рода известия.

А в правлении уже ворохом скопились, ждут его прихода другие вести, сообщения: там-то не сделано очень нужное, в другом месте не ладятся дела, а то и остановились совсем, по небрежности, забывчивости или неумению что-нибудь сделано совсем не так и надо переделывать, исправлять, снова тратить и время, и силы, и средства; кто-то напился не вовремя, что-нибудь поломал или натворил другую беду.

Василий Федорович старался себя учить, что такова уж доля главы колхоза, неприятности надо воспринимать спокойно и деловито, без нервов, как нормальные, текущие явления при его должности.

Но одно дело так думать и говорить себе, и совсем другое – так поступать, таким быть, замкнуть на замок нервы, потушить в себе волнения.

Агроном-овощевод на картофельном поле опечалил известием, что колорадского жука все больше и больше и даже химия не помогает, все меры против него бессильны. Илья Иванович, ответственный за подготовку тока, сообщил, что в ремонте зерноочистительного агрегата без автокрана решительно не обойтись. Автокрана в колхозе нет, у соседей и в «Сельхозтехнике» тоже. Есть только на заводе стройдеталей, в райцентре. Законно его не получить, инструкции запрещают заводу давать его на сторону для каких-либо работ, придется договариваться с крановщиком частным порядком.

Нагруженный такими размышлениями, Василий Федорович, закончив утренний объезд хозяйства, в половине девятого переступил порог своего кабинета.

И тут к его заботам добавилась еще одна: из райцентра приехала Варвара Кузьминична Батищева, закрепленная райисполкомом за колхозом «Сила». За окном раздалось знакомое фырчание ее старенького «козла», скрип тормозов и крепкий, громкий голос самой Варвары Кузьминичны, вылезающей та машины и уже вступившей в разговор с кем-то у крыльца правления. При солидном возрасте Варвары Кузьминичны и ее солидных размерах перемещение из тесной, неудобной машины на землю всегда составляло для нее непростой и нескорый труд.

Уполномоченных Василий Федорович вообще не любил. Как начинается какая-нибудь кампания, – сев ли, прополка, закладка силоса, предуборочная подготовка, сама уборка, – так обязательно райком, райисполком шлют в колхозы своих уполномоченных. Считается – для помощи, совета, контроля, подталкивания, информации районных органов. Люди они солидные, из районного аппарата, но в большинстве своем в сельских делах не специалисты. Колхоза же и его людей, действующих в нем пружин вообще не знают, пуд соли надо съесть, с каждым колхозником поговорить, у каждого в доме побывать, и не мимолетным гостем, а по-свойски, на именинах и на крестинах, на свадьбе и на поминках, прежде чем это постигнешь. Что они могут посоветовать Василию Федоровичу, правленцам, завфермами?

Одно время в колхоз в качестве уполномоченного наезжал заведующий райсберкассой, низенький, с брюшком, молчаливо-важный, в узких очечках. Первый раз его прислали прорывку свеклы контролировать. Бригадир повез его в поле, показал работающих женщин, назвал цифры – сколько прополото, сколько осталось. Завсберкассой аккуратно записал все в свою книжечку, спросил, указывая вдаль: «А там что у вас посеяно?» Там тоже была свекла, но в тот год на полях буйствовала сурепка, перла из земли, забивая все. Поле то перед посевом прокультивировали плохо, и все оно было ярко-желтым. Бригадир посовестился сознаться, что так подзапустили плантацию, и соврал: «А это у нас горчица». Завсберкассой после хвалил Василию Федоровичу это поле: «Вот горчица у вас удалась, дружные всходы, просто глаза радуют!»

Заведующего сберкассой сменил замначальника районной милиции. Вот от него все-таки была польза. К каждому его приезду Василий Федорович собирал факты пьянства, нарушений трудовой дисциплины и общественного порядка, и замначальника добросовестно работал с нарушителями, вразумляя их и стращая на будущее.

Теперь вот второй год за колхозом закреплена Варвара Кузьминична, председатель районного суда, женщина уже шестидесяти с лишним лет, крупная, тяжеловесная, с астматической одышкой, однако не поддающаяся ни болезням, ни возрасту, – всегда деятельная, шумно-подвижная, громкогласная. Пожалуй, в районном аппарате не найти другого такого «долгожителя», как она. К ее должностному положению уже так привыкли, что и она сама, и ее роль в районной жизни казались чем-то не имеющим конца, не подлежащим каким-либо переменам.

Но Варвара Кузьминична не всегда была районным судьей, и не только одну районную жизнь она знала. В войну, еще молодой, она служила в штабе фронтовой дивизии, попадала в сорок первом году на Брянщине в окружение, пробивалась оттуда с партизанами. Почти ни одна ее речь на собраниях не обходилась без того, чтобы Варвара Кузьминична не вспомнила, не упомянула, как умели вести себя настоящие советские люди в суровой, почти безвыходной обстановке: не сдавались, не падали духом, боролись и побеждали. Она вспоминала и говорила об этом не из тщеславия или похвальбы своим фронтовым прошлым, мысли ее были далеки от этого, просто это был дорогой ей пример, не из книг, газет или кинофильма, а из настоящей жизни, пережитой ею самой, все в этом примере было невыдуманной, полной правдой, и она, как свойственно пожилым людям, имела привычку и слабость, забывая о частом повторении, подключать его к любой теме, к любому разговору, даже если находилась в гостях у школьников и внушала им, что надо хорошо учиться, одолевать трудности наук. Когда она на каком-нибудь районном совещании, на сессии райсовета брала слово и начинала говорить, люди уже переглядывались, пряча улыбки, подмигивали друг другу: ну, сейчас обязательно услышим и про партизан! В районе за глаза ее так и называли – «Варя-партизанка».

Над ней пошучивали, для районных остряков она представляла излюбленную мишень, отдельные ее фразы повторяли наравне с анекдотами, чтобы повеселить друзей, собравшуюся компанию, но делалось это без настоящего зла: пережившая не одно поколение районных работников, в некоторых своих чертах безнадежно отставшая от изменившегося, ушедшего вперед времени, она все-таки имела в районе к себе давнее и прочное уважение, в популярности из районного начальства с ней не мог сравниться никто, ее знали все поголовно, и взрослые, и дети, а многие, кто сталкивался с ней поближе, ценили потом ее еще больше. А ведь, казалось бы, судья не может быть любим, не таков род его деятельности, чтобы вызывать к нему добрые чувства; к тому же Варвара Кузьминична была судьей строгим, нередко в своих решениях прямолинейно-крутой. Но внутренне, как человек, сердцем своим, Варвара Кузьминична была добра, даже мягка, сочувствовала людям в их бедах и трудностях. Бестрепетно осудив по закону, она могла потом на много лет взять под свой присмотр и попечение близких осужденного, заботиться и хлопотать, чтоб семья не терпела без кормильца нужды, чтоб не страдали дети. Многих она спасла еще в самом начале, когда человек только начал оступаться, предохранила, уберегла от уже непоправимых проступков. К ней привыкли идти за советами, особенно женщины несли к ней свои горести, верили в ее мудрость, в то, что Варваре Кузьминичне можно поведать без страха и стеснения все свое самое тайное, задушевное и она поймет, посодействует, как не поймет и не посодействует никто другой из начальства; власть и значение Варвары Кузьминичны в районе имели в глазах простых колхозных женщин, райцентровских работниц даже гораздо большие размеры, чем это было на самом деле. В конце концов Варвара Кузьминична и сама крепко вошла в эту роль, и у нее развилась и другая ее слабость, для одних – желательная и полезная, для других – неудобная и обременительная: чувствовать свое особое, как бы негласным народным избранием врученное ей старшинство надо всеми и право быть наставницей для всех и во всем.

Василию Федоровичу совсем не с руки был приезд Варвары Кузьминичны. По опыту он знал: если Варвара Кузьминична приехала в колхоз – другими делами уже не займешься, она привяжет его около себя на весь день. Сейчас в районе главное —заготовка кормов. Значит, надо будет водить ее по хозяйству, показывать ей силосные ямы, фермы, кормохранилища, отвечать на ее вопросы, угощать обедом. Чего доброго, Варвара Кузьминична еще пожелает побеседовать с членами правления и колхозным активом, находит на нее иногда такое желание, стало быть, еще морока – разыскивать людей, собирать, томить их полтора часа в кабинете… Но ничего не оставалось, как опять сунуть отдыхающие ноги в войлочные тапочки, выйти навстречу Варваре Кузьминичне.

– Забыли, забыли нас совсем, Варвара Кузьминична.

– Ох, милый мой, тебе бы мою загрузку, так ты бы, наверное, своих детей в лицо не узнавал!

Усилия выбраться из тесной машины на землю вызвали у Варвары Кузьминичны заметную одышку. Рыхловато-грузная, в обычном своем широком темном костюме с длинной, почти до щиколоток, юбкой, она промокательными движениями прикладывала к покрасневшему лицу, ко лбу и вискам платочек, взмахивала им, освежая себя воздухом. Шофер ее тоже вышел из машины и почтительно держал большой черный портфель Варвары Кузьминичны. Портфель был толст и тяжел от наполнявших его книг и бумаг. Варвара Кузьминична никогда не расставалась с пухлыми юридическими справочниками, сводами различных постановлений, чтобы всегда, в любую минуту, в любом деле и при любых обстоятельствах у нее под рукой было все нужное, можно было свериться с законом, найти требующуюся ссылку, справку.

– Мы там у себя как в сухой финской бане жаримся. Думала, хоть у тебя подышу. А у тебя тут еще жарче! Что ж это такое творится, Василий Федорович, дорогой мой? За что же это и почему не дает бог дождичка?

По своему обыкновению, Варвара Кузьминична говорила громко, как человек, привыкший быть центром внимания, обращаться не только к тому, с кем непосредственно идет разговор, но и ко всем вокруг в уверенности, что каждое слово – к месту и ладу, интересно окружающим и может вызвать только одобрение и поддержку.

– Так бог-то ведь отставник, на пенсии, Варвара Кузьминична! – подделываясь под ее тон, ответил Василий Федорович. – Его божеские функции у нас в колхозе мелиоративная бригада выполняет. Закончим вот пруд – и все дождички в ее руках… По корма к нам?

– Угадал, милый. Надо с вас стружечку стесать. Как же это так – в районной сводке на третьем от конца месте? Что же ты, Василий Федорович, а? А я-то, дура старая, еще за вас на бюро райкома ручалась! «Сила», говорю, не подведет, зеленых кормов посеяно сверх плана, всегда по сенажу были в передовых, не уронят свою марку и в этот год…

– Не удалась трава, Варвара Кузьминична, совсем худосочная вышла. Полив нужен. Был бы полив – были бы мы с травой. А кукуруза, что на силос сеяли, и вовсе не взошла. Нет, Варвара Кузьминична, в передовых нам нынче не ходить. На следующий год наверстаем, – покаянно, уже без всяких шуток сказал Василий Федорович.

– Так коровкам, милый, круглый год кушать надо, до следующего лета их ждать не заставишь! – произнесла Варвара Кузьминична, опять повышенно-громко, для всех, кто находился возле правления, и так, точно открывала Василию Федоровичу что-то неизвестное для него или такое, что он совсем упустил из виду.

Шофер Варвары Кузьминичны засмеялся первым: свое положение при Варваре Кузьминичне он понимал как тоже несколько возвышенное над всеми, для кого Варвара Кузьминична была вышестоящим лицом.

И Василий Федорович засмеялся – тоже как будто от удачной остроты Варвары Кузьминичны в его адрес, над тем, что он оказался таким незадачливым простофилей. Но, когда еще все смеялись: Варвара Кузьминична, ее шофер, два-три случайных человека у крыльца правления, – он, не прерывая своей улыбки, чуть сузил глаза, отчего от их уголков к седым его вискам сразу пролегли мелкие лучики морщинок, и сказал, как бы объясняя вполне по-деловому:

– Это точно, Варвара Кузьминична, ждать не захотят. Откинут хвосты и копыта. Но до этого не дойдет. В смысле кормов запасы у нас неограниченные: мы на сенаж директивы да указания пустим. Каждой корове на полгода хватит жевать…

Варвара Кузьминична догадалась, что своей шуткой Василий Федорович метит отчасти и в нее, но предпочла рассмеяться, как будто скрытая в словах Василия Федоровича насмешка совсем к ней не относится.

– Ну, заходите, милости прошу, – широким жестом руки пригласил Василий Федорович районную гостью в правление, а сам оглянулся, ища, кого бы послать за Михаилом Константиновичем Капустиным, парторгом.

Посылать за Михаилом Константиновичем было не нужно – он как раз подъезжал со стороны машинного двора на своем ярко-оранжевом «Москвиче».

Когда ради оперативности колхозного руководящего состава колхоз закупил ижевские легковушки, Василий Федорович распорядился, чтобы с базы взяли машины ярких и обязательно разных цветов, находя в этом нужное для дела удобство: чтоб уже издали, по цвету машины, видеть, кто едет, не гадать в поле понапрасну, чья это машина стоит, а точно знать, чья, кого там можно найти. Голубая – значит, главный зоотехник, желтая – главный агроном, красная – главный инженер Илья Иванович. Оранжевая, самая яркая, досталась парторгу. Эту машину называли «пожарной», – и за цвет, и за то, что Капустин всегда ездил быстро, будто и впрямь опешил куда-то на пожар.

– «Колос» еще не пригнали? – первым делом спросил у парторга Василий Федорович.

– Наверное, только завтра. Аккумулятор оказался поврежденный. Коростылев туда сейчас поехал. Заменит в «Сельхозтехнике». А жатку еще вчера привезли.

Михаилу Константиновичу Капустину не исполнилось еще тридцати, но выглядел он матерым мужчиной, представительно: крупный, широкий, с пепельно-курчавой шевелюрой. Глаза светлые, круглые, – таких людей называют волоокими. Костюм на нем тоже светлый, в пеструю клетку. Купил в ГДР, куда ездил недавно с группой районных животноводов знакомиться с опытом немецких сельскохозяйственных кооперативов.

Василий Федорович быстренько передал ему Варвару Кузьминичну, сказав: «Повелевайте этим молодым человеком, он в полном вашем распоряжении», соврал, что сейчас ему срочно надо ехать, но он постарается скоро вернуться, и покинул гостью, не дав Варваре Кузьминичне опомниться и спросить, куда так торопится Василий Федорович, что у него за срочность.

Капустин про себя вздохнул. Он надеялся запереться в своем кабинетике и поработать над статьей, которую у него просили из районной газеты. Но куда ж денешься от порученной ему миссии?

Михаил Константинович знал, с чего начинать с гостями из района и области, как формировать у них добрые впечатления о колхозе, о его делах и руководителях, и потому повел Варвару Кузьминичну сперва в правление – показать в коридоре длинный, красочно оформленный щит с портретами передовиков и ежедневными «молниями» о ходе борьбы за выполнение соцобязательств. Щит повесили с неделю назад, взамен старого, самодельного. Варвара Кузьминична способствовала тему, чтобы районная фотография вне очереди приняла заказ на изготовление художественных портретов, в этой наглядной агитации были и ее доля труда, и ее участие, и поэтому щит не мог не понравиться Варваре Кузьминичне и не привести ее в самое хорошее настроение.

Затем Михаил Константинович привел Варвару Кузьминичну в свой кабинетик с черно-золотой табличкой на дверях «Партком» и рассказал, какая новая дополнительная мера поощрения придумана на последнем заседании правления колхоза для тех механизаторов, кто будет работать на уборке с высоким качеством, до предела сократит потери. Комбайнеры, их помощники, трактористы, машинисты зерноочистительного агрегата, шофера получат перед началом уборки по три талона на общую сумму в пятьдесят рублей. Это – премия, выданная вперед только за честное и добросовестное старание. Деньги на это правление уже нашло, ассигновало. Если механизатор допускает брак, небрежность, недосмотр, например, комбайнер высоко срезает хлеб, оставляет в поле много стерни, или плохо следит за герметизацией своего агрегата, из-за чего много зерна попадает в полову, или шофера, возчики зерна, не подготовили как следует кузова своих машин, не укрывают при перевозках хлеб брезентом для полной его сохранности, или происходит еще что-нибудь подобное, наносящее колхозу, выращенному урожаю урон, – председатель колхоза, главный инженер, главный агроном или заведующий производственным участком штрафуют такого бракодела – отбирают у него один из талонов. Человек лишается части своей премии, которая уже лежит у него в кармане. Это более ощутимо, чем если бы не было таких денежных талонов, а премия за качество просто была бы обещана отличникам уборки. Если первый штраф не подействовал, человек продолжает работать спустя рукава – у него отбирают второй талон, а там и третий. А сохранил все талоны, показал себя на уборке сознательным, аккуратным, умелым тружеником, болеющим за общее дело – в день официального окончания уборочных работ сдавай свои талоны в колхозную бухгалтерию и вместе с тем, что начислено по расценкам, получай еще и свою премиальную полусотню.

Варвара Кузьминична слушала с интересом, такое в колхозах применялось впервые. Она спросила – советовались ли в райкоме, как смотрят на это там, первый секретарь? Михаил Константинович сообщил, что первый секретарь горячо одобрил и будет популяризировать такой метод борьбы за качество уборки. Рекомендовать его всем подряд нельзя, коль это связано с возможностями финансов, но те колхозы, где найдутся необходимые средства, пусть тоже попробуют. Варвара Кузьминична совсем посветлела лицом, профессионально-хмурые складки разгладились, сбежали с ее лба, глаза воодушевленно засветились. Она умела перенимать чужой энтузиазм, загораться им, сопереживать радость удачных планов, сохранив эту способность от времени далекой своей комсомольской юности. А тут, к тому же, инициатива, правления уже поддержана в райкоме и лично первым секретарем. И Варвара Кузьминична стала горячо хвалить партком и правление за удачную форму в использовании материальных стимулов. Конечно же, это даст плоды, каждый механизатор захочет сохранить свои три талона, полную премию. Колхоз на этом обязательно выиграет, ибо сбереженное сторицей окупит премиальные расходы, перекроет их с лихвой.

С разговора об уборке, о готовности к ней, о видах на урожай перешли на корма, на их уже наличный запас, потребности колхозного животноводства, на то, сколько удастся заготовить вообще. Михаил Константинович достал сводки, рапортички кормодобывающей бригады, но говорил с Варварой Кузминичной, не заглядывая в них, – тут он был в своей стихии: в прошлом, до избрания в партсекретари, он шесть лет работал колхозным зоотехником; все, что имела сейчас «Сила»: механизированные фермы, большое стадо мясо-молочного скота, – было создано при его непосредственном участии, его трудом. Хотя он и расстался с должностью зоотехника два года назад, переключиться на новую свою роль полностью он так и не сумел и внутри себя по-прежнему оставался животноводом. Текущие дела ферм были ему все еще ближе, чем его новые функции. В колхозе давно уже был другой зоотехник, неглупый, знающий малый, но животноводы по старой привычке продолжали при каждом затруднении обращаться к Капустину, как к верховному специалисту, и Михаил Константинович, тоже по привычке, ежедневно вникал во все дела на фермах, просто не мог без того, чтобы не поинтересоваться, что там происходит, какие новости.

Вышло, как и предвидел Василий Федорович: Варвара Кузьминична провела в колхозе весь день. Михаил Константинович показал ей закладку сенажа в бетонированные траншеи, свозил в поле, где тракторные косилки срезали и мельчили для этих траншей плохо удавшийся овес с горохом, а грузовые автомашины с наращенными бортами тут же увозили зеленую массу.

Был уже пятый час в начале, уставший Михаил Константинович ждал, что Варвара Кузьминична, записавшая в свою тетрадку все, что только можно, о кормах в колхозе «Сила», теперь попрощается и тронется в обратную дорогу, но она сказала:

– Еще у меня одно дельце есть маленькое. Побеседовать с Любовью Гудошниковой надо. Пусть кто-нибудь за ней сходит, а я пока у тебя в кабинете отдохну, покурю.

Варвара Кузьминична была завзятой курильщицей, с фронтовых еще лет, курила по-мужски – глубоко затягиваясь, и не могла долго терпеть без папиросы, но скрывала свою страсть, стеснялась курить открыто, на людях, видя в этом нарушение хоть и неписаных, но все же правил: во-первых, она женщина, во-вторых, курение считается вредной привычкой, почти пороком, а коль так, то и незачем его демонстрировать.

– И мужа ее надо позвать, Гудошникова Владимира. Разговор их семьи касается. Вот мы их вместе сведем и разом с двумя и поговорим. И ты, Михаил Константинович, при этом будь, твое влияние тоже понадобится.

Капустин вышел, остановил первую проезжавшую мимо правления автомашину, сказал шоферу, чтоб завернул на зерносклад, передал Володьке все бросить и прийти сюда.

Любы в библиотеке не оказалось, часы ее работы уже кончились. Дома ее тоже не нашли. Пока ходили, выясняли, где она, Варвара Кузьминична, еще более погрузневшая от усталости, с лицом, прочерченным тяжелыми складками, сидела в кабинетике Капустина, за его столом, держа в одной руке папиросу, а другой помахивая на дым, чтоб он сразу же плыл в открытое окно.

Толстый, массивный ее портфель, который за все время понадобился ей только затем, чтобы достать из него ученическую тетрадку и шариковую ручку для своих записей, да вот здесь, в кабинете, пачку «Беломора» и спички, стоял на столе возле нее, внушительно, начальственно, строго; все, кто заглядывал в кабинет, обязательно скашивали глаза на этот портфель и невольно стушевывались, робели.

Люба находилась в детском саду: привезли новые шкафчики для детской одежды, расставляли по комнатам, и Люба, закрыв библиотеку, пошла помочь; шкафчиков много, тяжелые, а персонал вместе с заведующей – всего несколько женщин, просто совестно, что надрываются одни.

Люба сразу же догадалась, зачем она нужна Варваре Кузьминичне Батищевой, и когда пришла в правление, весь ее вид выражал напряженную собранность и приготовленность.

На Любе была белая тонкая блузка, какие ей нравилось носить, с воротничком, отороченным кружевной каймой, – сама вязала эти кружева по рисунку в книге о старинных елецких мастерицах. В поездках по соседним деревням, по полевым станам, работая на своем огороде, на прополке колхозной свеклы – свеклу полоть пришлось всем сельским жителям, без различия профессий, званий и возрастов, и учителям, и врачам, и школьникам, не имеет еще село машин, чтоб избавить людей от этого нелегкого труда, – Люба сильно загорела, обнаженные по плечи худенькие руки ее стали кирпично-бурыми, как у всех деревенских женщин, тонкое, узкое лицо – дымчато-смуглым, а глаза от этого как-то высветились и стали как бы другими; волосы, как всегда зачесанные ото лба строго назад, лежали гладко, плотно, с глянцевитым блеском.

Варвара Кузьминична, хоть и порядком устала, была в хорошем, благодушном настроении. Выкуренная папироса, которую она так давно жаждала, совсем ее успокоила, словно бы умаслила ее изнутри. Когда же Люба переступила порог, Варвара Кузьминична собрала на лбу хмуроватые складки, приняла вид очень расстроенного, удрученного человека и сказала низким, крепким голосом, каким всегда говорила в должностном своем положении, за судейским столом во время судебных заседаний, в своем кабинете, принимая посетителей:

– Здравствуй, милая, садись… Антимонии разводить не люблю, я человек прямой, может быть, в чем и грубый, такой уж меня мать-природа создала, и так напрямик тебе свое мнение и выложу. Не обрадовала ты меня, не обрадовала своим заявлением… Написано хорошо, складно, да ведь на что ты решаешься – понимаешь ли ты сама? Прочитала я и подумала – нет, не буду назначать заседание, сначала поговорю с ней по-дружески, по-женски. Ты в мое дружеское отношение к тебе веришь?

Люба сделала легкое неопределенное движение.

– Так веришь или нет?

– Ну, верю… – тихо сказала Люба.

– Значит, поймешь меня, мою тревогу о тебе. Таких дел знаешь сколько через мои руки прошло? Разведутся вгорячах, порушат семью, не обдумавши спокойно, а потом и жалеют…

– Это не вгорячах, – так же тихо, но твердо сказала Люба.

– Ну, пусть не вгорячах, допускаю, что ты не один раз думала, взвешивала. Это по заявлению твоему видно. Но все равно, прежде чем семейные отношения окончательно рвать, надо себя еще и еще раз спросить, а все ли ты сделала, чтобы они опять стали нормальными, здоровыми? И если такой вопрос ты себе задашь или тебе его задать, разве ты сможешь утвердительно ответить? Каждый член семьи несет на себе долг по сохранению семьи, но в данном случае твой долг больший, чем на муже твоем, он обязывает тебя применить все средства…

– Почему же – больший?

– Да потому, милая, что у тебя образование выше, культурный уровень другой. Сознательность другая. Стало быть, и ответственности на тебе больше. Ведь это самый легкий выход, благо, закон наш советский, демократичный, почти никаких препятствий не ставит: повздорили, не поладили, он – об стол кулаком, она – тарелку об пол, трах, бах, – и в разные стороны. Да, наш гуманный закон дает людям в области любовных, семейных чувств и отношений полную свободу, но при этом предполагает высокое сознание ответственности за свои поступки, высокую моральную развитость. Ладно, пожалуйста, разбегайтесь, когда детей нет, никто вас привязывать друг к другу, неволить не будет. А когда дети? Тут уж, милая, разговор особый. Не подумать о судьбе детей можно только при полной безответственности за свои поступки, при полном равнодушии и к детям, и к обществу, в котором ты живешь. Я бы тебе порассказала, что сплошь да рядом в таких случаях из детей получается. Нет уж, раз дети – надо о своем родительском долге крепко помнить. Сознательно устранять из семейной жизни все конфликтные ситуации. Семейное счастье не с неба падает, его, милая, строят, создают. Ты хорошо про себя написала, про свои чувства, про духовную неудовлетворенность, одиночество, я тебя полностью поняла. А вот выводы ты не сделала. А вывод напрашивается сам собой. Раз так у вас складывается, главный пункт вашего конфликта – разница ваших культурных, образовательных уровней, значит, твой долг, долг передовой советской женщины, жены, матери двоих детей, поднять и мужа до своего культурного уровня. И тогда сгладятся противоречия, исчезнет почва для конфликтов, вы будете лучше понимать и соответствовать друг другу, у вас появится общий язык. Вот я тебе такой пример расскажу. Про Клавдию Елисеевну Сагунову из Пескавской школы ты, конечно, слышала. Заслуженная учительница, орденоносец, всегда на районной Доске почета, областная газета ее статьи помещает. А муж у нее – колхозный электротехник, в комбинезоне рабочем ходит. И живут – душа в душу, всем на удивление. Была я у нее однажды в школе, доклад для учителей делала. Потом она меня на обед к себе пригласила. Пообедали, разговариваем вдвоем, муж ее еще не приходил. Я не выдержала, спрашиваю, – как это вы, Клавдия Елисеевна, добились такого согласия в своей семейной жизни, поведайте секрет, не из любопытства спрашиваю, а по долгу профессии своей, может, других научу, как им свое счастье устроить. А она засмеялась: секретов тут никаких, просто я с самого начала, когда еще замуж готовилась, знала, что мне с Васей предстоит, какой упорный и долгий труд. У него ведь только неполных восемь классов за плечами было, да и то он все уже перезабыл. Учиться, повышать образование – никакой охоты. Перестарок, дескать, проживу и так. И правда, к тому времени он уже давно из мальчиков вышел, двадцать пятый год ему тогда уже шел. Привычки эти дурацкие появились – с дружками «застраиваться», во все праздники, выходные, под выходные выпивать. А я его настроения все же переломила, без шума, скандалов, исподволь, одними убеждениями. Подготовила за среднюю школу сдать. А уж получил аттестат – надо дальше, у самого интерес появился. Техникум заочно кончил. Вечерами, после тетрадок своих, глаза слипаются, а я сижу с ним до полуночи, задачки ему помогаю решать. Несколько лет на дому у меня вторая школа была… Как же ему не ценить меня, теперь-то он это вполне понимает – что он от учения приобрел. Он самолюбивый, его поначалу очень смущало, расстраивало даже, что он без диплома. Говорил – родные твои, знакомые не будут меня уважать. А теперь это уже забылось давно, многие вокруг нас даже не знают, что когда-то он только неполную восьмилетку имел, ни в разговорах наших, ни в чем никакой разницы между нами не заметишь. На курорт вот, в Сочи ездим, в Москву; наденет он хороший костюм, галстук модный, запонки золотые, туфли импортные, – кто, с нашей историей не знаком, спрашивают: ваш муж инженер, да? А иные смотрят и, по глазам видно, думают: повезло бабе, простая сельская учительница, шкраб, а какого видного мужика отхватила. Как же это он на нее польстился! Я, Клавдия Елисеевна говорит, приучила его и книги регулярно читать. Раньше он только в детективы заглядывал, и то редко, а теперь раздобуду что-нибудь интересное, новинку какую-нибудь принесу, – так он вперед меня торопится прочесть, чтоб не он, а я от него отстала. Вот так-то, милая, у разумных-то людей, которые семьей, уважением окружающих дорожат…

Говоря все это, Варвара Кузьминична неотрывно смотрела на сидевшую перед ней Любу. Той было неловко от такого взгляда, мешал ей, действовал на нее и портфель, стоявший на столе, но Люба не отводила своих глаз. Только взгляд их был какой-то стеклянный, странно неживой, так что ничего определенного нельзя было в них понять.

– Про себя я тебе расскажу, – продолжала Варвара Кузьминична. – Ты моего Антона Николаевича знаешь. Обыкновенный человек, рядовой работник. Когда-то таких винтиками называли. Всю жизнь конторским служащим на молокозаводе, – как начал там свою службу, так с той же должности и на пенсию перешел, никуда выше не продвинулся. Правда, в коллективе его всегда ценили, уважали за честность, порядочность. Как перевыборы – Антона Николаевича обязательно снова в члены месткома. Но все равно внешнее различие между нами налицо, всем оно бросается в глаза, у всех на языке, и я знаю, кому-то странно наше супружество, по существующим понятиям старшинство во всем полагается держать мужу. А мы между собой – можешь мне поверить, это я совершенно искренне говорю – дома и вообще в своих семейных отношениях совершенно не помним о нашем различии, как будто ничего этого абсолютно нет. Ну что ж, что Антон Николаевич простой конторщик, а сейчас и вовсе пенсионер, а я – дипломированный юрист, председатель райсуда, депутат и так далее, у нас общие интересы, общие цели в жизни, общее понимание общественных и политических вопросов, всегда во всем мы советуемся друг с другом. Конечно, у других людей могло бы выйти по-другому, жена могла бы оторваться от мужа, потерять к нему интерес, уважение. А там и вообще подумать: а не завести ли мне новую жизнь, с новым человеком, более подходящим по своим данным? Но я сознавала такую опасность и сознательно ее не допускала. Конечно, у Антона Николаевича в силу его скромного положения беднее кругозор, его работа, его служебное и общественное положение не развивают его так, как делает это моя работа, мое положение, но я всегда ему все рассказываю, стараюсь его обо всем информировать, чтобы у него было одинаковое со мною понимание, взгляды. И во внерабочее время мы всегда вместе – вместе в гости ходим по праздникам, вместе в кино, вместе смотрим телепередачи, обсуждаем прочитанное. Иногда спорим, не без этого, даже горячимся, но всегда приходим к единому мнению…

Антон Николаевич, муж Варвары Кузьминичны, был малорослый, тщедушный мужчина с впалой грудью, острыми плечиками и лопатками. Сутулость от канцелярского сидения еще более убавляла его рост. Рядом с крупной, на голову выше его Варварой Кузьминичной он выглядел настолько худо и мелко, что, когда они шли вдвоем по улице, издали его можно было принять за мальчика. Глаза его тоже пострадали от пожизненной возни с цифирью: воспаленно краснели, слезились, и он все время щурился и помаргивал. Семейное согласие, о котором говорила Варвара Кузьминична, состояло в полном согласии ее хилого, невзрачного мужа со всем, что говорила, думала и делала она сама. Это было давно известно всем окружающим, нетрудно было понять любому, кто хоть пять минут наблюдал супругов вместе. Не понимала и не знала этого одна только Варвара Кузьминична, как, впрочем, почти всегда бывает с сильной, главенствующей в супружеских или иных отношениях стороной. И потому, что истинная причина их добрых согласных отношений с Антоном Николаевичем была закрыта от Варвары Кузьминичны, она нисколько не кривила душой, говоря с Любой, и речь ее дышала неподдельным энтузиазмом.

Неподвижно сидевшая, неподвижно слушавшая Люба пошевелилась, ладони ее бессознательно огладили юбку, сгоняя к коленям складки, которых не было.

– У некоторых так получается, у других нет, – произнесла она отстраненно, словно обрывая нить, до этого момента еще связывавшую ее с Варварой Кузьминичной. – Примеры ваши хорошие, но они не подойдут. У нас не получилось и уже ничего не получится.

И, как бы закрепляя себя на этом, она отвела в сторону глаза, в пустой угол между Варварой Кузьминичной и Капустиным, сидевшим поодаль от стола, на одном из стульев для посетителей.

– Какой пессимизм! Милая, нельзя так безнадежно смотреть, надо попробовать, постараться!

– Пробовала. Старалась.

– Значит, недостаточно! Ради двоих детей, ради того, чтобы дети не теряли отца, чтобы воспитание их шло правильным путем, надо не посчитаться с самолюбием, обидами, отмести их в сторону, запереть на замок. Я вижу, чувствую, ты – волевая женщина, самостоятельная, это хорошо, такой и стремится сделать женщину наша советская жизнь, но помни, ты работник культурного фронта, тебя учили и воспитывали в духе нашей передовой морали, для всех других женщин ты должна являть собою пример и в личной жизни. Ты знаешь, как твое поведение может на других воздействовать? Так прояви же нужную в данной ситуации волю, выдержку, настойчивость! Пусть другим, менее сознательным, это послужит образцом. Ты понимаешь, ваши отношения не только лично вас касаются. То, как вы себя, а точнее, как ты себя поведешь, это скажется на всей морально-политической работе в вашем колхозе. Вот Михаил Константинович, парторг, твой односельчанин, – он тоже тебе это подтвердит. Правильно я говорю, Михаил Константинович?

Капустин качнулся на стуле.

– Правильно. – От долгого молчания голос у него прозвучал хрипло, неясно, он кашлянул, повторил громче: – Правильно.

Речь Варвары Кузьминичны до последней минуты была ровной, матерински-вразумляющей по тону, но сейчас она уже горячилась, – в Любе она чувствовала непонятную для себя глухоту к своим словам, замкнутость, какую-то отгороженность от себя, и это обидно задевало Варвару Кузьминичну, – она говорила так убедительно, так непременно должны были ее слова перестроить в Любе все ее мысли и настроения…