Последняя жатва

На крыльце появился Илья Иванович, глянул на собравшихся, пальцем поддернул на переносице очки.

– Пора начинать! – крикнули ему.

Илья Иванович скрылся в доме, появился снова – с маленьким шахматным столиком в руках. В ящике под клетчатой крышкой столика погромыхивали деревянные фигурки. Поставил на землю, в середину между сидевшими на бревнах и теми, кто устроился на стульях и скамьях. Положил на столик тетрадку, еще какие-то бумажки, опять тычком пальца поддернул очки.

– Президиум выбирать будем?

– На кой он! – шумнуло сразу несколько голосов.

– Обойдемся! Докладай так!

– Как это без президиума? Не положено! – врезался голос Володьки Гудошникова. Он кинул свою реплику, еще только подходя к собранию и становясь за спинами тех, кто разместился на скамьях. Суконная фуражка набекрень, комбинезон расстегнут до пояса, обнажая грязную, в масляных пятнах майку и крепкую грудь с синими крыльями нататуированного орла. Лицо – невинно-серьезное, деловое, прячущее простое озорство. Крикнул он лишь для шума, а не потому, что ему было важно, как пойдет собрание – с президиумом или без.

Реплика, однако, подействовала. Выбрали президиум – с голосованием, поднятием рук. Минут десять ушло на эту процедуру. Председателем, по обычаю, назвали Николая Рыбкина, завскладом горюче-смазочных материалов. Секретарем – его помощницу Дусю Пономаренко. Рыбкин любил председательствовать на собраниях, просто обожал эту роль, сразу становился солидней, в голосе появлялся басок. Ни у кого другого не получалось так внушительно, раскатисто, торжественно: «Слово пр-р-редоставляется…» Толстую Дусю тоже всегда сажали секретарем, она умела быстро и грамотно писать протоколы, – не зря училась десять классов.

Николай Рыбкин, белокурый, красивый малый, в галстуке, – он наперед знал, что ему достанется председательствовать, и для этого принарядился, – встал у шахматного столика, застегнул на все пуговицы короткий пиджачок, кашлянул и не своим, обычным, а иным, басовитым, «председательским» голосом произнес:

– Предлагается следующая повестка дня. Первое. Доклад главного инженера колхоза «Сила» товарища Коростылева Ильи Ивановича…

– Да какой там доклад, никакого доклада, – становясь рядом, перебил Илья Иванович. – У нас сегодня так, полуофициальное, можно оказать, собрание, только своим коллективом. Настоящее предуборочное еще будет. Тогда и председатель придет, и парторг, и завучастками, и агрономы. Обсудим готовность техники, поговорим обо всех деталях уборочных работ. А сегодня я просто хочу проинформировать, какие меры поощрения установлены в этом году. И еще договоримся об уборочных звеньях. Чтоб вы уже сейчас знали, кому с кем работать, налаживали содружество. Помогнули бы друг другу в ремонте и советом, и делом, дней осталось не так уж много. Самому подчас не все в машине видать, а товарищ поглядит – да подскажет… В общем, так. Задача механизаторов на уборке и в этом году все такая же: убрать в сжатые сроки и без потерь…

– Вы что – начали? – опросил Рыбкин, недовольный, что не соблюдены принятые формальности и что он вроде бы обойден в своей роли председательствующего. – Ну, пожалуйста! – сказал он, вынужденно смиряясь и отходя на шаг в сторону. – Слово имеет товарищ Коростылев! – все же договорил он со своего нового места, из-за плеча Ильи Ивановича, уже под его слова.

– Ввиду того, что год трудный, засушливый и растягивать уборку никак нельзя, – продолжал Илья Иванович, – установлены премии тем, кто будет вести ее самыми ударными темпами. В первые десять дней на уборке зерновых расценки комбайнерам и помощникам увеличены на шестьдесят процентов – при условии выполнения сменных норм. Водителям автомашин на вывозке зерна тоже установлена повышенная оплата на пятнадцать процентов. Разумеется, опять же при выполнении сменных заданий…

– Да мы все это читали, знаем! – раздались голоса.

– Ну, раз знаете, так я дальше и перечислять не буду. Условия, как видите, хорошие, стимулы есть, остается только поработать на совесть. Кроме материального поощрения передовики уборки, – раз вы читали, это вам тоже известно, – будут отмечены почетными грамотами. А особо отличившиеся – представлены к награждению медалями и орденами.

– Неплохо бы – орденочек! – сказал кто-то в группе молодых парней позади Петра Васильевича.

– Сиди уж! Мало еще каши ел! – осадили его приятели.

– Поля наши и какой где получился хлеб, где какой стеблестой – это вы знаете, сами сеяли, наблюдали за ростом. Убирать, я думаю, будем теми же звеньями, что и в прошлом году: пять комбайнов, три грузовых автомашины. В наличном составе перемен больших нет, звенья у нас в основном сложившиеся, не один уже год, люди друг к другу притерлись, приспособились. Я сейчас зачитаю по списку, кто у нас в каком звене, а если кто не согласен, есть другие мнения, предложения, – после вы скажете…

Илья Иванович открыл тетрадку, завернул под нее обложечный лист, стал читать. И когда он говорил, и читая список, он все время переминался с ноги на ногу, точно ему жали ботинки или неловко, неудобно было стоять. При этом он беспрерывно поддергивал пальцем свои очки. И то, и другое он делал от нервности и от смущения. Начальственности – в смысле важности, солидности, уверенности перед народом, – в нем не было никакой, не приставала она к нему. Нехватку эту он чувствовал сам, но научиться держать себя по-командному не мог. Еще лет десять назад он был просто трактористом, рядовым колхозным механизатором, как все, что сейчас его слушали, заочно учился – сначала в техникуме, потом в институте. Учение давалось ему тяжким, упорным трудом, – известно, что такое заочник, который только вечером, вымотавшись за день на физической работе, садится за книги. И глаза слипаются, и голова тупа, и памяти нет… Особенно трудно давались ему чертежи. Черчение – дело тонкое, руки нужны как у скрипача, сорвался чуть-чуть рейсфедер – и все, лист испорчен, загублена работа нескольких вечеров. Не для загрубелых рабочих рук рейсфедер, которые привыкли действовать кувалдой, полупудовыми гаечными ключами, двигать неподатливые тракторные рычаги… На чертежах и за книгами Илья Иванович подпортил глаза, однако все премудрости одолел. По-честному, без скидок, одним своим упорством. И хотя не было у него начальственной осанки, важного вида, какой умеют придавать себе иные начальники, как будто посвящены во что-то значительное, чего не дано знать и понимать их подчиненным, колхозные трактористы его уважали даже больше, чем если бы прислали его откуда-нибудь со стороны, уже готового, дипломированного и без биографии простого тракториста, прошедшей у всех на глазах. Уважали за то, что он из самого низу выбился, своим старанием и охотой, той же породы, что и они все; каждый из них ведь мог бы так, да недостало отваги и упорства, а у него – достало… За то, что он инженер не по одному тому, что книжки выучил, не только умом технику знает, а и руками все может. Самому же Илье Ивановичу его должность главного колхозного инженера, там, где он должен быть администратором, стоять над людьми, как власть, приказывать и взыскивать, была неловка, точно чужая одежда, что не по плечу, не по размеру. Гораздо лучше чувствовал он себя там, где нужно было проявить знания, технический опыт – на прежних своих местах умелого механизатора, и охотно, с удовольствием лез всякий раз вместе с трактористами в незаладившую машину, марал руки, крутил гайки, искал и исправлял неполадки.

Петр Васильевич входил в звено вместе с Козломякиным, Данковцевым. На двух других комбайнах водители менялись, обычно ставили молодежь, нарочно подключали к «старикам», под их надзор, чтоб набирались в одной с ними компании опыта и дальше уже работали сами.

Слушая фамилии, Петр Васильевич ждал: назовет ли Илья Иванович его? Илья Иванович назвал Митрошу, но тут же скосил из-под очков на Петра Васильевича глаза:

– Ты не обижайся, Петр Васильевич, список мы писали, когда было еще неизвестно, успеешь ли ты на уборку. Но раз успел – стало быть, так с Митрошей, вдвоем, по-прежнему и будете…

Петр Васильевич промолчал – молчанием согласия и только потом вспомнил, что Люба предупреждала не запрягаться сразу в работу и такое же намерение было у него самого, шел он сюда, на это собрание, лишь повидаться с товарищами, послушать да посмотреть…

Едва Илья Иванович кончил читать по тетрадке, заспорили о составе звеньев. Неизбежно стали задевать и другое, что и не предполагалось обсуждать, и прежде всего подготовку комбайнов и всей остальной уборочной техники, почему задерживается ремонт, подсчитывать, что уже можно вывести на линейку готовности, а с чем еще возиться, проливать пот. Очень скоро разговор превратился в жаркий, многоголосый шум, как бывает, когда изрядно накопилось, наболело и каждому хочется сказать свое, самое себе близкое, важное. Уже никто не делал разбора – к месту, не к месту, спуталось, свалилось в одну кучу: разделение на звенья и нехватка запчастей, здравые предложения и всевозможные обиды; реплики, забивая друг друга, летели со всех сторон, – только успевай поворачивать голову к очередному оратору.

– …Почему это так – тем летом, и нынешним нашему звену ни одного «газона», одни только колесные тракторы с тележками? У них и емкость не та, и скорость, они нам темп задерживают. Опять посередь поля с полными бункерами стоять, дожидаться? Пускай с ними теперь другие помучаются, а нам автомашины давайте!

– …Ходовых ремней надо в запас на каждый комбайн. И цепей транспортерных. Чего жмотничать, в кладовке их держать? Им при комбайнах место! Случись что – все под руками, не надо никого звать, тут же в поле сам и починил…

– …Генератор у меня барахляный, с ним выезжать – только нервы портить. А электрик участковый одним глазом глянул – ничего, говорит, еще поживет. Поживет! При всех заявляю – я с ним косовицу не начну, пускай исправный ставят!

– …И в прошлом годе я говорил, и в этом говорю – надо на комбайн дополнительные баки с горючим установить, литров хотя бы на сорок. Какой это выигрыш на заправочном времени! Если по всем агрегатам подсчитать, так это все равно, что одним комбайном на уборке больше…

– Товарищи! Товарищи! – не выдержал, вступил в свои права Рыбкин. – Нельзя базар устраивать! Вопросов, понятно, много, но давайте по порядку. Просите слово, высказывайте, у кого что есть, будем обсуждать. Но сначала с этим надо закончить: устраивает названный состав звеньев?

– Устраивает!

– Принимаем, ладно!

– А меня не устраивает! На «газоне» к нам опять Митька Лопушонков назначен.

– Ну и что, чем он плох? Шофер второго класса, мастер безаварийной езды.

– Это, точно, мастер. На разные штуки. Прошлый сезон он такой номер отколол. Отвез с утра на ток зерно раз, другой, а потом говорит – клапана стучат, поеду к механику, отрегулирую. И нет его. Два часа. А он баб с картошкой набрал, которые к поезду, в город, да и чесанул на станцию глухой дорогой. Бутылку себе добывал! Мы за обязательства боролись, за красный вымпел передового звена, работали – себя не жалели, совсем уж показателями вышли, а он как раз и срезал… И еще случай был, похожий. Другого давайте, а Митька не нужон. Говорю от имени звена.

– Ладно, проведем с Митькой работу, – сказал Илья Иванович, ставя карандашом отметку в тетрадь.

– Не нужон он, и все. Старших не уважает, огрызается. А сам еще сопляк. Не нужон он в звене! Пускай помнит и выводы для себя делает.

– А кем заменить? Шоферов у нас в обрез, все уже раскрепленные.

– Из города шефы приедут, заводские. Они народ технический, подготовленный. Кого-нибудь на машину и сажайте. А Митьку давно пора с «газона» внять, хоть он и второй класс. Вот и вся с ним работа.

– Шефы-то приедут, да самое большее – только помощниками на комбайн. А машину случайному, временному человеку доверять нельзя.

– А ловчить на колхозном «газоне», как Митька, можно?

– Ну, ладно, подумаем… – примиряюще оказал Илья Иванович, переминаясь у столика.

В лице его, напряженном, покрасневшем, с блестками пота на лбу, под рассыпавшимися прядями густых черных волос, прибавилось хмурой сосредоточенности. Самые тяжкие это дела – вот такие, как с Митькой. Иную техническую закавыку в сто раз легче распутать. А что с Митькой придумаешь? Прогнать нельзя, шоферов не хватает, не поставишь же машину на прикол. Внушения – от него как от стенки горох. И страха у парня никакого нет, потому что знает: пожурят, пожурят, да так и сойдет ему, как не раз уже сходило…

– Какие будут еще замечания по составу звеньев? Есть у кого еще замечания?

Рыбкин освоился, утвердился у столика уже прочно смотрел орлом, высоко держа голову.

– Давайте заявлять все сейчас, чтоб не кроить в последний момент, когда уже в поле ехать, – добавил Илья Иванович.

Люди примолкли, секунда, другая пролетела в раздумье.

– Можно мне оказать?

Голос Володьки Гудошникова прозвучал сипловато, негромко, однако слышно для всех. Он стоял неподвижно, угловатый, кряжистый, руки в карманах, весь точно бы налитый какой-то решительной, тяжеловесной, устремленной силой. Озорства, шутейства уже ни капли не было в нем. Видать, специально готовился заявить свой голос, выбирал момент, – чтоб не в общем хоре, а отдельно, особо, когда бы все внимание обратилось на него.

– Хочу сказать о главном… Запчастя, тут говорили, ремни… Это все техника. Техника без людей мертва. Главное – это трудовой настрой. Борьба за высокие показатели.

– Погоди, Гудошников, не забегай. Сейчас закончим организационную сторону и поговорим про обязательства, – прервал Володьку Рыбкин.

– А я считаю, это на первое место надо ставить. Трудовой энтузиазм – основа успеха.

Володька напряг желваки. Он знал, что говорил слова, с которыми не спорят, и нажимал на них.

– При самой передовой технике решает все равно идейная сознательность. Социалистическое соревнование за высокие показатели. Равнение на маяки. – Володька облизнул сухие губы. – В прошлый сезон наш колхоз по темпам уборки вышел на третье место в районе. А в этом году мы должны взять курс на первое. Лично я намерен трудиться, как положено, с высоким энтузиазмом и передовой сознательностью. Двенадцатого августа прошлого года мной была достигнута самая высокая производительность труда в районе. За двадцать часов бесперебойной работы на своем комбайне я намолотил тыщу сто центнеров хлеба и завоевал районное переходящее знамя. В нынешнем году зерновые у нас не те, но я даю обязательство повторить свои рекорд непрерывной работы и намолотить даже больше. Чтоб опять знамя было у нас.

Володька на миг приостановился, опять облизнул сухие губы. Стоял он все так же кряжисто, по виду – спокойно, говорил без запинки, уверенно, но, видать, изнутри пекло его жаром волнения.

– Если, конечно, – добавил он сниженным голосом, но – как самое важное, – если руководство колхоза и партийная организация обеспечат условия и всю нужную поддержку…

Володька выдохнул из себя воздух, пошевелился и сразу вроде бы опал – и в росте, и в ширине плеч.

На скамьях и бревнах, заполненных народом, некоторое время длилось безмолвие, которое неизвестно как было понимать. Рыбкин стоял тоже застыло, соображая, видно, про себя, как ему, председателю, надлежит отреагировать на заявление Володьки и как теперь дальше вести собрание. Ничего не решив, он, ища помощи и подсказки, обратил свой взгляд на Илью Ивановича, но тут комбайнеры зашумели, все разом, со всех сторон, – точно что-то прорвалось.

– Условия ему подай! Ишь, какой! Рекорды ему понравились! Жаден ты, брат, на славу!

– А мы что – хуже? А нам как – условий не надо? Нет уж, условия – так всем поровну. Вот и ставь рекорд, коль ты такой умелец!

– Ты тогда рекорд бил, а сколько агрегатов в пол-нагрузки работали? Зерно хоть на землю сыпь, все «газоны» тебе одному пригнали. На хрена такие рекорды!

– Правильно! Я б тоже рекорд побил, если б столько обслуги подкинули!..

– Сегодня – рекорд новатора, завтра – норма для всех, – произнес Володька, напрягая желваки и темнея длинным лицом.

– Сегодня, завтра!.. Насобачился повторять! Вот станет в колхозе достаток автотранспорта, мы и без твоего рекорда сумеем по тыще центнеров давать. А то ишь – опять простаивай, заработок из-за него теряй, а он за наш счет будет в передовики выходить!

Собрание шумело бы и дальше, да Илья Иванович весомо сказал, комкая в руках свернутую трубкой тетрадь:

– Это, конечно, нужное дело – образцы, примеры настоящего труда, но таким искусственным способом мы их создавать больше не будем. Правление это обсуждало и решило: вместо отдельных рекордов, как бы эффектны они ни были, бороться за ритмичную, предельно уплотненную работу всех уборочно-транспортных звеньев.

– Защемляете почин! – насупился Володька. – Закрываете дорогу новаторам!

– Почему? Почин и новаторство – проявляй, пожалуйста. Приветствуем. Но каким путем? Ищи у себя скрытые резервы. Их много. Рациональное использование каждой минуты рабочего времени. Отличная подготовленность агрегата – тоже резерв производительности, бесперебойной работы…

– Коростылев, да что ты ему объясняешь, первогодок он, что ли? Сам все знает. Давай говорить по делу. Про звенья. Мы вот своим звеном подумали и вот что хотим оказать…

Расходились уже в сумерках. Когда Рыбкин объявил собрание закрытым и все поднялись, Илья Иванович протолкался сквозь толпу к Петру Васильевичу, оказал: «Погоди», отвел его в сторону. Кто-то сунулся к Коростылеву с вопросами, просьбами, он отмахнулся рукой: минутку, подождите! Направив на Петра Васильевича блестящие стекла очков, отражавших желто-малиновый закат, Илья Иванович торопливо, пока их опять не перебили, спросил:

– Я-то тебя уже на комбайне числю, а ведь не узнал: будешь ты работать иль как? Сил у тебя хватит?

У Петра Васильевича дрогнуло, захолонуло внутри: дело вроде бы уже решилось, но надо было отвечать прямо, и Илье Ивановичу, и самому себе. А правда, хватит ли сил, ведь это не что-нибудь – уборка, страда… Это целый месяц – от зари до зари, а то еще и ночью. Вкалывать придется – будь здоров, воловьи жилы – и те слабоваты. Будут на него рассчитывать, а он подведет в самый разгар… И колхозу неприятность, а уж ему-то каково?..

Секунду-другую длилось это колебание в Петре Васильевиче.

– Да вроде бы потяну… – проговорил Петр Васильевич и несмело улыбнулся: отвечать твердо, решительно не было у него права. А про себя подумал: до начала косовицы время еще есть, он еще успеет прикопить силенок, подправить себя.

– Тогда вот что… – сказал Илья Иванович. – «Колос» на станции, на платформе, сегодня пришел. Завтра же выезжай с Митрошей, берите его с платформы и гоните сюда. И будешь на нем работать. За него уже перечислено, бумаги в «Сельхозтехнике» завтра я дооформлю, но взять его надо прямо с утра, пока они его к себе на усадьбу не увезли. А то попадет к ним, а там знаешь ведь, какой народ. Отвинтят что-нибудь, а потом и скажут – таким, дескать, пришел, железная дорога виновата. Значит, понял? Рано-рано утречком с Митрошей выезжайте, на молоковозе. А я по телефону договорюсь, чтоб вам прямо с платформы взять…

12

Митроша постучал в окошко, когда рассвет еще только занимался.

Петр Васильевич вышел из дома, из одной духоты в другую – недолгой и вместе с тем от беззвучия, тягостной неподвижности горячего воздуха как бы нескончаемо растянувшейся ночи. На деревенских дворах еще все усыпленно молчало. Полумрак истаивал над землей неравномерно: открытые места быстро освобождались от него, а там, где были плетни, кусты, заросли бурьяна, низенькие сарайчики, клетушки, еще удерживались его сгустки, делая все, что они окутывали, скрывали, неопределенным, размытым, неузнаваемым. Эти темные и точно бы неуловимо шевелящиеся пятна казались зримыми волнами того сухого, мертвого зноя, что теснил дыхание, покрывал тело липкой влажностью.

– А ты не рано? – спросил Петр Васильевич.

– Да уж проехал молоковоз на ферму. До грейдера дойдем – он как раз и поедет.

Петр Васильевич перекинул через руку свой старый рабочий пиджак, – может, в райцентре они с Митрошей заночуют, так пригодится. Вдвоем они молча зашагали по улице, Петр Васильевич – в легких брезентовых полуботинках, Митроша – скребя сухую землю заскорузлыми сапогами.

Митроша зевал, широко раздирая рот. Не выспался. Вечером, когда Петр Васильевич зашел к нему уговориться о поездке, он сидел в кампании с каким-то своим родичем, крепко хмельной.

Небо на восходе тепло и нежно желтело.

Бортовой грузовик с молочными флягами, гремуче подпрыгивая на сухих кочках, вывернул от фермы на широкий грейдер.

– Садись с шофером, – приказал Петр Васильевич. – А то такой-то из кузова на первом ухабе вылетишь!

Грузовик набрал скорость. Тугой ветер засвистел вокруг Петра Васильевича, ухватил его за волосы, стал их трепать, дергать, будто в намерении вырвать совсем. Полные молока алюминиевые фляги побрякивали, толкаясь друг о друга, иногда грузно подскакивали и грохали о днище все разом – на каком-нибудь крутом ухабе или глубокой выбоине. Серо-лиловая пыль бешено вихрилась за грузовиком. Когда грейдер слегка поворачивал, становилось видно, что сзади дорога до самого горизонта вся застлана непроглядной клубящейся мглой.

Да, совсем не то, что в председательском «Жигуле»! Фляга, на которой сидел Петр Васильевич, ерзала, норовила выскочить из-под него, спиной он то и дело ударялся о железную стенку шоферской кабины, рука, державшаяся за борт, срывалась. Отвык от такой езды, за месяцы своей болезни даже как-то успел позабыть, какие они – для колес, для ездоков – районные сельские дороги. Один только вот этот их молоковоз – и уже пыли на всю степь, за десять километров видно! А что будет на районных дорогах недели через две, когда пойдет из-под комбайнов хлеб, повезут его на тока, с токов – на хлебоприемные пункты, к станции?

Митрошу дорога тоже протрясла до самых потрохов, но на пользу: разогнала его сонную хмельную дурь. Вылез он ожившим, с повеселевшим лицом – точно не полчаса жесткой тряски получил, а какое-то приятное, нужное для себя удовольствие.

– Погоди, Василич, дай свои части на место прилажу, желтки с белками перемешались, – состроил он озорную ухмылку, раскорячивая ноги и поддергивая, оправляя на себе пояс и брюки, закрутившиеся чуть не винтом.

– Гад какой, чертяка! – ругнул он уехавшего шофера. – Что ты гонишь так, говорю, убьешь ведь! А я, говорит, за тебя не расписывался, только за молоко…

Они слезли с грузовика как раз возле станции, желтого вокзального зданьица, и Митроша, одернув и поправив одежду, тут же повел глазами на то место, где всегда стояла желтая цистерна с пивом и краснолицая бабенка наливала пенящиеся кружки.

– Эх, пивка бы сейчас глохтонуть!

Цистерна стояла на своем месте, но на передней ее части, что открывалась в виде прилавка с фонтанным устройством для мойки кружек, висел большой черный замок. Было еще рано, жизнь в райцентре еще не началась, все было еще заперто: столовая в ряду уличных домов напротив вокзала, хлебный магазинчик, киоск «Союзпечати», почему-то поставленный на пустой площади оторванно от прочих строений, в каком-то сиротстве и одиночестве, и тот продуктовый райкоопторговский ларек, где Митроша покупал закуску, когда навещал Петра Васильевича в больнице.

Идти разыскивать в такой ранний час нужных людей было бесполезно, и, чтобы протянуть время, и еще потому, что Митрошу томила жажда, друзья побрели по булыжному шоссе в центр поселка.

Но и там на всех магазинах и ларьках висели замки, открыта была только закусочная неподалеку от универмага. Собственно, она еще не действовала, положенное ей время тоже еще не наступило, но буфетчица уже возилась внутри – мела веником пол между высокими круглыми столиками на железных ножках.

– Уже прут, уже прут, ну, народ! На ночь не закрывать – и ночью все бы перли, лишь бы насосаться…

Буфетчица с силой, раздраженно ширкнула веником, подкатывая под самые ноги Петру Васильевичу и Митроше мусор из сухих рыбьих голов, хлебных корок, мелкой яичной скорлупы, точно именно они были главными виновниками беспорядка в помещении.

– Валечка, красавица, нельзя сердиться, цвет лица потеряешь, – урезонил ее Митроша, нисколько не конфузясь от неприветливого приема. – Гостям радоваться надо, мы ж тебе товарооборот делаем, план перевыполняем. Ты ведь с нас премии получаешь. А ты вон как – ни ласки, ни привета!

– Все вы у меня вот уже где, алкоголики проклятые! Вам бы все хлестать да хлестать, утро еще не наступило, а вы уже как мухи на сахар…

Петр Васильевич отступил было назад, но Митроша, пошучивая и балагуря, настырно пролез в двери по мусору, что выметала буфетчица, как коротко, знакомый с ней человек, хотя знаком он был с ней не больше, чем все другие, что время от времени заходили сюда выпить кружку пива.

Буфетчица, продолжая браниться, вымела наружу сор, шумно обтрясла о порог веник, со скрипом стала двигать столики по цементному полу, ставя их на прежние места. Похоже, гнев ее не собирался меняться на милость и дожидаться от нее было нечего, но, подвигав тяжелыми столиками и вместе с энергией тела израсходовав в этой работе значительную долю своей раздраженности, она зашла за стойку и, поправляя короткими, пухлыми руками на голове косынку, выбившиеся волосы, – дородная, грузная, с оплывшим, подмазанным красками лицом, точная копия большинства буфетчиц, как будто их где-то подбирают по одному вот такому стандарту, – спросила, тоже недобро, резко, враждебно, не все же в ином уже тоне, своем обычном, какой у нее был принят с посетителями: