Комментарии к жизни. Книга первая

Побег от одиночества и преодоление его одинаково бесполезны. Даже подавленная или забытая боль или проблема находится все еще в вас. Вы можете затеряться в толпе и все же быть совершенно одиноким. Вы можете быть чрезмерно деятельны, но одиночество будет потихоньку надвигаться на вас. Отложите книгу, и оно тут как тут. Одиночество нельзя утопить в выпивке или с помощью развлечений. Вы можете на время уклониться от него, но когда смех и воздействие алкоголя закончатся, страх одиночества возвратится. Вы можете быть честолюбивы и успешны, у вас может быть огромная власть над другими, вы можете быть богаты знаниями, вы можете поклоняться и забываться в глупости ритуалов, делайте все, что угодно, но боль одиночества продолжится. Вы можете существовать только ради вашего сына, ради мастера, ради проявления вашего таланта, но одиночество наступает на вас подобно темноте. Вы можете любить или ненавидеть, убегать от него в соответствии с особенностями вашего характера и психологическими потребностями. Но одиночество уже здесь, ждущее и наблюдающее, отступающее только, чтобы приблизиться снова.

Одиночество — это осознание полной изоляции. А разве наши действия не самоогораживающие? Хотя наши мысли и эмоции направлены наружу, являются ли они не исключающими и разделящими? Разве мы не ищем господства в наших отношениях, в наших правах и владениях, таким образом создавая сопротивление? Разве мы не расцениваем дело как «ваше» и «мое»? Разве мы не отождествляемся с коллективным, с целой страной или с каким-нибудь меньшинством? Разве не все наше намерение состоит в том, чтобы изолировать себя, отделить и отделиться? Сама деятельность «я» на любом уровне является способом изоляции. Одиночество есть осознание себя без какой-либо деятельности. Деятельность, физическая или психологическая, становится средством самопроявления, и, когда нет никакой деятельности, появляется осознание пустоты «я». Именно эту пустоту мы стремимся заполнить, и в заполнении ее мы проводим нашу жизнь, благородным ли образом или позорным. Может показаться, что в заполнении этой пустоты благородным образом нет никакого социального вреда, но иллюзия порождает невыразимое страдание и разрушение, которое не сразу проявится. Жажда заполнить эту пустоту или сбежать от нее, что в принципе одно и то же, не может быть возвеличена или подавлена. Так что же это за объект, который нужно подавить или возвысить? Разве этот объект — не иная форма этого влечения? Объекты влечения могут меняться, но разве не все увлечения похожи? Можно поменять объект вашего увлечения с выпивки на воображение, но без понимания процесса увлечения этим иллюзия неизбежна.

Нет никакого объекта, отделенного от увлечения им. Есть только увлечение, нет того, кто увлечен. В разные времена и в зависимости от интересов страстное увлечение наряжается в различные маски. Память об этих меняющихся интересах сталкивается с новым, что вызывает конфликт. Таким образом, рождается тот, кто выбирает, укрепляя себя как субъект, отделенный и отличный от его увлечения. Но субъект не отличается от своих свойств. Субъект, который пытается заполнить себя или убежать от своей пустоты, ущербности, одиночества, не отличается от того, чего он избегает, он и есть это. Он не может убежать от себя самого, все, что он может сделать, это понять себя. Он есть его собственное одиночество, его пустота. И пока он расценивает это как что-то отдельное от себя, он будет пребывать в иллюзии и бесконечном противоречии. Когда он непосредственно прочувствует, что он и есть его собственное одиночество, тогда только может возникнуть свобода от страха. Страх существует только во взаимоотношениях с идеей, а идея — это отклик памяти в виде мысли. Мысль — это результат опыта, и хотя она может обдумывать пустоту, иметь ощущения по отношению к ней, она не может познать пустоту напрямую. Слово «одиночество» с его воспоминаниями о боли и страхе мешает пережить это состояние заново. Слово — это память, и когда слово больше не имеет значения, тогда взаимоотношения между переживающим и переживаемым совершенно другие. Тогда эти взаимоотношения являются прямыми, а не через слово, через память. Тогда переживающий и есть переживаемое и так освобождается от страха.

Любовь и пустота не могут пребывать вместе. Когда есть чувство одиночества, нет любви. Вы можете скрыть пустоту под словом «любовь», но когда объекта вашей любви больше нет или он не реагирует на вас, тогда вы осознаете пустоту, вы расстраиваетесь. Мы используем слово «любовь» как средство побега от нас самих, от нашей собственной ущербности. Мы цепляемся за то, что мы любим, мы ревнуем, мы тоскуем без этого, когда оно отсутствует, мы совершенно потерянны, когда оно умирает. А затем мы ищем утешение в какой-нибудь другой форме, в некой вере, в некой замене. Разве все это любовь? Любовь — это не идея, не результат ассоциации, любовь не то, что можно использовать как спасение от нашей собственной несчастности. И когда мы действительно так используем ее, мы создаем проблемы, которые не имеют решений. Любовь — не абстракция, но ее суть может быть пережита только, когда идея, ум больше не являются наивысшим фактором.

Последовательность

Было очевидно, что он был умен, активен и предан чтению нескольких избранных книг. Хотя он и был женат, он не был семейственным человеком. Он называл себя идеалистом и общественным работником. Он побывал в тюрьме по политическим причинам и имел много друзей. Его не интересовало приобретение имени ни для себя, ни для партии, что было для него в принципе одно и то же. Его действительно интересовала общественная деятельность, которая хоть как-нибудь могла бы принести счастье человечеству. Он был тем, кого вы могли бы назвать религиозным человеком, но не сентиментальным или суеверным. Не был он и сторонником какой-либо специфической доктрины или ритуала. Он сказал, что он прибыл, чтобы обсудить проблему противоречия, не только внутри себя, но и в природе, и в мире. Ему казалось, что это противоречие было неизбежно: умный и глупый, противоречивые желания внутри себя, слово находится в конфликте с поступком, а поступок с мыслью. Такие противоречия он находил повсюду.

Быть последовательным означает быть бездумным. Гораздо легче и более безопасно без отклонения следовать за образцом поведения, соответствовать идеологии или традиции, чем рискнуть ощутить боль от мысли. При повиновении авторитету, внутреннему или внешнему, не возникают никакие вопросы. Такой способ позволяет обойти мысль с ее неприятностями и тревогами. Следование нашим собственным умозаключениям, опыту, намерениям не создает никаких противоречий в нас. Мы последовательны в нашей собственной цели. Мы выбираем какой-то путь и следуем по нему упорно и решительно. Разве большинство из нас не ищет образ жизни, который не будет слишком тревожащим, в котором, по крайней мере, есть психологическая безопасность? А как мы уважаем человека, живущего в соответствии с его собственными идеалами! Мы приводим таких людей в пример, стремимся за ними следовать и поклоняться им. Приближение к идеалу, хотя это требует некоторого усердия и борьбы, в целом радостно и приятно, поскольку в конце концов, идеалы являются самодельными, самоспроецированными. Вы выбираете вашего героя, религиозного или светского, и следуете за ним. Желание быть последовательным придает специфическую силу и удовлетворение, в искренности есть безопасность. Но искренность не есть простота, а без простоты не может быть понимания. Быть последовательным, двигаться за хорошо продуманным образцом поведения удовлетворяет побуждение к достижению, а в этом находят утешение и безопасность. Устанавливание идеала и постоянное соответствие ему порождает сопротивление, а приспособляемость ограничена пределами образца. Последовательность предлагает безопасность и уверенность, и поэтому мы с отчаянием цепляемся за нее.

Находиться во внутреннем противоречии означает жить в конфликте и горе. «Я», в его самой сути, является противоречивым. Вся структура «я» — это результат противоречащих интересов и ценностей, многих меняющихся желаний на различных уровнях его существования. И все эти желания порождают свои собственные противоположности. «Я», внутренняя сущность, является сетью сложных желаний, при этом каждое желание имеет свой собственный стимул и цель, часто противоречащий надеждам и стремлениям другого. Эти маски надеваются согласно влиянию обстоятельств и ощущений, поэтому в пределах структуры «я» противоречие неизбежно. Такое противоречие в нас порождает иллюзию и боль, и, чтобы сбежать от этого, мы прибегаем ко всем способам самообмана, которые только усиливают наш конфликт и страдание. Когда внутреннее противоречие становится невыносимым, сознательно или подсознательно мы стараемся убежать через смерть, через безумие, или же мы посвящаем себя идее, группе, стране, какой-то деятельности, которая полностью поглотит наше существование. Мы обращаемся к организованной религии, с ее догмами и ритуалами. Итак, этот раскол внутри нас ведет или к дальнейшему внутреннему разрастанию, или к самоуничтожению, безумию. Попытка быть иным, чем мы являемся, приводит к противоречию. Страх того, что есть, порождает иллюзии противоположности этому, и в стремлении к этой противоположности мы надеемся сбежать от страха. Синтез — это не культивирование противоположности, синтез не проявляется через противоположное, поскольку все противоположное содержит элементы собственных противоположностей. Противоречие в нас приводит к разного вида физическим и психологическим ответным реакциям, тихим или буйным, уважаемым или опасным, а последовательность только еще более путает и укрывает противоречие. Целенаправленное стремление к единственному желанию, определенному интересу ведет к замкнутому в себе противостоянию. Противоречие внутри приводит к конфликту снаружи, а конфликт указывает на противоречие. Только через понимание направлений желаний можно освободиться от внутренней противоречивости.

Объединение в одно целое никогда не может ограничиваться верхними уровнями мышления. Этому не учат в школе. Это не возникает со знанием или с самопожертвованием. Только лишь объединение всего в целом даст свободу от последовательности и противоречия. Но объединение не означает слияние в одно всех желаний и множественных интересов. Объединение в одно целое — это не соответствие образцу, какой бы он ни был благородный и хитрый. К этому нельзя приблизиться непосредственно, активно, а лишь косвенно, пассивно. Иметь концепцию этого объединения означает соответствовать образцу, что только взращивает глупость и разрушение. Стремиться к объединению — означает делать из него идеал, самоспроецированную цель, а так как все идеалы самоспроецированны, они неизбежно ведут к конфликту и вражде. То, что «я» проецирует, имеет его собственную природу, и поэтому противоречиво и запутанно. Объединение в целое — это не идея, не простой ответ памяти, и поэтому его нельзя породить. Желание объединения возникает из-за конфликта, но через искусственное культивирование объединения конфликт не преодолеть. Вы можете скрывать, отрицать противоречие или не осознавать его, но оно здесь, в ожидании, чтобы вспыхнуть.

Противоречие — это наше беспокойство, а не объединение в целое. Объединение в целое, подобно умиротворению, является побочным явлением, не самоцелью. Это просто результат, и поэтому оно вторично по важности. В понимании конфликта будет не только объединение и умиротворение, но еще что-то бесконечно большее. Противоречие нельзя подавить или возвысить, и при этом его ничем не подменить. Противоречие приходит вместе со страстным хотением, с желанием продолжаться, становиться чем-то большим, это не подразумевает, что нужно застыть в состоянии удовлетворенности. «Больше» — это постоянный крик «я», это тяга к ощущениям, из прошлого ли или из будущего. Ощущения принадлежат уму, и поэтому ум — не инструмент для понимания противоречия. Понимание — это не просто словесная форма, это не умственный процесс, и поэтому оно не относится к опыту. Опыт — это память, а без слова, символа, образа памяти нет. Вы можете читать тома о противоречиях, но это может не иметь никакого отношения к пониманию противоречия. Чтобы понять противоречие, мысль не должна вмешиваться. Должно быть осознание противоречия без думающего. Думающий — это тот, кто выбирает, который неизменно становится на сторону приятного, удовлетворяющего и таким образом поддерживает противоречие. Он может избавиться от одного какого-нибудь противоречия, но тут же появляется почва для дальнейшего противоречия. Думающий оправдывает или осуждает и таким образом препятствует пониманию. Когда отсутствует думающий, есть прямое переживание противоречия, но не как переживание, которое переживающий испытывает. В состоянии переживания нет ни переживающего, ни пережитого. Переживание является прямым, тогда взаимоотношения становятся прямыми, а не проходящими через память. Именно эти прямые взаимоотношения дают понимание. Понимание приносит освобождение от противоречия, и с освобождением от противоречия появляется объединение в целое.

Действие и идея

Он был мягок и нежен и имел дежурную, но приятную улыбку. Одевался он очень просто, а его поведение было спокойным и скромным. Он сказал, что он много лет практиковал отказ от насилия и хорошо осознал его мощь и духовное значение. Он написал несколько книг по этому поводу и принес с собой одну из них. Он объяснил, что он много лет добровольно ничего не убивал и был строгим вегетарианцем. Он пустился в детали о своем вегетарианстве и сказал, что его ботинки и сандалии были сделаны из шкур животных, которые умерли естественно. Он сделал свою жизнь настолько простой, насколько возможно, изучил диетологию и ел только то, что было необходимо. Он утверждал, что он не сердился в течение нескольких лет, хотя иногда он был нетерпелив, что было просто реакцией его нервной системы. Его речь была контролируемой и вежливой. Сила отказа от насилия преобразовала бы мир, сказал он, и он посвятил этому свою жизнь. Он не был из тех, кто легко рассказывал о себе, но на предмет отказа от насилия он был весьма красноречив, и слова, казалось, лились без усилия. Он прибыл, добавил он, чтобы еще глубже проникнуть в свою любимую тему.

Напротив дороги был большой спокойный водоем. Его воды были очень взволнованны, когда дул сильный бриз. Но сейчас он был совершенно спокоен и отражал большие листья дерева. Одна или две лилии медленно плыли по его поверхности, и еще один бутон начал только что показываться из воды. Начали прилетать птицы, и несколько лягушек выползли и попрыгали в водоем. Рябь вскоре прошла, и вновь вода стала неподвижной. На самом верху высокого дерева сидела птица, прихорашиваясь и что-то напевая. Она взлетела, описав круг, и вернулась к своему возвышенному и уединенному местечку. Она была так восхищена миром и собой. Поблизости сидел полный мужчина с книгой в руках, но его мысли были где-то далеко. Он было пытался читать, но внимание его улетучивалось прочь снова и снова. В конечном счете, он перестал бороться и позволил мыслям свободно блуждать. Грузовик проезжал по холму медленно и устало, а потом скорость вновь измененилась.

Мы столь заинтересованы в соответствии производимых впечатлений, во внешних жестах и внешности. Мы стремимся сначала создать внешний порядок, внешне мы регулируем нашу жизнь согласно нашим решениям, внутренним принципам, которые мы установили. Почему мы вынуждаем внешнее соответствовать внутреннему? Почему мы действуем согласно идее? Действительно ли идея более сильна, более мощна, чем действие?

Сначала идея утверждается, продумывается или интуитивно ощущается, и затем мы пытаемся приблизить к идее действие. Мы пробуем жить в соответствии с ней, проводить в жизнь ее, конролируем себя в соответствии с ней — это постоянная борьба за соответствие действия рамкам идеи. Зачем эта непрерывная и болезненная борьба за формирование действия согласно идее? Что это за побуждение, состоящее в том, чтобы делать внешнее соответствующим внутреннему? Это для того, чтобы усилить внутреннее или получать подтверждение от внешнего, когда внутреннее неуверенно? При получении комфорта от внешнего разве не приобретает внешнее большую значимость и важность? Внешняя действительность имеет значение. Но когда ее рассматривают как проявление искренности, разве это не указывает более, чем когда-либо, что идея является доминирующей? Почему идея стала всесильной? Чтобы заставить нас действовать? Идея помогает нам действовать или она мешает действию?

Конечно, идея ограничивает действие. Именно страх действия порождает идею. В идее есть безопасность, а в действии есть опасность. Чтобы управлять действием, которое является безграничным, создали идею. Чтобы надеть броню на действие, возникает идея. Думайте, что случилось бы, если бы вы были щедры на действия! Итак, вы имеете щедрость от сердца, противопоставленную щедрости ума. Вы поступаете так только потому, что вы не знаете, что случится с вами завтра. Идея управляет действием. Действие — это полнота, открытость, насыщенность, а страх, как и идея, подкрадывается и овладевает вами. Таким образом, идея становится всезначимой, а не действие.

Мы пробуем заставить действие соответствовать идее. Идея или идеал — это отказ от насилия, и наши действия, поступки, мысли формируются согласно этому мысленному образцу. Что мы едим, что мы носим, что мы говорим, становится очень существенным, поскольку по этому всему мы судим о нашей искренности. Искренность становится важной, а не то, чтобы быть ненасильственным. Ваши сандалии и то, что вы едите, становятся поглощающим вас интересом, а о том, чтобы быть ненасильственным, забывают. Идея всегда вторична, а вторичные проблемы доминируют над первичными. Вы можете писать, читать лекции, сплетничать об идее, в идее есть большие возможности для раздувания себя, но нет никакого возрастающего удовлетворения в том, чтобы быть ненасильственным. Идея, будучи самоспроецированной, стимулирует и удовлетворяет, активно или пассивно. Но нет никакого очарования в том, чтобы быть ненасильственным. Отказ от насилия — это результат, побочное явление, а не сама конечная цель. Это само по себе цель только, когда идея преобладает. Идея — всегда заключение, конец, самоспроектированная цель. Идея является движением в пределах известного, но мысль не может сформулировать, что значит быть ненасильственным. Мысль может раздумывать над отказом от насилия, но она не может быть ненасильственной. Отказ от насилия — это не идея, его нельзя превращать в образец действия.

Жизнь в большом городе

Это была удачно расположенная комната, тихая и успокаивающая. Мебель стояла изящная и в очень хорошем вкусе, ковер был толстым и мягким. Там был мраморный камин, в нем горел костер. Стояли старинные вазы из разных уголков мира, а на стенах висели современные картины наряду с некоторыми, созданными старыми мастерами. Ради красоты и удобства комнаты, которая отразила богатство и вкус, было приложено значительное количество внимания и заботы. Комната была видом на маленький сад с лужайкой, которую, видимо, косили и разравнивали многие и многие годы.

Жизнь в большом городе странным образом отрезана от вселенной. Искусственные здания заняли место долин и гор, а рев движения заменил шум бурных ручьев. Ночью вряд ли можно увидеть звезды, даже если захочешь, поскольку городские огни слишком яркие, и в дневное время небо ограничено и загромождено. Определенно кое-что происходит с городскими обитателями: они хрупкие и изысканные, у них есть церкви и музеи, напитки и театры, красивая одежда и бесконечные магазины. Повсюду люди: на улицах, в зданиях, в помещениях. Облако проплывает по небу, и только немногие поднимают глаза. Там спешка и суматоха.

Но в этой комнате чувствовалось тихое и выдержанное достоинство. Она имела ту присущую богатым атмосферу, чувство надменной безопасности и уверенности, и желанной свободы от нужды. Он сначала рассказывал, что интересовался философией, как восточной, так и западной, и так нелепо, что она началась с греков, как будто бы ничто не существовало до них. И теперь он начал говорить о его проблеме: как давать и кому давать. Проблема наличия денег и сопутствующие ей многочисленные обязательства несколько тревожила его. Зачем он делал из этого проблему? Разве имело значение, кому он дал и с каким настроением? Почему это стало проблемой?

Вошла его жена, шикарная, броская и любопытная. Они оба казались хорошо начитанными, утонченными и светски умудренными. Они были умны и интересовались многими вещами. Они были детищами, как города, так и деревни, но большей частью их сердца были в городе. Такая вещь, как сострадание, казалась такой далекой. Качества ума были тщательно выпестованы. В них была некоторая резкость, грубый подход, но это не очень бросалось в глаза. Она немного писала, а он некоторой степени был политическим деятелем, и они говорили легко и уверенно. Медлительность настолько существенна для открытия, для дальнейшего понимания, но откуда взяться медлительности, когда вы знаете так много, когда самозащитная броня так тщательно отшлифована, все трещины запечатаны изнутри? Линия и форма необычно важныя для тех, кто находится в неволе чувственного. Тогда красота — это ощущение, совершенство — это чувство, а истина — вопрос умственной деятельности. Когда ощущения доминируют, комфорт становится существенным, не только для тела, но также и для души. И комфорт, особенно умственный, разрушает, приводит к иллюзии.

Мы есть то, чем мы обладаем, мы есть то, к чему мы привязаны. Привязанность не имеет никакого благородства. Привязанность к знаниям не отличается от любой другой склонности удовлетворения. Привязанность — это эгоцентризм, на низшем или на высшем уровне. Привязанность — это самообман, это спасение от пустоты «я». Вещи, к которым мы привязываемся — собственность, люди, идеи — становятся наиболее важными, поскольку без многих вещей, которые заполняют его пустоту, «я» не существует. Страх не быть способствует чувству собственности. Страх порождает иллюзию, рабство от собственных выводов. Умозаключения, реальные или воображаемые, мешают развитию сообразительности, свободы, только лишь в которой возникает действительность. А без этой свободы хитрость принимают за сообразительность. Проявления хитрости всегда сложны и разрушительны. Именно эта самозащитная хитрость потворствует привязанности. А когда привязанность причиняет боль, именно эта же самая хитрость стремится к отсоединению и находит удовольствие в гордости и тщеславии отказа. Понимание проявлений хитрости, проявлений «я» является началом сообразительности.

Навязчивая идея

Он сказал, что был одержим глупыми пустяками, и что эти навязчивые идеи постоянно изменялись. Он, бывало, волновался по поводу какого-нибудь воображаемого физического недостатка, а в течение нескольких часов его беспокойство фиксировалось на другом домысле или мысли. Казалось, что он живет от одной беспокоящей навязчивой идеи до другой. Чтобы преодолеть эти навязчивые идеи, продолжил он, ему приходилось искать помощь в книгах или обсуждать эту проблему с другом, и даже побывать у психолога. Но так или иначе, он не получил никакого облегчения. Даже после серьезной и захватывающей встречи эти навязчивые идеи тут же немедленно вновь появлялись. Если он найдет объяснение этому, положит ли это конец этой проблеме?

Разве обнаружение причины освободит от следствия? Разве знание причины уничтожит результат? Мы знаем причины, как экономические, так и психологические, войны, и все же мы поощряем варварство и самоуничтожение. В конце концов, наш мотив поиска причины — это желание избавиться от следствия. Это желание является иной формой сопротивления или осуждения, а когда есть осуждение, нет понимания.

— Тогда, что же делать? — спросил он.

Почему ум во власти этих тривиальных и глупых навязчивых идей? Спрашивать «почему» не означает искать причину как что-то далекое от вас самих, которое вы должны найти. Это просто раскрывать движения вашего собственного размышления. И, так, почему ум занимает себя подобным образом? Разве это не потому, что он является поверхностным, мелочным, пустым и поэтому обеспокоенным его собственными соблазнами?

«Да, — ответил он, — кажется, это верно, но не полностью, поскольку я — серьезный человек».

Кроме этих навязчивых идей, чем занята ваша мысль?

«Моей профессией, — сказал он. — У меня ответственная должность. Целый день и иногда до глубокой ночи мои мысли заняты моим делом. Иногда я читаю, но большинство своего времени провожу в своей деятельности».

Вы любите то, что делаете?

«Да, но это не полностью удовлетворяет меня. Всю свою жизнь я был неудовлетворен тем, что делаю, но я не могу бросить настоящую должность оттого, что имею некоторые обязательства, и, кроме того, годы-то идут. Что беспокоит меня — эти навязчивые идеи, мое нарастающее недовольство работой, а также людьми. Я никогда не был добр, я чувствую усиливающееся беспокойство о будущем, и мне никогда, кажется, не познать покоя. Я хорошо делаю свою работу, но…»

Зачем вы боретесь против того, что есть? Дом, в котором я могу жить, может быть шумным, грязным, мебель может быть отвратительна, и во всем этом может чрезвычайно недоставать красоты. По различным причинам мне, вероятно, придется жить там, я не смогу уйти в другой дом. Тогда это вопрос не принятия, а наблюдения очевидного факта. Если я не вижу то, что есть, я буду тревожиться до болезненности о той вазе, о том стуле или той картине. Они станут моими навязчивыми идеями, и появиться обида на людей, свою работу и так далее. Если бы я мог все полностью бросить и начать сначала, это было бы другое дело, но я не могу. Не имеет никакого смысла мое восстание против того, что есть, реального. Признание того, что есть, не ведет к самодовольному удовлетворению и облегчению. Когда я уступаю тому, что есть, появляется не только понимание этого, но и также возникает определенное спокойствие поверхностного ума. Если поверхностный ум неспокоен, он увлекается навязчивыми идеями, фактическими или воображаемыми. Он оказывается пойманным какой-нибудь реформой или религиозным умозаключением: мастером, спасителем, ритуалом и так далее. Только, когда поверхностный ум затихает, скрытое может показать себя. Скрытое должно проявить себя. Но это невозможно, если поверхностный ум обременен заботами, навязчивыми идеями. Так как поверхностный ум находится постоянно в каком-нибудь волнении, неизбежно противоречие между поверхностными и более глубокими уровнями мышления, и, пока от этого противоречия не избавляются, навязчивые идеи увеличиваются. В конце концов, навязчивые идеи — это бегство от нашего противоречия. Любое бегство подобно другому такому же бегству, хотя некоторые в социальном плане более вредны.

Когда каждый знает о целостном процессе возникновения навязчивой идеи или любой другой проблемы, только тогда приходит освобождение от проблемы. Чтобы полностью осознать, не должно быть никакого осуждения или оправдания проблемы. Осознание должно быть не определено выбором. Чтобы осознавать, требуется огромное терпение и чувствительность. Чтобы наблюдать и понять полностью весь процесс размышления, необходима готовность и выдержанное внимание.

Духовный лидер

Он сказал, что его гуру был слишком великим человеком, чтобы его описать, и что он был его учеником многие годы. Этот учитель, продолжил он, передавал свое учение с помощью мощных потрясений, через сквернословие, через оскорбления и действия, которые были противоречивы, и он добавил, что множество важных персон были среди его последователей. Сама жесткость техники вынуждала людей думать, она заставляла их сидеть и внимать тому, что считалось важным, потому что большинство людей спало и их нужно было встряхнуть. Этот учитель говорил самые ужасные вещи о боге, и казалось, что и ученики должны были много выпивать, поскольку сам учитель часто во время еды сильно напивался. Учение, однако, было глубоким, когда-то оно было тайным, но теперь стало доступным для всех.

Солнце поздней осени вливалось сквозь окно, и можно было слышать гул оживленной улицы. Отмирающие листья блестели, а воздух был свежий и насыщенный. Как во всех городах, здесь царила атмосфера уныния и невыразимой печали, что не соответствовало огням вечера. А искусственная веселость даже еще больше опечаливала. Кажется, мы забываем, что значит быть естественными, непринужденно улыбаться. Наши лица скрыты за беспокойством и печалью. А листья искрились на солнце, и в небе проплывало облако.

Даже в так называемых духовных движениях поддерживаются социальные разногласия. Как охотно приветствуют человека с титулом и уступают переднее место! Как последователи толпятся вокруг знаменитостей! Как жаждем мы различий и ярлыков! Эта тяга к различию становится тем, что мы называем духовным ростом: те, кто рядом, и те, кто далек, иерархическое разделение на мастера и посвященного, ученика и новичка. Эта тяга очевидна и даже понятна в повседневном мире. Но когда эти отношения переносят в мир, где эти глупые различия не имеют никакого значения вообще, это показывает, как глубоко мы зависимы от нашей тяги и аппетитов. Без понимания этой тяги совершенно тщетно стремиться быть свободным от гордости.

«Но, — продолжил он, — мы нуждаемся в проводниках, гуру, мастерах. Может быть, вы выше них, но мы, обычные люди, нуждаемся в них, иначе мы будем подобно заблудшим овцам».

Мы выбираем наших лидеров, политических или духовных, из-за нашей собственной неуверенности, но они также неуверенны. Нам требуется, чтобы нас уговаривали и утешали, поощряли и удовлетворяли, поэтому мы выбираем учителя, который даст нам то, что мы жаждем. Мы не ищем действительности, а гонимся за вознаграждения и ощущениями. Для самовосхваления является важным то, что мы создаем учителя, мастера, и мы чувствуем себя растерянно, смущенно и беспокойно, когда наше «я» отвергают. Если вы не имеете никакого прямого контакта с реальным преподавателем, вы придумываете учителя, который далеко, который скрыт и таинственен. Первый зависим от различных физических и эмоциональных влияний, а второй — это самоспроецированный, самодельный идеал. Но оба являются результатом вашего выбора, а выбор неизбежно основан на предубеждении, пристрастии. Вы можете предпочесть дать более уважаемое и успокаивающее название для вашего предубеждения, но оно исходит от вашего замешательства и выбранных вами аппетитов. Если вы ищете удовлетворения, естественно, вы найдете то, чего желаете, но давайте не называть это истиной. Истина возникает, когда вознаграждение, желание ощущений оканчиваются.

«Вы не убедили меня, что мне не нужен мастер», — сказал он.

Истина — не предмет спора и убеждения, она не результат суждения.

«Но мастер помогает мне преодолевать мою жадность, мою завистливость», — настаивал он.

Может ли кто-то другой, каким бы великим он ни был, помочь произойти изменению внутри вас? Если он сможет, тогда вы не изменились. Просто вами помыкают, на вас оказывают влияние. Это влияние может длиться значительное время, но вы не преобразитесь. Вами овладели, и неважно, зависть ли это или так называемое благородное влияние, вы все еще раб, вы не свободны. Нам нравится быть в рабстве, принадлежать кому-то, будь то мастер или кто-нибудь другой, потому что в этой принадлежности есть безопасность. Мастер становится убежищем. Обладать означает быть обладаемым, но обладание — это не свобода от жадности.

«Я должен сопротивляться жадности, — сказал он. — Я должен бороться с нею, прилагать все усилия, чтобы уничтожить ее, и только тогда она уйдет».

Как вы говорили, вы боролись с жадностью на протяжении многих лет, и вы все еще не свободны от нее. Не говорите, что вы недостаточно старались, что является очевидным ответом. Вы можете понять что-нибудь благодаря борьбе? Победить не значит понять. То, что вы побеждаете, нужно побеждать снова и снова, но есть освобождение от этого, которое является полным пониманием. Чтобы понимать, необходимо осознание процесса сопротивления. Сопротивляться намного легче, чем понимать, и к тому же нас обучают сопротивляться. При сопротивлении нет никакой надобности в наблюдении, соображении, общении. Сопротивление — это признак отупления ума. Ум, который сопротивляется, замкнут в себе и поэтому неспособен к чувствительности, к пониманию. Понимать суть сопротивления намного важнее, чем избавиться от жадности. На самом деле, вы не слушаете то, что говорится, вы обдумываете ваши различные обязательства, которые выросли из вашей многолетней борьбы и сопротивления. Вы теперь связаны обязательствами, и вокруг ваших обязательств, о которых вы, вероятно, читали лекции и писали, вы собрали друзей. Вы вложили средства в вашего мастера, который помог вам сопротивляться. Поэтому ваше прошлое мешает вам слушать то, о чем говорится.

«Я и согласен и не согласен с вами», — заметил он.

Что и указывает, что вы не слушаете. Вы взвешиваете ваши обязательства по отношению того, что говорится, что не означает слушать. Вы боитесь слушать и поэтому вы находитесь в противоречии, соглашаясь и в то же самое время не соглашаясь.

«Вы, наверное, правы, — сказал он, — но я не могу отбросить все, что я приобретал: моих друзей, мои знания, мой опыт. Я знаю, что я должен отбросить, но я просто не могу, и это так».

Противоречие в нем теперь станет больше, чем когда-либо, поскольку, когда вы однажды осознаете то, что есть, даже если неохотно, и отрицаете это из-за ваших обязательств, устанавливается глубокое противоречие. Это противоречие — дуальность. Не может быть никакого соединения противопоставленных желаний, а если придумывается связка, то это — сопротивление, которое является последовательностью. Только в понимании того, что есть, появляется освобождение от того, что есть.

Это странно, но факт, что последователи любят, чтобы над ними измывались и управляли, мягко или грубо. Они думают, что грубое обращение — это часть их обучения, обучения духовному успеху. Желание быть обиженным, чтобы быть грубо расшевеленным, является частью удовольствия от причиненной боли. И эта взаимная деградация лидера и последователя — результат желания ощущений. Именно из-за того, что вы хотите более острых ощущений, вы следуете за кем-то и так создаете лидера, гуру. И ради этого нового удовлетворения вы жертвуете, переносите дискомфорт, оскорбления и неодобрение. Все это является частью взаимного использования, это не имеет ничего общего с действительностью и никогда не приведет к счастью.

Стимулирование

«Горы заставили меня замолчать, — сказала она. — Я взбиралась на Ингадайн, и ее красота сделала меня совершенно молчаливой. Я безмолвно стояла, любуясь чудом всего этого. Это было великолепное переживание. Жаль, что я не могу удержать эту тишину, это проживание, яркую, движущуюся тишину. Когда вы говорите о тишине, я предполагаю, что вы подразумеваете этот необычайный опыт, который я пережила. Я действительно хотела бы знать, ссылаетесь ли вы на эти же самые свойства тишины, какие я испытала. Впечатление от этой тишины длилось в течение долгого периода, и теперь я возвращаюсь к нему, я пробую вновь уловить ее и прожить в ней».

Вас сделала молчаливой Ингадайн, кого-нибудь другого — красивые человеческие формы, а третьего — мастер, книга или выпивка. Из-за внешнего побуждения личность сжимается до ощущения, которое называют тишиной и которое чрезвычайно радостно. Задача красоты и великолепия состоит в том, чтобы отогнать ежедневные проблемы и противоречия, быть отдушиной. Из-за внешнего влияния временно ум заставляют замолчать. Это возможно благодаря новому переживанию, новому восхищению, а ум потом возвращается к этому как к воспоминанию, когда он больше не испытывает это. Остаться в горах, естественно, невозможно, поскольку нужно вернуться на работу. Но искать то состояние покоя действительно возможно в некой иной форме стимулирования, в выпивке, в человеке или в идее, что и делает большинство из нас. Эти различные формы возбуждения — это средства, благодаря которым ум заставляют замолчать. Так что средства становятся существенными, важными, и мы привязываемся к ним. Поскольку средства дают нам наслаждение тишиной, они становятся доминирующими в наших жизнях, они — наш приобретенный интерес, психологическая потребность, которую мы защищаем и ради которой, если необходимо, мы уничтожаем друг друга. Средства занимают место переживания, которое теперь является только воспоминанием.

Стимуляторы могут варьироваться, каждый приобретает значимость согласно состоянию человека. Но есть схожесть во всех стимуляторах: желание убежать от того, что есть, от нашей повседневной рутины, от взаимоотношений, которые уже изжили себя, и от знаний, которые всегда застаиваются. Вы выбираете один вид спасения, а я другой, и мой особый метод всегда принимается за более разумный, чем ваш. Но любое бегство в виде идеала, кино или церкви является вредным, приводящим к иллюзии и обману. Психологическое бегство гораздо более вредно, чем открытое, будучи более изощренным и запутанным и поэтому более трудным для обнаружения. Тишина, которая вызвана стимулированием, тишина, которая выпестована дисциплиной, контролем, противлением, активным или пассивным, является результатом, следствием, и поэтому не творческая. Она мертвая.

Существует тишина, которая не является реакцией, откликом, тишина, которая не есть результат стимулирования, ощущения, тишина, которая не воссоздана из памяти, не умозаключение. Она возникает, когда понят процесс мышления. Мысль — это отклик памяти, определенных выводов, осознанных или бессознательных. Такая память диктует поступки в зависимости от получаемых удовольствия или боли. Таким образом, действие управляется идеями, и, следовательно, между действием и идеей существует конфликт. Этот конфликт всегда внутри нас, как только он усиливается, появляется побуждение избавиться от него. Но до тех пор, пока этот конфликт не понят и разрешен, любая попытка освободиться от него есть бегство. Пока действие приближено к идее, конфликт неизбежен. Только, когда действие свободно от идеи, противоречия прекращаются по-настоящему.

Но как действие вообще может когда-либо быть свободно от идеи? Конечно же, не может быть никакого действия, не возникни оно вначале в воображении. Действие следует за идеей, и я никак не могу представить себе действие, которое не является результатом идеи».

Идея — это плод памяти. Идея — это вербальное оформление памяти. Идея — это неадекватная реакция на брошенный вызов, на жизнь. Адекватный ответ на жизнь — это действие, а не воображение. Мы отвечаем в воображении, чтобы оградить нас от действия. Идеи ограничивают действие. В пространстве идей есть безопасность, а в действии нет, поэтому действие сделалось подвластным идее. Идея — это самозащитный ограничитель для действия. При остром переломном моменте, кризисе проявляется прямое действие, освобожденное от идеи. Именно против этого спонтанного действия ум держит себя в строгости. И так как у большинства из нас ум является доминирующим, идеи выступают как тормоз для действия, и, следовательно, существует трение между действием и воображением.

«Я обнаруживаю, что мой ум витает где-то в том счастливом переживании на Ингадайн. Действительно ли это побег, чтобы вновь пережить тот опыт в памяти?»

Конечно. Настоящая ваша жизнь в настоящем: эта переполненная улица, ваше дело, ваши теперешние отношения. Если бы они были приятны и давали удовлетворение, Ингадайн исчезла бы. Но поскольку реальное является запутанным и болезненным, вы обращаетесь к переживанию, которое является завершенным и мертвым. Вы можете помнить тот опыт, но он окончен. Вы возвращаете ему жизнь только через память. Это похоже на накачивание жизни в мертвое существо. Как только настоящее становится унылым, бессмысленным, мы обращаемся к прошлому или вглядываемся в самоспроецированное будущее. Это бегство от настоящего неизбежно ведет к иллюзии. Увидеть настоящее, каким оно фактически является, без осуждения или оправдания, означает понять то, что есть, и тогда появляется действие, которое вызывает преобразование в том, что есть.

Проблемы и бегство от них

«У меня много острых проблем, и я, кажется, делаю их более мучительными и болезненными, пробуя решить их. Я — в тупике и не знаю, что сделать. Вдобавок ко всему этому, я глухая и должна использовать эти дурацкие штуки как помощь для своего слуха. У меня есть дети и муж, который оставил меня. Я по-настоящему беспокоюсь о своих детях, поскольку я хочу, чтобы они избежали всех бедствий, через которые я прошла».

Как стремимся мы найти ответ на наши проблемы! Мы так жаждем найти ответ, что не можем изучить проблему. Это мешает нашему спокойному наблюдению за проблемой. Важна проблема, а не ответ. Если мы ищем ответа, мы найдем его, но проблема сохранится, поскольку ответ неуместен для проблемы. Наш поиск — это спасение от проблемы, а решение — внешнее избавление, так что здесь нет никакого понимания проблемы. Все проблемы возникают из одного источника, и при непонимании источника любая попытка решить проблемы будет только вести к дальнейшему замешательству и страданию. Нужно сначала четко определиться, что ваше намерение понять проблему является серьезным, что освобождение от всех проблем является необходимостью. И только тогда можно приблизиться к тому, что порождает проблемы. Без освобождения от проблем не будет спокойствия. А спокойствие важно для счастья, которое само по себе не есть цель. Как затихает водоем, когда прекращается ветер, так и ум затихает с прекращением проблем. Но ум нельзя заставить успокоиться, если это сделать, он загнивает, он становится похож на застоявшийся водоем. Когда это становится ясным, тогда можно наблюдать то, что порождает проблемы. Наблюдение должно быть спокойным, а не согласно какому-то намеченному плану, основанному на удовольствии и боли.

«Но вы просите невозможного! Наше образование учит наш ум различать, сравнивать, судить, выбирать, и очень трудно не осуждать или не оправдывать то, что мы наблюдаем. Как можно освободиться от этих условий и спокойно наблюдать?»

Как вы понимаете, это спокойное наблюдение, пассивное осознание необходимо для понимания, ведь тогда истинность вашего восприятия освобождает вас от заднего фона. Только, когда вы не понимаете непосредственную потребность пассивного и все же внимательного осознания, возникает вопрос «как» и поиск средства избавления от заднего фона. Освобождает истина, а не средство или система. Нужно постичь суть, что только лишь спокойное наблюдение дает понимание. Лишь тогда только вы свободны от осуждения и оправдания. Когда вы видите опасность, вы не спрашиваете, как вам избежать ее. Вы спрашиваете «как», потому что вы не видите необходимости в том, чтобы быть пассивно осознающим. Почему вы не видите потребность в этом?

«Я хочу, но я никогда не задумывалась над этим прежде. Все, что я могу сказать, это то, что я хочу избавиться от моих проблем, потому что они настоящая пытка для меня. Я хочу быть счастливой, как любой другой человек».

Сознательно или подсознательно мы отказываемся видеть существенность того, чтобы быть пассивно осознающим, потому что мы в действительности не хотим отпустить наши проблемы. Чем же мы будем без них? Мы предпочитаем цепляться за то, что мы знаем, как бы ни было это болезненно, чем рисковать поиском чего-то, что может привести, бог знает куда. С проблемами, по крайней мере, мы знакомы, но мысль о поиске их создателя, незнание того, куда это может привести, создает в нас страх и уныние. Ум растерялся бы без беспокойства из-за проблем, он питается проблемами, будь они мировые или бытовые, политические или личные, религиозные или идеологические. Таким образом, наши проблемы делают нас мелочными и ограниченными. Ум, которой поглощен мировыми проблемами, является столь же мелочным, как и ум, который волнуется о своем духовном продвижении. Проблемы обременяют ум страхом, поскольку проблемы усиливают «я», «мне» и «мое». Без проблем, без достижений и неудач нет «я».

«Но без «я» как можно существовать вообще? Это источник всех действий».

Пока действие является результатом желания, памяти, страха, удовольствия и боли, оно неизбежно будет порождать противоречие, беспорядок и антагонизм. Наше действие — это результат нашего состояния на любом уровне. А наш отклик на брошенный вызов, будучи неадекватным и неполным, должен вызвать противоречие, чем и является проблема. Противоречие — это сама структура «я». Возможно жить полностью без противоречий, конфликтов, жадности, страхов, успеха. Но эта возможность будет просто теоретической, а не фактической, пока конфликт не будет обнаружен прямым переживанием. Существовать без жадности возможно только, когда поняты мотивы «я».

«Вы думаете, что моя глухота из-за моих страхов и подавленности? Доктора уверили меня, что нет в моем организме никаких отклонений. А есть ли какая-нибудь возможность восстановления моего слуха? Всю свою жизнь я была так или иначе подавлена, я никогда не делала ничего, что бы мне действительно хотелось сделать».

Внутреннее и внешнее легче подавить, чем понять. Понимать трудно, особенно для тех, кто прошел через тяжелые условия в детстве. Хотя подавление и напрягает, но оно становится привычным делом. Понимание никогда невозможно превратить в привычку, рутину, оно требует постоянной настороженности, внимательности. Чтобы понимать, необходима гибкость, чувствительность, теплота, которая не имеет никакого отношения к сентиментальности. Подавление в любой форме не ускоряет осознания. Это самый легкий и самый глупый способ справляться с первыми реакциями. Подавление — это соответствие идее, образцу, и оно предлагает внешнюю безопасность, уважение. Понимание освобождает, а подавление всегда ограничивает, замыкает в себе. Боязнь авторитета, ненадежности собственного мнения создает идеологическое убежище с его физиологическим союзником, к помощи которого обращается ум. Это убежище, на каком бы уровне оно ни находилось, вечно удерживает страх, и из-за страха проявляется подмена ценностей, возвеличивание или строгость к себе, которые все являются формами сдерживания. Сдерживание должно найти выход, это может быть физическая болезнь или какая-нибудь идеологическая иллюзия. Цену каждый платит в соответствии со своим характером и особенностями.

«Я заметила, что всякий раз, когда мне приходится слышать кое-что неприятное, я нахожу убежище в этом своем приспособлении, которое таким образом помогает мне убежать в свой собственный мир. Но как освободиться от сдержанности многих лет? Разве не потребуется долгое время?»

Это не вопрос времени, копания в прошлом или тщательного анализа. Это вопрос понимания сути сдержанности. Если быть пассивно осознающим весь процесс сдержанности, без необходимости какого-либо выбора, суть его становится тут же ясна. Суть сдержанности нельзя обнаружить, если мы думаем понятиями «вчера» и «завтра», истину нельзя постигать с помощью временного подхода. Истина — это не то, что достигается. Ее замечают или не замечают, ее нельзя постичь постепенно. Воля к освобождению от сдерживания — это помеха для понимания его сути, поскольку воля — это желание, положительное или отрицательное, а при желании не может быть пассивного осознания. Именно желание или стремление вызвало сдерживание. И это то самое желание, хотя теперь названное волей, никогда не сможет освободить себя от своего собственного создания. Опять же, суть воли должна быть воспринята через пассивное и все-таки внимательное осознание. Анализирующий является частью анализируемого, хотя он может отделить себя от этого. А поскольку он в зависимости от того, что анализирует, он не может освободить себя от этого. Снова суть этого должна быть понята. Именно истина освобождает, а не воля и усилие.

Что есть и что должно быть

«Я замужем и имею детей, — сказала она, — но я, кажется, растеряла всю любовь. Я медленно увядаю. Хотя я занимаюсь социальными делами, они своего рода времяпрепровождение, и я понимаю их тщетность. Кажется, ничто глубоко и полностью не интересует меня. Я взяла недавно длительный отпуск от своих семейных дел и общественной работы, и я пробовала рисовать, но делала я это не от души. Я чувствую себя совершенно мертвой, лишенной творчества, угнетенной и очень разочарованной. Я все еще молода, но будущее кажется мне полной тьмой. Я подумывала о самоубийстве, но все же я понимаю совершенную его бессмысленность. Я все более и более запутываюсь, а мое разочарование, кажется, не имеет никакого предела».

Что вас смущает? Ваша проблема из-за взаимоотношений?

«Нет, я прошла через это и вышла из этого не совсем разбитой. Но я в растерянности, и ничто, кажется, не удовлетворяет меня».

У вас есть определенная проблема, или вы просто недовольны вообще? Возможно, там где-то глубоко в вас есть небольшое беспокойство, какой-то страх, и, вероятно, вы не осознаете его. Вы хотите знать, что это?

«Да, именно поэтому я пришла к вам. Это действительно не может так продолжаться. Все, кажется, потеряло всякий смысл, и я периодически сильно заболеваю».

Ваша болезнь может быть бегством от себя самой, от ваших условий жизни.

«Я абсолютно уверенна, что так и есть. Но что же мне делать? Я действительно совершенно в отчаянии. Прежде, чем я уйду, я должна найти выход из всего этого».

Заключается ли противоречие между двумя реальностями или между реальным и выдуманным? Ваше недовольство — это простая неудовлетворенность, которую легко удовлетворить, или это действительно беспричинное страдание? Неудовлетворенность скоро находит специфический канал, через который оно находит удовлетворение. Неудовлетворенность быстро находит источники питания, но недовольство не может успокоиться от мысли. Разве это так называемое недовольство является результатом ненайденного удовлетворения? Если бы вы нашли удовлетворение, ваше недовольство исчезло бы? Так ли это, что вы действительно ищете некоторое постоянное удовлетворение?

«Нет, не так. В действительности я не ищу никакого удовлетворения, по крайней мере, я так не думаю. Все, что я знаю, это то, что я в растерянности и в противоречивом положении, и я, кажется, не найду выхода из этого».

Когда вы говорите, что вы находитесь в противоречивом положении, это должно относится к чему-то: к вашему мужу, вашим детям, вашим действиям. Если, как вы говорите, ваше противоречие не связано ни с одним из них, то оно может быть только, между тем, чем вы являетесь, и тем, чем вы хотите быть, между фактическим и идеалом, между тем, что есть, и мифом о том, что должно быть. У вас есть идея относительно того, чем вы должны быть, и, возможно, противоречие и растерянность являются результатом желания вписаться в этот самоспроецированный образец. Вы изо всех сил пытаетесь быть кем-то, кем вы не являетесь. Это так?

«Я начинаю понимать, из-за чего я в растерянности. Я думаю, то, что вы говорите, правда».

Противоречие есть между фактическим и выдумкой, между тем, чем вы являетесь, и тем, чем бы вам хотелось быть. Надуманный образ взращивался с детства и прогрессивно расширялся и углублялся, вырастая в отличие от фактического, и постоянно изменялся в зависимости от обстоятельств. Этот вымышленный образ, подобно всем идеалам, целям, утопиям, находится в противоречии с тем, что есть, скрытым, фактическим. Так что вымышленный образ — это бегство от того, кто вы есть. Это бегство неизбежно порождает пустое противоречие двух противоположностей. А любое противоречие, внутреннее или внешнее, является тщетным, бесполезным, глупым, порождая растерянность и неприятие.

Итак, если можно сказать так, ваше замешательство является результатом противоречия между тем, чем вы являетесь, и выдуманным образом того, кем вы должны быть. Выдумка, идеал являются нереальными, это самоспроецированное бегство, оно не относится к подлинному. Подлинно то, кем вы являетесь. То, кем вы являетесь, намного важнее, чем то, каковы вы должны быть. Вы можете понять только то, что есть, вы не можете понять то, что должно быть. Не существует понимания иллюзии, существует только понимание того, каким образом она возникает. Выдумка, фикция, идеал не имеют никакого обоснования, это результат, следствие. И что является важным, это понимание процесса, благодаря которому оно возникло.

Чтобы понять, кто вы есть, приятно это или неприятно, необходимо избавиться полностью от выдумки, идеала, от самоспроецированного будущего состояния. Только тогда вы сможете принять то, что есть. Чтобы понимать то, что есть, необходимо освободиться от всего, что отвлекает внимание. Отвлечение внимания — это осуждение или оправдание того, что есть. Отвлечение внимания — это сравнение, это — сопротивление или строгость по отношению к фактическому. Отвлечение внимания — это само усилие или принуждение к пониманию. Любое отвлечение внимания — это помеха для быстрого следования за тем, что есть. То, что есть, не является неподвижным, оно находится в постоянном движении, и, чтобы следовать за ним, ум не должен быть привязан ни к какой вере, ни к какой надежде на успех или страху неудачи. Только пассивное и все же внимательное осознание может раскрыть то, что есть. Это раскрытие не зависит от времени.

Противоречие

Он был хорошо известным и авторитетным политическим деятелем, несколько высокомерным и из-за этого нетерпеливым. Будучи весьма образованным, он был довольно нуден и уклончив в представлении себя. Он не мог позволить себе быть остроумным, поскольку он был очень увлечен ублажением. Он был публикой, государством, властью. Он говорил бегло, и сама эта беглость казалась неуместной. Он был неподкупен, и поэтому удерживал свою публикуа. Ему было необычайно неудобно сидеть в этой комнате: политик отошел в сторону, а тут остался человек, нервничающий и осознающий себя как есть. Хвастовство, самоуверенность прошли, и остались взволнованное любопытство, раздумье и самоизобличение.

Через окно проникали послеполуденное солнце, а также шум уличного движения. Попугаи, словно ярко зеленые вспышки света, возвращались после своего дневного вылета, чтобы обосноваться на ночь в безопасности среди деревьев города, тех очень больших деревьев, которые можно найти вдоль дорог и в частных садах. Когда попугаи летели, они издавали отвратительный визг. Они никогда не летели по прямой линии, а снижались, поднимались или двигались в стороны, вечно болтая и трезвоня. Их полет и их крики противоречили их собственной красоте. Далеко в море виднелся единственный белый парус. Маленькая группа людей заполнила комнату, создавая контраст цвета и мысли. Небольшая собака вошла, посмотрела вокруг и вышла, почти не замеченная. Звонил колокол храма.

«Почему в нашей жизни есть противоречия? — спросил он. — Мы говорим об идеалах мира, отказа от насилия, и все же закладываем фундамент войны. Мы должны быть реалистами, а не мечтателями. Мы хотим мира, и все же наши ежедневные действия, в конечном счете, приводят к войне, мы хотим света, и мы все же закрываем окно. Сам процесс нашего мышления есть противоречие, хотите ли вы этого или не хотите. Это противоречие, вероятно, свойственно нашей природе, и поэтому довольно безнадежно пробовать объединить все в себе, быть целым. Любовь и ненависть всегда, кажется, идут вместе. Из-за чего это противоречие? Действительно ли оно неизбежно? Можно ли избежать его? Может современное государство быть полностью сторонником мира? Может ли оно позволить себе быть полностью сторонником чего-то одного? Нет, оно должно трудиться ради мира и все же готовиться к войне, цель — это мир через готовность к войне».

Почему у нас есть исходный пункт, идеал, отклонение от которого создает противоречие? Если бы не было никакого исходного пункта, никакого умозаключения, тогда не было бы никакого противоречия. Мы устанавливаем исходный пункт, а затем блуждаем где-то далеко от него, что и рассматривают как противоречие. Мы приходим к выводу через окольные пути и на различных уровнях и затем пробуем жить в соответствии с этим умозаключением или идеалом. Поскольку у нас не получается, возникает противоречие. А затем мы пробуем соединить исходное, идеал, умозаключение с мыслью или действием, которые противоречат им. Это соединение называют последовательностью. И как мы восхищаемся человеком, который последователен, кто придерживается своих умозаключений, своего идеала! Такого человека мы считаем святым. Но безумцы также последовательны, они также придерживаются своих умозаключений. Нет никакого противоречия в человеке, чувствующем себя Наполеоном, он является воплощением собственного умозаключения. А человек, который полностью отождествил себя со своим собственным идеалом, очевидно неуравновешенен.

К умозаключению, названному нами идеалом, можно прийти на любом уровне, возможно, сознательно или бессознательно. И раз придя к нему, мы пробуем приблизить наше действие к нему, что вызывает противоречие. Что важно, это не как бы соответствовать образцу, идеалу, а обнаружить, почему мы породили этот исходный пункт, это умозаключение. Поскольку, если бы мы не имели никакого образца, тогда противоречие исчезло бы. Тогда зачем нам идеал, умозаключение? Разве идеал не предотвращает действие? Разве идеал не возникает, чтобы изменить действие, управлять действием? Разве невозможно действовать без идеала? Идеал — отклик подноготного, условного, и так что он никогда не сможет быть средством освобождения человека от конфликта и смущения. Напротив, идеал, умозаключение увеличивает разделение между человеком и человеком и таким образом ускоряет процесс разъединения.

Если нет никакого исходного пункта, никакого идеала, от которого можно отклониться, не будет никакого противоречия с его побуждением следовать ему. Тогда есть только действие от мгновения до мгновения, и это действие будет всегда законченным и верным. Верное не значит идеальное, выдуманное, а подлинное. Понять и иметь дело можно только с подлинным. Понимание подлинного не может породить вражду, как это делают идеалы. Идеалы никогда не смогут вызвать коренной переворот, а только лишь видоизмененное продолжение старого. Коренной и постоянный переворот происходит только в действии от мгновения до мгновения, которое не основывается на идеале, и поэтому свободно от умозаключения.

«Но государством нельзя управлять по этому принципу. Должна быть цель, запланированное действие, усилие, сконцентрированное на специфической проблеме. То, что вы говорите, может быть применено к индивидууму, и я вижу для себя лично в этом большие возможности. Но это не сработает в общественном взаимодействии».

Запланированное действие нуждается в постоянной переделке, необходимо подстраиваться под изменяющиеся обстоятельства. Действие согласно установленному проекту будет неизбежно терпеть неудачу, если вы не учитываете физические факты и психологическое давление. Если вы планируете строить мост, вы должны не только сделать его проект, но вам необходимо изучить почву, ландшафт, где его собираются построить, иначе ваше планирование не будет соответствовать действительности. Действие может быть завершенным только, когда все физические факты и психологическое напряжение целостного человеческого процесса поняты, и это понимание ни от какого проекта не зависит. Оно требует быстрого реагирования, что есть интеллект. И только, когда нет никакого интеллекта, мы обращаемся к умозаключениям, идеалам, целям. Государство не является статичным. Его лидеры — возможно, но государство, подобно индивидууму, живет динамично, а то, что является динамичным, не может быть помещено в смирительную рубашку проекта. Обычно мы строим стены вокруг государства, стены умозаключений, идеалов, надеясь связать его. Но живое существо нельзя связать, не убив его, поэтому мы продолжаем убивать государство и затем лепить его согласно нашему проекту, согласно идеалу. Только мертвую вещь можно заставить соответствовать образцу, и, поскольку жизнь находится в постоянном движении, противоречие возникает в тот миг, когда мы пытаемся приспособить жизнь к образцу или умозаключению. Соответствие образцу есть распад индивидуума и государства на составляющие. Идеал не превыше жизни, и когда мы делаем его таковым, появляется беспорядок, антагонизм и страдание.

Ревность