Комментарии к жизни. Книга первая

Поклонение авторитету, в значительной степени или не очень, является злом, особенно в религиях. Между вами и действительностью нет никакого посредника, а если есть, то он извратитель, интриган, не имеет значения, кто он, самый ли возвышенный спаситель, ваш последний гуру или учитель. Тот, кто знает, не знает, он может знать только его собственные убеждения, им самим придуманные верования и чувственные потребности. Он не может знать истину, неизмеримое. Положение и авторитет можно создать, искусственно культивировать, но только не смирение. Добродетель дарит свободу, но искусственно взращенное смирение — это не добродетель, это простое ощущение и поэтому вредное и разрушительное. Это рабство, из которого вновь и вновь освобождаются.

Важно узнать, ни кто мастер, святой или лидер, а за чем вы следуете. Вы следуете, чтобы стать кое-чем, извлекать пользу, чтобы быть определенным. Кто-то другой не может дать ясность. Сомнение находится в нас: мы вызвали его, и мы должны избавиться от него. Мы можем достигнуть удовлетворяющего нас положения, внутренней безопасности, места в иерархии организованной веры, но все это самоограничивающая деятельность, ведущая к противоречию и страданию. Вы можете почувствовать себя на мгновение счастливыми в вашем достижении, вы можете убедить себя, что ваше положение неизбежно. Это ваш выбор. Но пока вы хотите стать кем-то, на любом уровне вам приходится страдать и расстраиваться. Быть никем не есть отрицание. Активное или пассивное действие воли, что является желанием, обостренным и усиленным, всегда приводит к конфликту и борьбе. Это не способ понимания. Установление власти и следование ей есть отказ от понимания. Когда есть понимание, то есть свобода, которую нельзя купить или принять от других. Что куплено, можно потерять, а что дается, могут отобрать. Таким образом, пестуется авторитет и страх перед ним. От страха нельзя избавиться мольбой перед свечами. Он заканчивается при прекращении желания стать.

Медитация

Он много лет практиковал то, что он назвал медитацией. После прочтения определенных книг по предмету он следовал некоторым практикам, побывал в неком монастыре, где медитировали несколько часов в день. Он не был сентиментален по этому поводу, и при этом он не обливался слезами самопожертвования. Он сказал, что даже после этих многих лет его ум находился под контролем, хотя иногда он все еще выходил из-под него. В медитациях не было радости, а только строгость к себе, добровольно возложенная на себя. Они сделали его довольно жестким и сухим. Так или иначе, он был очень недоволен всем этим. Он принадлежал нескольким религиозным обществам, но теперь он покончил с ними и независимо искал бога, которого они все обещали. Он состарился в годах и начинал чувствовать утомление.

Правильная медитация необходима для очищения ума, без освобождения от ума не может быть никакого обновления. Просто продолжение — это распад. Ум увядает от постоянного повторения, от износа из-за неправильного использования, от ощущений, делающих его тупым и утомленным. Контроль над умом не значим, значимым является то, чтобы узнать интересы ума. Ум — это узел противоречащих интересов, и усиление одного интереса по сравнению с другим и есть то, что мы называем концентрацией, процессом тренировки самодисциплины. Дисциплина — культивирование стойкости, сопротивления, и, где есть сопротивление, нет никакого понимания. Хорошо натренированный ум — это несвободный ум, только в свободе может быть сделано открытие. Должна быть спонтанность, чтобы раскрыть движения собственного «я», это может происходить на любом уровне. Хотя могут быть и неприятные открытия, движения «я» нужно подвергнуть этому и понять. Но дисциплинированность уничтожает спонтанность, при которой свершаются открытия. Дисциплины, несмотря на требовательность, помещают ум в рамки. Ум приспособится к тому, чему он был обучен. Но то, к чему он приспосабливается, нереально. Дисциплина — простое наложение, поэтому не может быть средством обнажения. Через самодисциплину ум может укрепить себя в свой цели, но эта цель самоспроецированная и поэтому нереальная. Ум создает действительность по его собственному образу, и дисциплина просто придает жизненность этому образу.

Только в открытиях возникает радость, в открытиях путей «я» от мгновения до мгновения. «Я», на любом уровне его нахождения, исходит все еще от ума, о чем бы ум ни думал, все исходит от ума. Ум не может думать о чем-то, что не от него, он не может думать о неизвестном. «Я» на любом уровне — это известное, и хотя могут быть части «я», о которых поверхностный ум не знает, они все еще в пределах области известного. Движения «я» раскрываются в акте взаимоотношений. Когда взаимоотношения не ограничены пределами образца, это дает возможность для самораскрытия. Взаимоотношения — это взаимодействие «я», и чтобы понимать это взаимодействие должно быть осознание без необходимости выбора, так как выбирать значит акцентироваться на интересе одном, а не на другом. Это осознание есть переживание взаимодействия «я», и в этом переживании нет ни переживающего, ни переживаемого. Таким образом, ум освобождается от своих накоплений, нет больше «мне», нет собирающего информацию. Накопления, сохраненные воспоминания — это «я», а «я» — это частица, неотделимая от накопленного. «Я» отделяет себя от своих качеств, выступая наблюдателем, смотрителем, контролером, чтобы охранять себя, чтобы наделить себя непрерывностью среди непостоянства. Проживание единого, объединяющего процесса освобождает ум от своей двойственности. Таким образом цельный умственный процесс, как явный, так и скрытый, проживается и понимается не часть за частью, поступок за поступком, в его полноте. Тогда мечты и ежедневные действия — это всегда освобождающий процесс. Ум должен оставаться совершенно пустым, чтобы получать. Но жажда быть пустым, чтобы получать, — укоренившееся препятствие, и его нужно полностью осознать, а не какую-то специфическом его часть. Жажда переживания должна полностью прекратиться, что случается только, когда переживающий не подпитывает себя опытами и воспоминаниями о них.

Очищение ума должно происходить не только на его верхних уровнях, но также и в его скрытых глубинах; и это может случиться, только когда заканчивается называние или определение процесса. Обозначение только усиливает и придает непрерывность переживающему, возникает желание постоянства, конкретизации памяти. Должно быть молчаливое осознание значения и понимание его. Мы даем названия не только, чтобы общаться, но также, чтобы дать продолжение и материализацию опыту, восстановить его и повторить его ощущения. Процесс обозначения должен остановиться не только на поверхностных уровнях ума, но и во всей его структуре. Это трудная задача, которую нелегко понять или пережить, поскольку все наше сознание это процесс обозначения или называния опыта, и затем его сохранение или запись. Именно этот процесс питает и усиливает иллюзорную частичку переживающего как отличного и отделенного от опыта. Без мыслей нет думающего. Мысли создают думающего, который изолирует себя, чтобы придать себе постоянство, так как мысли являются всегда непостоянными.

Свобода появляется, когда цельное существование, поверхностное так же, как и скрытое, очищено от прошлого. Воля — это желание, и, если есть какое-нибудь волевое действие, какое-нибудь усилие быть свободным, обнажить себя, тогда, не может быть свободы, полного очищение целостного бытия. Когда все многоуровневое сознание молчит, полностью спокойно, только тогда появляется неизмеримое благословение, не зависящее от времени обновление творения.

Гнев

Даже на ту высоту проникала жара. Оконные стекла были на ощупь теплыми. Постоянный гул двигателей самолета действовал успокаивающе, и многие пассажиры дремали. Земля была далеко внизу, мерцая от жары, бесконечно коричневая, с редкими участками зеленого. Теперь мы приземлились, и жара стала почти невыносимой. Она была буквально болезненной, и даже в тени здания ощущалось, как будто макушка головы загоралась. Лето было в самом разгаре, и местность была почти пустыней. Мы вновь взлетели, и самолет поднимался выше в поисках прохладных ветров. Два новых пассажира сидели на противоположных местах и громко разговаривали. Невозможно было не подслушать их. Начали они достаточно спокойно, но скоро гнев закрался в их голоса, гнев фамильярности и негодования. В ярости они, казалось, забывали об остальных пассажирах. Они были столь расстроены друг с другом, и как будто они одни существовали и больше никто.

Гнев имеет специфическое свойство изолировать. Подобно печали, он отрезает человека, и, по крайней мере, на некоторое время прекращаются всякие взаимоотношения. Гнев имеет временную силу и живучесть для изолировавшего себя. В гневе присутствует странное отчаяние, так как изоляция — это отчаяние. Гнев разочарования, ревности, желания ранить порождает мощный взрыв, удовольствие от которого в самооправдании. Мы осуждаем других, и то самое осуждение есть оправдание нас самих. Без некоторого вида отношений, самодовольства ли или самоуничижения, что есть мы? Мы используем каждое средство, чтобы поддержать себя, и гнев, подобно ненависти, является одним из самых легких путей. Просто гнев, внезапная вспышка, о которой быстро забывают, это одно, но гнев, который преднамеренно создан, который созревал, который стремится покалечить и уничтожить, — это совсем другое. Простой гнев может иметь некоторую физиологическую причину, которую можно заметить и исправить. Но гнев, который является результатом психологической причины, намного изощренней, и справиться с ним намного труднее. Большинство из нас не против посердиться, мы находим этому оправдание. Почему нам не рассердиться, если кругом жестокость по отношению к другим или нам самим? Поэтому мы сердимся справедливо. Мы не только говорим, что мы сердиты и на этом останавливаемся, мы прибегаем к сложным объяснениям причины этого. Мы не просто говорим, что мы ревнуем или озлоблены, но оправдываем или объясняем это. Мы спрашиваем, как может быть любовь без ревности, или говорим, что чьи-либо действия сделали нас ожесточенными и так далее.

Это объяснение и пустословие раздувают гнев, затаенный или проявленный, придают ему масштаб и глубину. Объяснение, высказанное или нет, действует как щит против раскрытия нас, таких, какие мы есть. Мы хотим, чтобы нас похвалили или польстили, мы ждем чего-то. Но когда это не происходит, мы разочарованы, мы становимся ожесточенными или ревнивыми. Тогда яростно или мягко мы обвиняем кого-то. Мы говорим, что другой ответственен за нашу горечь. Вы приобретаете большую значимость, потому что мое счастье, мое положение или престиж зависит от вас. Благодаря вам я действую, так что вы важны для меня. Я должен охранять вас, я должен обладать вами. Благодаря вам, я убегаю от себя. И когда я отброшен назад в себя, пугаясь своего собственного состояния, я гневаюсь. Гнев принимает множественные формы: разочарование, возмущение, горечь, ревность и так далее.

Сохранившийся гнев в виде возмущения требует противоядия в виде прощения, но сохранение гнева имеет большее значение, чем прощение. Прощение не нужно, когда нет никакого накопления гнева. Прощение необходимо, если есть возмущение. Но свобода от лести и ощущения уязвленности, не породив черствого безразличия, приносит сострадание и милосердие. Усилием воли не избавиться от гнева, так как воля — это частично насилие. Воля — это результат желания, жажда быть, а желание по природе своей агрессивно, доминирующее. Подавлять гнев с помощью желания означает отставить гнев на иной уровень, дав ему другое название, но он все-таки часть насилия. Для того, чтобы быть свободным от насилия не способом отказа от насилия, должно быть понимание желания. Нет никакой духовной замены желанию, его нельзя подавить или возвысить. Должно быть молчаливое и лишенное выбора осознание желания. Это пассивное осознание есть прямое переживание желания, когда переживающий не дает этому название.

Психологическая безопасность

Он сказал, что очень тщательно вник в этот вопрос, настолько глубоко, насколько он смог, изучив все, что было написано о предмете. Он был убежден, что в различных частях мира существовали определенные мастера. Они не проявляли себя физически, кроме как их особым ученикам, но они были в контакте с людьми иными способами. Они оказывали благотворное влияние и вели лидеров всемирной мысли и дел, хотя сами лидеры не осознавали этого. Они творили революцию и мир. Он был убежден, сказал он, что у каждого материка есть группа мастеров, формирующая их судьбу и дающая им свое благословение. Он знал нескольких учеников этих мастеров, по крайней мере, они сказали ему, что они существуют, добавил он сдержанно. Он был полностью серьезен и желал знать больше об этих мастерах. Было ли возможно получить опыт напрямую, вступить в контакт с ними?

Как тиха была река! Две блестящие небольшие королевские рыбки плавали вверх и вниз, близко к берегу, прямо у поверхности. Летало несколько пчел, собирая воду для своих ульев, и рыбацкая лодка стояла посередине русла реки. Деревья вдоль реки были богаты листвой и отбрасывали обильные и темные тени. В полях недавно посаженный рис был ярко зелен, и кричала рисовая птичка. Это был очень умиротворяющий пейзаж, и жаль было обсуждать наши мелкие, незначительные проблемы. Вечернее небо было голубого цвета. Шумные города остались далеко. Через реку стояла деревня, и вьющаяся дорожка тянулась, извиваясь, вдоль берега. Какой-то мальчик пел чистым, высоким голосом, который не нарушал спокойствия места.

Мы странные люди, мы блуждаем в поиске чего-то в отдаленных местах, когда это все так близко к нам. Красота всегда где-то там и никогда здесь. Истина никогда не находится в наших домах, а в каком-то отдаленном месте. Мы отправляемся на другую сторону планеты, чтобы найти мастера, господина, и забываем о слуге. Мы не понимаем обычные вещи в нашей жизни, каждодневную борьбу и радость, и все же мы пытаемся уловить таинственное и скрытое. Мы не знаем себя, но мы желаем служить или следовать за тем, кто обещает вознаграждение, надежду, утопию. Пока мы запутанны, то, что мы выбираем, также запутанно. Мы не можем видеть ясно, пока мы полуслепые, и, если мы что-то видим, то оно неполное и нереальное. Мы знаем все это, но все-таки наши желания, стремления настолько сильны, что они ведут нас к иллюзиям и бесконечным страданиям.

Вера в мастера создает мастера, а опыт формируется верой. Вера в особый образец взаимодействия, или в идеологию, действительно дает то, чего очень хочется, но какой ценой и в каком страдании! Если индивидуум способный, то вера становится мощью в его руках, оружием куда более опасным, чем ружье. Для большинства из нас вера имеет большее значение, чем действительность. Понимание того, что есть, не требует веры. Наоборот, вера, идея, предубеждение являются определенной помехой для понимания. Но мы предпочитаем наши верования, наши догмы, они согревают нас, они обещают, они вдохновляют. Если бы мы поняли суть наших верований и почему мы цепляемся за них, одна из главных причин антагонизма исчезла бы.

Желание извлекать пользу, личную или для общества, ведет к невежеству и иллюзии, к разрушению и страданию. Это желание не только все большего и большего физического комфорта, но желание власти: власти денег, знаний, отождествления. Тяга к большему — это начало конфликта и страдания. Мы пытаемся спастись от этого страдания через любою форму самообмана, через подавление, подмену и возвеличивание. Но тяга продолжается, возможно, на ином уровне. На любом уровне эта тяга есть конфликт и боль. Один из наиболее легких из спасений — это гуру, мастер. Некоторые спасаются через политическую идеологию с ее деятельностью, другие с помощью ощущений от ритуалов и дисциплины, третьи через мастера. Тогда способ спасения становится существенным, а страхи и упрямство стоят на страже этого способа. Тогда неважно, кто вы, важен только мастер. Вы важны только как слуга, неважно какой, или как ученик. Чтобы стать одним из них, вы должны выполнять определенные вещи, соответствовать определенным условиям, пройти через определенные трудности. Вы охотно делаете все это, так как отождествление дарит удовольствие и силу. Именем мастера удовольствие и сила стали уважаемыми. Вы больше не одиноки, не смущены и растеряны, вы принадлежите ему, партии, идее. Вы в безопасности.

В конце концов, именно этого большинство из нас хочет: быть в безопасности, быть защищенным. Быть в растерянности вместе со многими — это форма психологической безопасности, быть отождествленным с группой или с идеей, светской или духовной, значит чувствовать себя в безопасности. Именно поэтому большинство из нас примыкают к националистам, даже притом, что это увеличивает разрушение и страдание, именно поэтому организованная религия так сильно удерживает людей, даже если это вызывает разногласия и взращивает антагонизм. Тяга к личной или групповой безопасности навлекает разрушение, а безопасность в психологическом отношении порождает иллюзию. Наша жизнь — это иллюзия и страдание, с редкими минутами просветления и радости, поэтому все, что обещает нам рай, мы с удовольствием принимаем. Некоторые видят тщетность политических утопий и поэтому переключаются на религиозность, что опять же для того, чтобы найти безопасность и надежду в мастерах, в догмах, в идеях. Поскольку вера формирует опыт, мастера становятся неизбежной действительностью. Единожды испытав удовольствие от отождествления, ум твердо убежден, и ничто не сможет его поколебать, поскольку его критерий — это опыт.

Но опыт — это не действительность. Действительность не может быть пережита. Она есть. Если переживающий думает, что он переживает действительность, то он знает только иллюзию. Все знание действительности — это иллюзия. Знание или опыт должны прекратиться, чтобы существовала действительность. Опыт не может встретиться с действительностью. Опыт формирует знание, а знание обращается к опыту. Они оба должны умолкнуть для того, чтобы настала действительность.

Отделенность

Он был человек маленький и агрессивный, профессор в одном из университетов. Он читал так много, что ему было трудно понять, где начались его собственные мысли и заканчивались мысли других. Он сказал, что был горячим националистом и терпел страдания ради этого. К тому же он был практикующим фанатиком, но теперь он отбросил весь этот мусор, слава богу, и был свободен от суеверия. Он яростно утверждал, что весь этот психологический разговор и обсуждение вводили людей в заблуждение, и то, что имело самое большое значение, так это экономическая реорганизация человечества, поскольку человек в первую очередь живет хлебом, и лишь после идет все остальное. Должна произойти насильственная революция и установлено новое бесклассовое общество. Если цель будет достигнута, средства не имеют значение. Если понадобится, они распространят хаос, а затем свергнут власть и установят правильный порядок. Коллективизм будет необходим, а всякая индивидуализация должна искореняться. Он очень подробен в описании будущего, и поскольку человек это продукт окружающей среды, они сформируют человека ради будущего, они пожертвуют всем ради будущего, для того, чтобы мир стал именно таким. Уничтожение человека настоящего было не столь важным, поскольку они знали будущее.

Мы можем изучить историю и интерпретировать исторические факты, которые будут соответствовать нашим убеждениям. Но быть уверенным по поводу будущего означает находиться в иллюзиях. Человек — это не результат влияния только одного фактора, он — в значительной степени совокупность их. И подчеркивать одно влияние, уменьшая значение других, означает появление дисбаланса, что приведет к еще большему хаосу и страданию. Человек — это целостный механизм. Нужно понять целостность, а не просто часть, как бы временно важной часть не была. Принесение в жертву настоящего ради будущего — это безумство тех, кто одержим жаждой власти, а власть есть зло. Такие берут на себя право руководства человечеством. Они новые священники. Средства и цель неотделимы, они представляют собой единое явление, средства создают цель. Благодаря насилию никогда не наступит мир. Полицейское государство не может породить мирного гражданина. Через принуждение нельзя достичь свободы. Бесклассовое общество не может быть установлено, если партия всесильна, оно никогда не будет результатом диктатуры. Все это очевидно.

Отделенность индивидуума не разрушить отождествлением с коллективом или с идеологией. Подмена не покончит с проблемой отделенности, и подавить ее она не сможет. Подмена и подавление могут сработать на некоторое время, но отделенность снова прорвется еще более яростно. Страх может временно отодвинуть ее на задний план, но проблема все остается. Проблема не в том, как избавиться от отделенности, а в том, почему каждый из нас придает этому такое большое значение. Те самые люди, которые желают установить бесклассовое общество своими проявлениями силы и власти, порождают разделение. Вы существуете отдельно от меня, а я от другого, и это — факт. Но почему мы придаем важность этому чувству отделенности, со всеми вытекающими отсюда пагубными результатами? Хотя между нами всеми есть большое сходство, все же мы различны. А это различия придает каждому чувство значимости из-за отделенности: отдельная семья, имя, собственность и чувство того, что ты отдельная сущность. Эта отделенность, это чувство индивидуальности причинило огромный вред, и отсюда желание коллективного труда и взаимодействия, принесение в жертву индивидуума ради целого и так далее. Организованные религии пробовали подчинить волю одного воле целого, а теперь партия, которая берет на себя роль государства, прилагает все усилия, чтобы заглушить индивидуума.

Почему же мы цепляемся за чувство отделенности? Наши ощущения являются отдельными, а живем мы ощущениями, мы есть ощущения. Лишите нас ощущений, приятных или болезненных, и нас нет. Ощущения важны для нас, и они тождественны отделенности. Личная жизнь и жизнь гражданина дают различные ощущения на различных уровнях, и, когда они сталкиваются, возникает конфликт. Но ощущения постоянно находятся в состоянии войны друг с другом, в личной ли жизни или в жизни гражданина. Конфликт свойственен ощущениям. Пока есть хотение быть выдающимся или скромным, обязательно будет конфликт ощущений, причиняющий личное и социальное страдание. Постоянное желание быть «больше» или быть «меньше» поднимает на поверхность чувство индивидуальности и своей отделенности. Если мы можем оставаться с этим фактом, не осуждая или оправдывая его, мы обнаружим, что ощущения не целиком составляют всю нашу жизнь. Тогда ум как память, которая является ощущением, становится спокойным, более не разрываемым его собственными противоречиями. И только тогда, когда ум умолкает и успокаивается, появляется возможностью любви без «мне» и «мой». Без этой любви коллективное действие — это просто принуждение, распространяющее антагонизм и страх, благодаря которым возникают личные и общественные противоречия.

Власть

Он был очень беден, но способен и умен. Он был доволен, или, по крайней мере, так казалось, тем немногим, чем он обладал, и у него не было никаких семейных обязательств. Он частенько заходил, чтобы обсудить кое-что, и у него были большие мечты о будущем. Он был целеустремлен и восторжен, прост в своих удовольствиях, и с удовольствием делал для других какие-нибудь мелочи. Он не был, сказал он, очень пристрастен к деньгам или к физическому комфорту. Но он любил описывать то, что бы он сделал, если бы он имел деньги, как он поддержал бы то или иное, как бы он открыл отличную школу и так далее. Он был довольно мечтателен и легко заводился как от своего собственного энтузиазма, так и энтузиазма других.

Прошло несколько лет, и однажды он пришел снова. С ним произошло странное преобразование. Мечтательный взгляд пропал: он стал сухим, конкретным, почти грубым в своей точке зрения и довольно резким в своих суждениях. Он путешествовал, и его манеры были отлично отполированы и изящны. Он включал и выключал свое обаяние. Ему досталось по наследству много денег, и он удачно увеличил их во много раз. Он полностью стал другим человеком. Теперь он редко бывает здесь, и, когда в редких случаях мы действительно встречаемся, он отдален и самовлюблен.

И бедность, и богатство — это неволя. Сознательно бедный и сознательно богатый — это игрушки обстоятельств. Оба продажны, поскольку оба ищут то, что развращает: власть. Власть — это больше, чем владение, власть — это больше, чем богатство и идеи. Все это действительно наделяет властью, но это можно отбросить, а все же чувство власти остается. Можно породить власть через простоту жизни, через достоинство, через партию, через отречение, но такие средства — простая замена, и не стоит обманываться на счет них. Желание положения, престижа и власти, власти, которая получена через агрессию или смирение, через аскетизм или знание, через эксплуатацию или самоотрешение является незаметно убедительным и почти инстинктивным. Успех в любой форме — это власть, а неудача просто опровержение успеха. Быть у власти, быть успешным — значит быть невольным, что является отрицанием добродетели. Добродетель дает свободу, но это — не вещь, которую можно получить. Любое достижение, либо индивидуальное, либо коллективное, становится средством для получения власти. В этом мире следует избегать успеха и власти, приходящих с самоконтролем и самоотречением, так как обои искажают понимание. Именно желание успеха не впускает смирение, а без смирения как может быть понимание? Успешный человек становится черствым, самовлюбленным, он обременен своей собственной важностью, своими обязанностями, достижениями и воспоминаниями. Должна быть свобода от самоуверенной ответственности и от бремени достижений, поскольку тот, кто прогнулся, не может быть подвижен, а понимание требует подвижности и гибкости ума. Милосердие отвергается успешными оттого, что они неспособны к пониманию самой красоты жизни, которая есть любовь.

Желание успеха — это желание доминировать. Доминировать, значит обладать, а обладание — это путь к изоляции. Эта та самоизоляция, которую большинство из нас ищет: через имя, через отношения, через работу, через воображение. В изоляции есть власть, но власть взращивает антагонизм и боль, поскольку изоляция — это результат страхов, а страх прекращает всю общность. Общность — это взаимоотношения. И какими бы ни были они, радостными или болезненными, в них есть возможность самозабвения. Изоляция — это путь «я», а вся деятельность «я» приносит конфликт и горе.

Искренность

Было видно небольшой участок зеленой лужайки с великолепными цветами по ее сторонам. Она была красиво ухожена, и очевидно, что ей уделялось большое внимание, поскольку солнце прилагало все усилия, чтобы сжечь лужайку и высушить цветы. За этим восхитительным садом, мимо множества домов, было синее море, искрящееся на солнце, а в нем белел парус. Из окна комнаты было видно сад, здания и вершины деревьев, а ранним утром и ранним вечером было приятно смотреть из окна на море. В течение дня вода в нем становилась яркой и жесткой, но даже в жаркий полдень там всегда был парус. Скоро солнце спустится в море, создавая ярко огненную дорожку, и сумерек не будет. Вечерняя звезда будет парить над горизонтом и исчезнет. Узкую полоску молодой луны подхватит вечер, но и она также исчезнет в беспокойном море, и темнота воцарится над водой.

Он подробно говорил о боге, о его утренних и вечерних молитвах, его постах, его клятвах, его горячих желаниях. Он выражался очень ясно и определенно, не было никакого сомнения в выборе правильного слова. Его ум был хорошо натренирован, поскольку его профессия потребовала это. Он был ясноглазым и настороженным мужчиной, хотя в нем присутствовала некоторая жесткость. То, как он держал осанку, показывало упорство в цели и отсутствие гибкости. Им, очевидно, двигала необычно мощная воля, и, хотя он непринужденно улыбался, его воля была всегда начеку, осторожная и господствующая. Он был очень правилен в повседневной жизни, и он ломал установившиеся привычки лишь приказом воли. Без воли, сказал он, не могло быть никакой добродетели. Воля необходима, чтобы сразить зло. Сражение между добром и злом было извечным, и одна воля подавляла зло. В нем также присутствовала нежность, поскольку он, бывало, смотрел на лужайку, на веселящие цветы и улыбался, но он никогда не позволял своему уму блуждать вне пределов воли и ее воздействия. Хотя он усердно избегал резких слов, гнева и любого проявления нетерпения, его воля сделала его по-странному жестоким. Если красота вписывалась в рамки его цели, он принимал ее. Но в нем всегда скрывался страх чувственности, боль от которой он пробовал сдерживать. Он был хорошо начитан и учтив, но его воля следовала за ним подобно тени.

Искренность никогда не может быть проста. Искренность — это нерестилище воли, а воля не может раскрыть пути своего «я». Самопознание — не плод воли, самопознание возникает благодаря пониманию мгновения за мгновением посылов движения жизни. Воля отключает эти спонтанные посылы, единственно которые показывают строение «я». Воля — это сама суть желания, и для понимания желания воля становится помехой. Воля в любой ее форме, высший ли это разум или глубоко укоренившиеся желания, никогда не может быть пассивной. А только в пассивности, во внимательном молчании может явиться истина. Конфликт происходит всегда между желаниями, на каком бы уровне желания ни находились. Усиление одного желания в противопоставлении другому только благоприятствует дальнейшему сопротивлению, а это сопротивление есть воля. Понимание никогда не сможет проникнуть через сопротивление. Что является важным — это понять желание, а не преодолевать одно желание с помощью другого.

Желание достигать, извлекать пользу лежит в основе искренности, и это побуждение, все равно поверхностное или глубокое, приводит к желанию приспособиться, которое является началом страха. Страх ограничивает самопознание пережитым, так что нет никакой возможности пойти выше пережитого. Таким образом ограниченное самопознание только искусственно культивирует сильнее и глубже самосознание, «я», увеличивающееся все больше и больше на различных уровнях и в различные периоды. Поэтому противоречие и боль продолжаются. Вы можете преднамеренно забыться или уйти с головой в какую-нибудь деятельность, вырастить сад или поддерживать идеологию, разжечь в целом народе пылающий жар войны. Но теперь вы — это страна, идея, деятельность, бог. Чем больше отождествления, тем больше они укрывают ваши конфликты и боль, и так происходит постоянная борьба за отождествление с чем-то. Это желание быть единым с избранным объектом порождает конфликт искренности, который совершенно отрицает простоту. Вы можете сыпать пепел на вашу голову или носить простую одежду, или бродить как нищий, но это не простота.

Простота и искренность никогда не смогут быть компаньонами. Тот, кто отождествил себя на любом уровне с чем-то, может быть искренним, но он не прост. Воля быть — противопоставление простоте. Простота возникает со свободой от жадного пробуждения желания достигнуть. Достижение есть отождествление, а отождествление есть воля. Простота — это живое, пассивное осознание, в котором переживающий не запоминает переживание. Самоанализ предотвращает это пассивное осознание. У анализа всегда есть мотив: быть свободным, понимать, извлекать пользу — и это желание только подчеркивает самосознание. Аналогично, собственные умозаключения сковывают самопознание.

Полное удовлетворение

Она была замужем, но детей не имела. В житейском отношении она была счастлива. Деньги не были проблемой, были машины, хорошие гостиницы и дальние путешествия. Ее муж был успешным деловым человеком, главный интерес которого состоял в том, чтобы украшать свою жену, чтобы создавать для нее комфорт и давать ей все, что она желала. Они оба были весьма молоды и дружелюбны. Она интересовалась наукой и искусством и баловалась религией. Но теперь, сказала она, частички душевного отодвигали все остальное на задний план. Она была знакома с учением различных религий, но будучи неудовлетворенной их устоявшейся умелой спланированностью, их ритуалами и догмами, она хотела серьезно заняться поиском реальных вещей. Она была сильно недовольна, побывала у учителей в различных частях мира, но ничто не принесло ей длительного удовлетворения. Ее недовольство, сказала она, не являлось результатом того, что у нее не было детей. Она довольно тщательно вникала во все, что ее интересовало. И при этом недовольство не было вызвано никакими социальными расстройствами. Она потратила свое время на одного из видных аналитиков, но эта внутренняя боль и пустота все еще оставались.

Искать удовлетворения означает впустить расстройство. Нет никакого удовлетворения «я», но только укрепление «я» через обладание тем, что оно жаждет. Владение, на любом уровне, дает «я» почувствовать себя мощным, богатым, активным, и это ощущение называют удовлетворенностью, но, как это происходит со всеми ощущениями, оно скоро исчезает или заменяется на еще одно удовлетворение. Все мы знакомы с этим процессом замены или замещения, и это игра, которой довольны большинство из нас. Хотя некоторые, однако, хотят более длительного удовлетворения, такого, которое будет длиться всю нашу жизнь, и, найдя его, они надеются, что их покой никогда не нарушится снова. Но существует постоянный, подсознательный страх лишения, и тогда создаются искусные формы сопротивления, в которых ум находит убежище, но страх смерти неизбежен. Удовлетворенность и страх смерти — это две стороны одного процесса: укрепление «я». В конце концов, полное удовлетворение — это отождествление с чем-либо: с детьми, с собственностью, с идеями. Дети и собственность довольно опасны, идеи же предлагают большую безопасность и сохранность. Слова, которые являются идеями и воспоминаниями, вместе с их ощущениями становятся важны, и тогда удовлетворенность или чувство полноты превращаются в слово.

Нет никакой самореализации, а только самоувековечивание, с его постоянно усиливающимися конфликтами, антагонизмом и бедствиями. Искать длительное удовлетворение на любом уровне нашего существа означает вызвать беспорядок и горе, поскольку удовлетворение никогда не может быть постоянным. Вы можете вспомнить опыт, который доставил вам удовольствие, но опыт мертв, а только память о нем остается. Память сама по себе не имеет никакой жизни, а жизнь ей придается благодаря вашей неадекватной реакции на настоящее. Вы живете мертвым, как делает большинство из нас. Незнание возможностей «я» ведет к иллюзии, и будучи когда-либо пойманным в сети иллюзии чрезвычайно трудно вырваться из них, трудно узнать иллюзию, поскольку, создав ее, ум не может осознать ее. К ней нужно приближаться пассивно, косвенно. Пока возможности «я» не поняты, иллюзия неизбежна. Понимание приходит не благодаря применению воли, но только когда ум молчит. Ум нельзя заставить замолчать, так как сам заставляющий есть результат ума, желания. Должно быть осознание этого целостного процесса, осознание, не основанное на выборе. Тогда только есть возможность не увеличивать количество иллюзий. Иллюзия очень удовлетворяет, отсюда и наша привязанность к ней, иллюзия может принести боль, но эта самая боль показывает нашу неполноту и заставляет нас быть полностью отождествленными с иллюзией. Таким образом, иллюзия имеет очень большее значение в наших жизнях. Она помогает скрывать то, что есть, не внешнее, а внутреннее. Это внутреннее игнорирование того, что есть, ведет к неправильной интерпретации внешнего того, что есть, что вызывает разрушение и страдание. Укрытие того, что есть, вызвано страхом. Страх никогда нельзя преодолеть силой воли, поскольку воля — это результат сопротивления. Только через пассивное, но все же наблюдательное понимание приобретается свобода.

Слова

Он много читал, и, хотя был беден, он считал себя богатым знаниями, что приносило ему некоторое счастье. Он тратил много часов, сидя за книгами, и большее количество времени проводил один. Его жена умерла, а его двое детей жили с какими-то родственниками. И, как он добавил, он был совершенно доволен, что был подальше от суматохи взаимоотношений. Он странно изолировал себя, был независимым и спокойно уверенным. Он сказал, что проделал длинный путь, чтобы обсудить вопрос о медитациях и особенно рассмотреть использование некоторых песнопений и фраз, постоянное повторение которых очень способствовало умиротворению ума. К тому же, в самих словах было некое волшебство. Слова должны петься верно и быть произнесенными правильно. Эти слова передавались с древних времен. И сама красота слов, ритмичная интонация, создавали атмосферу, способствующую концентрации. И тут же он начал петь. У него был приятный голос, и чувствовалось наслаждение, рожденное любовью к словам и их значению. Он пел с непринужденностью из-за длительной практики и увлечения. В то мгновение, когда он начал петь, он забыл обо всем.

Через поле доносился звук флейты. Она звучала с остановками, но тон был чистым и нежным. Играющий сидел в густой тени большого дерева, а за ним вдалеке возвышались горы. Молчаливые горы, песня и звук флейты, казалось, встречались и исчезали, чтобы начаться снова. Шумные попугаи взлетали, и вновь слышалось звучание флейты и глубокая обладающая силой песнь. Было раннее утро, и солнце поднималось из-за деревьев. Люди, болтая и смеясь, шли из деревень в город. Флейта и песнь привлекали внимание, и несколько прохожих остановились, чтобы послушать. Они сели на дорожку, и красота песни, и прелесть утра пленили их, что не было нарушено свистом отдаленного поезда никоим образом. Напротив, все звуки, казалось, смешались и наполнили землю. Даже громкое карканье вороны не мешало.

Как удивительно нас пленяют звуки слов, и как для нас стали важны сами слова: страна, бог, священник, демократия, революция. Мы живем словами и восхищением от ощущений, которые они дают. И именно эти ощущения стали так важны. От слов получают удовольствие, потому что их звуки повторно пробуждают забытые ощущения. Удовлетворение от них еще больше, когда словами заменяют фактическое, то, что есть. Мы пробуем заполнить нашу внутреннюю пустоту словами, звуком, шумом, деятельностью. Музыка и песнь — счастливое спасение от нас самих, от нашей мелочности и скуки. Слова заполняют наши библиотеки, а как много мы говорим! Мы едва осмеливаемся побыть без книги, быть незанятыми, побыть в уединении. Когда мы один на один с собой, ум взволнован, блуждая повсеместно, беспокоясь, вспоминая, сражаясь. Поэтому уединения нет, ум никогда не молчит.

Очевидно, ум можно заставить успокоиться повторением слова, песни, молитвы. Ум можно излечить, погрузить в сон. Его можно погрузить в сон ненавязчиво или насильно, и в течение этого сна можно увидеть сны. Но ум, который успокаивают с помощью дисциплины, ритуала, повторения, никогда не сможет быть внимательным, чувствительным и свободным. Это принуждение ума, нежное или грубое, — не медитация. Приятно петь и слушать того, кто может сделать это хорошо, но ощущения живут только следующим ощущением, а ощущения приводят к иллюзиям. Большинство из нас любит жить иллюзиями. Есть некоторое удовольствие в обнаружении более интересных и более захватывающих иллюзий, но именно страх потери наших иллюзий заставляет нас отрицать или прятаться от реального, фактического. Не то, чтобы мы неспособны к пониманию фактического, но то, что пугает нас, — это наше неприятие фактического и цепляние за иллюзии. Погружение глубже и глубже в иллюзии, это как красивая клетка, которая держит нас, это не медитация. Без необходимости выбора осознание путей ума, который является «отцом» иллюзии, это начало медитации.

Забавно, как легко мы находим замену реальной вещи и как довольны мы этим. Символ, слово, образ становятся существенными, и вокруг этого символа мы строим крепость самообмана, используя знание, чтобы усилить ее, так что опыт становится помехой для понимания реального. Мы даем названия не только, чтобы общаться, но и чтобы укрепить опыт. Это укрепление опыта есть самосознание. И будучи однажды охваченным этим, просто необходимо дать опыту вчерашнего и ощущениям сегодняшнего исчезнуть, иначе возникает повторение, а повторение акта, ритуала, слова является бессмысленным. В повторении не может быть никакого обновления. Потеря опыта есть созидание.

Идея и факт

Она была замужем в течение множества лет, но детей у нее не было, она была неспособна иметь их и была серьезно встревожена этим фактом. Ее сестры имели детей, а за что она была проклята? По традиции она вышла замуж будучи совсем молодой и познала много страданий, но знала она и тихую радость также. Ее муж был в некотором роде чиновником в большой корпорации или правительственном департаменте. Он также был обеспокоен тем, что у них нет детей, но казалось, что он смирился с этим фактом, и к тому же, добавила она, он был очень занятым человеком. Было ясно, что она оказывала на него влияние, хотя не слишком сильное. Она зависела от него и поэтому не влияла на него. Так как у нее не было детей, она пробовала занять себя своим мужем, но она разочаровалась в нем, поскольку он был слаб, и ей приходилось брать ответственность за все на себя. В офисе, она сказала с улыбкой, его считали яростным спорщиком, тираном, который подавлял всех своим авторитетом. Но дома он был мягким и податливым. Она хотела, чтобы он вписывался в определенные рамки, она «фаршировала» его своей «начинкой», но, конечно, очень осторожно. А он никак не вписывался туда. А больше у нее не было никого, на кого можно было бы положиться и кто бы дал ей любовь.

Идея для нас более важна, чем факт. Понятие того, чем кто-то должен был бы быть, имеет больше значения чем, какой он есть. Будущее всегда более очаровывает, чем настоящее. Образ, символ имеет большую ценность, чем фактическое, и на фактическое мы пробуем наложить свою идею, образец. Так мы создаем противоречие между тем, что есть, и тем, что должно быть. Что должно быть— это идея, фикция. Так появляется противоречие между фактическим и иллюзией — не в них, а в нас. Нам больше нравится иллюзия, чем фактическое. Идея более притягательна, более удовлетворяющая, и поэтому мы цепляемся за нее. Таким образом, иллюзия становится реальностью, а фактическое становится неправильным, и мы оказываемся в ловушке этого противоречия между так называемым неправильным и так называемым реальным.

Почему мы цепляемся за идею, преднамеренно или подсознательно, и отбрасываем фактическое? Идея, образ — они самоспроецированные, это форма самопоклонения, самоувековечивания и, следовательно, удовлетворения. Идея дает силу возвышаться, самоутверждаться, руководить, формировать, и в идее, которая самоспроецирована, никогда нет отрицания «я», распада «я». Так образец или идея обогащают «я». И это, как полагают, является любовью. Я люблю своего сына или своего мужа, и я хочу, чтобы он был этим или тем, я хочу, чтобы он был кем-то другим, чем он сейчас является.

Если нам нужно понять то, что есть, нужно отбросить образец или идею. Избавиться от идеи становится трудным только тогда, когда нет никакой необходимости в том, чтобы принять то, что есть. В нас существует противоречие между идеей и тем, что есть, потому что самоспроецированная идея приносит большее удовлетворение, чем то, что есть. Только когда то, что есть, фактическое, предстает перед нашим лицом, образец ломается. Поэтому вопрос не в том, как освободиться от идеи, а в том, как смело встретиться с фактическим. Это возможно только, когда есть понимание процесса удовлетворения через него, понимание движения собственного «я».

Мы все ищем самоудовлетворения, хотя различными способами: через деньги или власть, через детей или мужа, через страну или идею, через служение или принесение в жертву, через доминирование или подчинение. Но является ли это самоудовлетворением? Объект удовлетворения всегда самоспроецирован, выбран по собственному желанию, так что эта тяга к удовлетворению есть форма самоувековечивания. Или сознательно, или подсознательно, мы сами выбираем способы самоудовлетворения, это основывается на желании удовлетворения, которое должно быть постоянным. Так что поиск самоудовлетворения — это поиск постоянства желания. Желание является всегда кратковременным, оно не имеет никакого постоянного местонахождения. Оно может на какое-то время увековечить объект, за который оно цепляется, но у самого желания нет никакого постоянства. Мы инстинктивно знаем об этом, так что мы пытаемся сделать постоянной идею, веру, любой предмет или взаимоотношения. Но, поскольку это также невозможно, возникает необходимость создания переживающего как постоянной сущности, «я» отделенного и отличного от желания, думающего, отделенного и отличного от своих мыслей. Это разделение явно ложное, ведущее к иллюзии.

Поиск постоянства — постоянная мольба самоудовлетворения. Но «я» никогда невозможно удовлетворить, «я» является непостоянным, и то, в чем оно находит удовлетворение, также непостоянно. Продление себя — это распад, в нем нет никакого элемента преобразования, нет дыхания нового. «Я» должно закончиться для того, чтобы возникло новое. «Я» — это идея, образец, пучок воспоминаний, и каждое удовлетворение есть дальнейшее продолжение идеи, опыта. Опыт всегда принимает меры для собственного сохранения, так как переживающий вечно отделяется и дифференцирует себя от опыта. Поэтому всегда должна быть свобода от опыта, от желания испытать. Удовлетворение — это способ скрыть внутреннюю бедность, пустоту, а в удовлетворении присутствуют горе и боль.

Продолжение

Человек, сидящий напротив, начал с представления себя, так как он хотел задать несколько вопросов. Он сказал, что читал практически каждую серьезную книгу о смерти и будущей жизни, прочел книги древних времен, также современные. Он был чоОбщества, посетил много сеансов с участием именитых и уважаемых медиумов и видел много проявлений загробной жизни, которые никоим образом не были фальшивыми. Поскольку он глубоко изучал этот вопрос, несколько раз он и сам видел вещи метафизического характера. Но, конечно, добавил он, они могли бы быть порождены его собственным воображением, хотя, как считал он, они были реальными. Однако, несмотря на то, что он читал необычайно много, говорил со многим людям, которые были хорошо информированы, и видел бесспорные физические проявления тех, кто был мертв, он все еще неудовлетворен тем, что он понял суть вопроса. Он серьезно обсуждал проблему веры и неверия. У него были друзья среди тех, кто твердо верил в жизнь после смерти, а также среди тех, кто отрицал ее полностью и придерживался того, что жизнь заканчивалась после смерти физического тела. Хотя он и приобрел знания и значительный опыт в психологических вопросах, у него в голове оставался элемент сомнения, и, поскольку годы его шли, он хотел познать истину. Смерти он не боялся, но хотел знать правду о ней.

Поезд прибыл на станцию, и как раз мимо проезжала двухколесная повозка, запряженная лошадью. На повозке лежал человеческий труп, обернутый в грязную ткань и привязанный к двум длинным зеленым бамбуковым свежевырубленным шестам. Из какой-то деревни его везли к реке, чтобы сжечь там. Как только повозка двигалась по неровной дороге, тело под покрывалом сильно дергалось, и хуже всего, очевидно, приходилось голове. В повозке помимо извозчика был еще один пассажир, должно быть, близкий родственник, поскольку его глаза были красны от долгого рыдания. Было начало весны, и небо было нежно-голубое. Дети играли и кричали в грязи дороги. Смерть, должно быть, была обычным зрелищем, так как каждый продолжал делать то, чем он занимался. Даже следователь по установлению причины смерти не смотрел на повозку и ее ношу.

Вера определяет опыт, и тогда опыт подкрепляет веру. Во что вы верите, то и переживаете. Ум указывает и интерпретирует опыт, одобряет или отклоняет его. Сам ум — это результат опыта, и он может признать или испытать только то, что ему знакомо, что он знает, на любом уровне. Ум не может пережить то, что еще неизвестно. Ум и его отклик имеют большее значение, чем опыт, и полагаться на опыт как на средство понимания истины означает быть загнанным в клетку невежества и иллюзии. Желать пережить истину значит отрицать истину, поскольку желание обуславливает, а вера — это очередное прикрытие желания. Знание, вера, убеждения, выводы и опыт — это помехи для истины, они — та самая структура «я». «Я» не может быть, если нет накопленного результата опыта, а страх смерти — это страх не быть, не переживать. Если бы была уверенность, определенность переживаемого, не было бы никакого страха. Страх существует только во взаимоотношениях между известным и неизвестным. Известное вечно пытается охватывать неизвестное, но охватить оно может только уже известное. Неизвестное никогда не может быть пережито известным, нужно забыть пережитое, чтоб появилось неизвестное.

Желание пережить истину должно быть найдено и понято, но если есть какая-то причина для поиска, то истина не проявит себя. А может ли быть поиск без причины, сознательной или подсознательной? А с причиной бывает ли поиск? Если вы уже знаете то, что вы хотите, если вы сформулировали результат, тогда причина — это средство достижения того результата, который является самоспроецированным. Тогда поиск происходит ради потворствования, а не ради истины, и средство удовлетворения его будет выбрано. Пониманию того, что есть, не нужно никакой причины. Причины и средства мешают пониманию. Поиск, который является осознанием без необходимости выбора, проделывается не ради чего-то. Он проделывается, чтобы осознать стремление к цели и средства для ее достижения. Это осознание без необходимости выбора приводит к пониманию того, что есть.

Удивительно, насколько мы жаждем постоянства, продолжения. Это желание принимает многие формы, от самых грубых до самых тонких. С очевидными формами мы хорошо знакомы: имя, размер, характер и так далее. Но более тонкое стремление намного труднее раскрыть и понять. Идентичность таких понятий как идея, бытие, знание, становление, на любом уровне, трудно прочувствовать и обнаружить. Нам знакомо только продолжение, и никогда наоборот. Мы знаем продолжение опыта, памяти, событий, но нам неведомо то состояние, в котором нет продолжения. Мы называем это смертью, неизвестным, таинственным и так далее, и через обозначение этого мы надеемся так или иначе уловить это, что опять же является желанием продолжения.

Самосознание — это опыт, обозначение опыта и поэтому сохранение его, и этот процесс продолжается в различных глубинах мышления. Мы цепляемся за этот процесс самосознания, несмотря на его проходящие радости, его бесконечные противоречия, смущение и страдание. Это то, что мы знаем, это наше существование, продолжение самого нашего бытия, идеи, памяти, слова. Идея продолжается, вся или частично, та идея, которая составляет «я». Но разве это продолжение дарит свободу, единственно в которой возможно открытие и обновление?

Что имеет продолжение, никогда не сможет быть чем-то другим, чем оно есть, лишь незначительно видоизменяясь. Но эти изменения не придают тому новизну. Оно может накинуть другое покрывало, принять иную окраску, но это — все еще идея, память, слово. Такая часть продолжения — это не часть духовного, поскольку она все еще в пределах области мысли, памяти и времени. «Я» может переживать только свои собственные проекции, и через этот самоспроецированный опыт оно наделяет себя дальнейшим продолжением. Таким образом, пока существует продолжение, оно никогда не сможет переживать то, что находится вне его. Оно должно угаснуть, оно должно прекратить продолжать себя через идею, через память, через слово. Продолжение — это упадок, а жизнь есть только в смерти. Обновление появляется только с прекращением этого. Тогда возрождение — не продолжение, тогда смерть равна жизни, вместе они обновление от мгновения до мгновения. Это обновление и является творением.

Самозащита

Он был известным человеком, и у него имелась возможность вредить другим, что он, не колеблясь, и делал. Он был хитер и мелочен, лишен всякого великодушия и работал ради собственной выгоды. Он сказал, что он не был любителем обсуждать, но обстоятельства вынудили его прийти, и вот он здесь. Из всего сказанного им и не сказанного, что было совершенно ясно, что он был очень честолюбив и судил людей по себе. Он был безжалостен, когда это было выгодно, и нежен, когда он хотел чего-то. Он питал уважение к тем, кто выше него, относился к равным со снисходительной терпимостью, а тех, кто находился ниже его, он совершенно не признавал. Он даже ни разу не поглядел на шофера, который привез его. Деньги его сделали подозрительным, и у него было мало друзей. Он говорил о своих детях, как если бы они были игрушками для его развлечения, а оставаться в одиночестве он терпеть не мог, сказал он. Кто-то причинил ему ущерб, и он не мог принять ответные меры, потому что тот человек был вне его досягаемости. Поэтому он выместил это на тех, кого он мог достать. Он был неспособен понять, почему он был излишне груб, почему хотел делать больно тем, кого, как он сказал, любил. Пока он говорил, он медленно начинал таять и стал почти дружелюбен. Это было минутное дружелюбие, теплота которого немедленно испарилась бы, если этому что-то помешало бы или возник какой-нибудь вопрос об этом. Поскольку о этом ничего не спрашивали, он был раскрепощен и временно нежен.

Желание причинять ущерб и вредить другим, словом ли, жестом ли, или чем-нибудь другим, сильно в большинстве из нас. Оно обыденно и пугающе приятно. Само желание не быть обиженным кем-то приводит к желанию причинения вреда другим. Вредить другим — это способ защититься самому. Эта самозащита принимает специфические формы в зависимости от обстоятельств и тенденций. Как легко травмировать других, и какая чуткость необходима, чтобы не обидеть! Мы обижаем других, потому что нас самих обижают, и мы так изранены нашими собственными противоречиями и печалями. Чем больше мы внутри терзаемы, тем больше побуждение быть внешне агрессивным. Внутренняя неразбериха заставляет нас искать защиту снаружи, и чем больше каждый защищает себя, тем больше нападок на других.

Что это мы защищаем, что мы так тщательно охраняем? Конечно, это — идея о нас самих, на любом уровне. Если бы мы не охраняли идею, наш центр, не было бы «я» и «мое». Тогда мы были бы очень чувствительны, уязвимы из-за возможностей собственного бытия, сознательных, так же как и скрытых. Но поскольку большинство из нас не желает обнаружить процесс внутри своего «я», мы сопротивляемся любому вторжению в идею нас самих. Идея нас самих полностью поверхностна, но поскольку большинство из нас живет на поверхности, мы довольствуемся иллюзиями.

Желание причинить вред другому — это глубокий инстинкт. Мы накапливаем негодование, которое придает специфическую живучесть, чувство взаимодействия и жизни. А то, что накоплено, должен быть израсходовано через гнев, оскорбление, разрушительные действия, упрямство и через их противоположности. Именно это накопление негодования требует прощения, которое становится ненужным, если нет никакого накопления страданий.

Почему мы накапливаем в себе лесть и оскорбление, страдание и привязанность? Без этого накопления опытов и реакций на них нас нет, мы ничто, если у нас нет никакого имени, никакой привязанности, никакой веры. Этот страх быть ничем заставляет нас накапливать это. И именно этот самый страх, осознанный или подсознательный, несмотря на наши действия по сохранению всего этого, вызывает распад и разрушение нас. Если мы можем осознать суть этого страха, то именно эта суть освободит нас от него, а не наше целенаправленное намерение быть свободным.

Вы ничто. У вас может быть имя и титул, собственность и счет в банке, вы можете обладать властью и быть известным, но, несмотря на все эти гарантии безопасности, вы все равно ничто. Вы можете абсолютно не осознавать эту пустоту, это небытие, или вы можете просто не хотеть знать об этом, но это так, чтобы вы ни делали, чтобы избежать этого. Вы можете пробовать убежать от этого окольными путями, через личное или коллективное насилие, через индивидуальное или коллективное поклонение, через знание или развлечение. Но спите ли вы или бодрствуете, оно всегда присутствует. Вы можете смело встретиться с вашим отношением к этому небытию и боязнью его, только если без необходимости выбора осознаете свой побег от него. Вы не связаны с этим как отдельная, индивидуальная сущность, вы не наблюдатель, наблюдающий за этим, без вас нет ни думающего, ни наблюдателя этого. Вы и небытие едины. Вы и небытие — это единое явление, а не два отдельных процесса. Если вы как думающий боитесь этого и относитесь к этому как к чему-то противоположному и противопоставленному вам, то любое действие, которое вы можете предпринять по отношению к этому, должно неизбежно привести к иллюзии и, как следствие, к дальнейшему противоречию и страданию. Когда есть открытие, переживание этого небытия как себя, тогда страх, существующий только, когда думающий отделяет себя от собственных мыслей и таким образом пытающийся установить отношения с ними, полностью исчезает. Только тогда возможно молчание ума, и в этом спокойствии рождается истина.

Мой путь и твой путь

Он был ученым, говорил на многих языках, и был зависим от знаний, как кто-нибудь другой от выпивки. Он вечно цитировал высказывания других, чтобы поддержать свою собственную точку зрения. Ему нравилось заниматься наукой и искусством, и, когда он высказывал свое мнение, то это происходило с кивком головы и улыбкой, которые доводили таким образом до нашего сведения, что это было не просто его мнение, а истина последней инстанции. Он сказал, что проводил свои собственные опыты, которые были для него внушительными и убедительными. «У вас есть свой собственный опыт, но вы не сможете убедить меня, — он сказал. — Вы идете своим путем, а я — моим. К истине есть разные пути, и мы когда-нибудь все встретимся там». Он был дружественен в каком-то роде, но тверд. Для него, мастера, хотя не существующие, видимые гуру были реальностью, и для него было важным стать их учеником. Он с несколькими коллегами присуждал ученичество тем, кто желал принять этот путь и подчиниться их власти. Но он и его группа не принадлежали тем, кто с помощью спиритизма находил проводников среди мертвых. Чтобы найти таких мастеров, вы должны были служить, работать, жертвовать, повиноваться и практиковать некоторые добродетели, и, конечно, была необходима вера.

Полагаться на опыт как на средство для открытия того, что есть, означает быть пойманным в ловушку иллюзии. Желание и стремление определяют опыт, а зависеть от опыта как средства для понимания сути означает идти путем раздувания внутреннего «я». Опыт никогда не сможет освободить от печали, опыт — это не адекватный ответ на вызов жизни. Чтобы принять вызов адекватно, нужно обойти полную условностей память об опыте, а ответные реакции на удовольствия и боль должны быть глубоко осознаны. Опыт — это препятствие для истины, поскольку опыт обладает временем, это результат прошлого. А как может ум, являющийся результатом опыта, времени понимать не имеющее времени? Суть опыта не зависит от личных особенностей и фантазий, его суть воспринимается только, когда есть осознание без осуждения, оправдания или любой формы отождествления. Опыт не есть подход к сути. Нет никакого «вашего опыта» или «моего опыта», а лишь интеллектуальное понимание проблемы.

Без самопознания опыт порождает иллюзию. С самопознанием опыт, который является откликом на брошенный вызов, не оставляет совокупный остаток в виде памяти. Самопознание — это открытие от мгновения до мгновения проявлений «я», его намерений и стремлений, его мыслей и аппетитов. Никогда не может быть «вашего опыта» и «моего опыта». Сам термин «мой опыт» указывает на невежество и принятие иллюзии. Но многие из нас любят жить в иллюзии, потому что в ней есть огромное удовлетворение. Это личный рай, который стимулирует нас и дает чувство превосходства. Если я обладаю способностью, даром или хитростью, я становлюсь лидером, посредником, представителем той иллюзии, и поскольку большинстеются организация со своими особенностями и ритуалами, с клятвами и тайными собраниями. Иллюзия облечена в одежду согласно традиции, она придерживается рамок респектабельности, и, поскольку большинство из нас стремится к власти того или иного вида, устанавливается иерархический принцип: новичок и посвященный, ученик и мастер, и даже среди мастеров есть степени духовного роста. Большинство из нас любит использовать и быть использованным, а эта система предлагает выход, скрытый или явный.

Использовать означает быть используемым. Желание использовать других для ваших психологических потребностей способствует зависимости, а когда вы зависите, вы должны удерживать, обладать. И то, чем вы обладаете, обладает вами. Без зависимости, незаметной или явной, без обладания вещами, людьми и идеями вы пусты, незначимы. Вы хотите быть кое-чем, и, чтобы избежать терзающего страха быть ничем, вы принадлежите той или иной организации, той или иной идеологии, той церкви или тому храму, так что вас используют, и вы в свою очередь тоже используете. Эта иерархическая структура предлагает превосходную возможность для раздувания своего «я». Возможно, вы хотите всемирного равенства, но как может быть равенство, если вы стремитесь к духовным различиям? Возможно, смеетесь над светскими титулами, но когда вы признаете мастера, спасителя, гуру в царстве духов, разве вы не перенимаете светское отношение? Разве могут быть иерархические подразделения или степени в духовном росте, в понимании истины, в осознании бога? Любовь не признает никакого разделения. Или вы любите, или не любите, но не превращайте отсутствие любви в «долго и нудно тянущийся» процесс, цель которого любовь. Когда вы знаете, вы не любите, когда вы без расчета осознали тот факт, тогда есть возможность преобразования. Но усердно поддерживать это различие между мастером и учеником, между теми, кто достиг, и теми, кто нет, между спасителем и грешником, означает отрицать любовь. Эксплуататор, которого в свою очередь используют, находит удачное охотничье местечко в этой темноте и иллюзии.

Разделение между богом или реальностью и непосредственно вами создается вами же, умом, который цепляется за известное, за уверенность, за безопасность. Это разделение не может быть соединено. Нет такого ритуала, такой дисциплины, такой жертвы, которые смогут сделать это для вас. Нет такого спасителя, такого мастера, такого гуру, который сможет привести вас к реальному или разрушить это разделение. Разделение существует не между реальным и вами самими, оно находится непосредственно в вас, это — конфликт противопоставленных желаний. Желание создает свою собственную противоположность, и внутреннее преобразование — это не вопрос того, чтобы быть сосредоточенным на одном желании, но того, чтобы быть свободным от конфликта, порождаемого стремлением. Тяга к чему-либо на любом уровне бытия порождает последующее противоречие, и от этого мы пробуем убежать любым возможным способом, что только увеличивает конфликт как внутри, так и вне нас. Этот конфликт никто другой, пусть даже великий, не разрешит, он не исчезнет благодаря какому-то волшебству или ритуалу. Вас могут погрузить в приятный сон, но при пробуждении проблема все еще останется. Но большинство из нас не хочет пробуждаться, и поэтому мы живем в иллюзии. С исчезновением противоречия появляется спокойствие, и лишь тогда может возникнуть действительность. Мастера, спасители и гуру незначимы, но что является значимым — это понимание нарастающего противоречия желания, и это понимание приходит только через самопознание и постоянное понимание движений «я».

Самосознание — это трудно, и так как большинство из нас предпочитает легкий, иллюзорный путь, мы создаем власть, которая дает модель и образец нашей жизни. Эта власть может быть коллективной, может быть государством, или это может быть личность, мастер, спаситель, гуру. Власть любого типа ослепляет, она приводит к бездумности, а поскольку большинство из нас находит, что быть вдумчивым означает испытывать боль, мы передаем себя в руки власти.

Власть порождает силу, а сила всегда становится централизованной и поэтому крайне извращенной. Она развращает не только наделенного силой, но также и того, кто следует за ним. Власть знания и опыта извращающая, наделен ли ею мастер, его представитель или священник. Это ваша собственная жизнь, этот кажущийся бесконечным конфликт — вот что является существенным, а не образец для подражания или лидер. Власть мастера и священника уводит вас прочь от основной проблемы, которой является конфликт внутри вас. Страдание никогда не может быть понято и исчезнуть благодаря поиску определенного образа жизни. Такой поиск — это простое предотвращение страдания путем наложения образца, который является спасением, и то, чего так избегают, вызывает только нагноение, приносящее больше бедствий и боли. Понимание себя, как бы ни было оно болезненным или временно радостным, является началом мудрости.

Нет пути к мудрости. Если есть путь, то мудрость сформулирована, она уже в воображении, это уже известное. Может ли мудрость быть известной или искусственно культивированной? Разве это то, что можно изучить, накопить с опытом? Если это так, то она становится простым знанием, чем-то известным из опыта и книг. Опыт и знание — это непрерывная цепь ответов, и поэтому они никогда не смогут постичь новое, свежее, не искусственно созданное. Опыт и знание, будучи непрерывными, постоянно ограничивают. Мудрость есть понимание того, что есть от мгновения до мгновения без накопления опыта и знания. То, что накоплено, не дает свободу понять, а без свободы нет никакого открытия. А именно это бесконечное открытие способствует мудрости. Мудрость вечно другая, вечно новая, и нет никакого способа собрать ее. Способ постичь ее уничтожает новоявленность, новизну, спонтанное открытие.

Множество путей к одной реальности — это изобретение нетерпимого ума, они есть результат ума, который искусственно взращивает терпимость. «Я следую моим путем, а вы следуете вашим, но давайте будем друзьями, и мы в конечном счете встретимся». Встретимся ли мы, если вы идете на север, а я на юг? Можем ли мы быть в дружеских отношениях, если у вас имеется набор одних верований, а у меня других, если я серийный убийца, а вы являетесь сторонником мира? Быть дружественным подразумевает взаимоотношения в деле, в мыслях. А разве есть ли какие-нибудь взаимоотношения между человеком, который ненавидит, и человеком, который любит? Есть ли какие-нибудь отношения между человеком, пребывающим в иллюзии, и тем, кто свободен? Свободный человек может пробовать установить некоторые отношения с тем, кто в неволе, но тот, кто пребывает в иллюзии, не может иметь никаких отношений с человеком, который на свободе.

Отделенные, цепляясь за отделенность, пробуют установить взаимоотношения с остальными, которые также замкнуты в себе. Но такие попытки неизменно увеличивают противоречие и боль. Чтобы избежать этой боли, умные люди изобретают терпимость, каждый присматривает за его собственным забором самоограждения и старается быть добрым и щедрым. Терпимость исходит от ума, не от сердца. Вы говорите о терпимости, когда вы любите? Но когда сердце пусто, тогда ум заполняет его своими хитрыми приспособлениями и страхами. Где есть терпимость, там нет никакой общности.

Нет никакого пути к истине. Истина должна быть обнаружена, но никакой формулы для ее открытия нет. То, что имеет формулу, это не истина. Вы должны отправиться в путь по морю, не отмеченному на карте, а это не отмеченное на карте море и есть вы сами. Вы должны отправиться в путь, чтобы обнаружить себя, а не соответствовать какому-либо плану или образцу, ибо тогда никакого открытия не будет. Открытие приносит радость, не вспоминаемую, сравнивающую радость, а радость, которая является вечно новой. Самопознание — это начало мудрости, в спокойствии и тишине которого существует неизмеримое.

Осознание

Было видно огромные облака, похожие на вздымающиеся белые волны, а небо было безмятежным и голубым. Много сотен футов ниже того места, где мы стояли, был синий залив в форме изгиба, а вдалеке был материк. Это был прекрасный вечер, спокойный и свободный, а на горизонте из парохода валил дым. Апельсиновые рощи протянулись к подножию горы, и их аромат наполнил воздух. Вечер становился синим, как это всегда и происходило, и сам воздух стал синим, а белые дома потеряли свою яркость в этом нежном цвете. Синева моря, казалось, пролилась и покрыла землю, и горы в вышине были тоже прозрачно синими. Это был очаровывающий вид. Стояла полнейшая тишина. Хотя были некоторые вечерние звуки, они были в пределах этой тишины, они были частью этой тишины, как и мы. Эта тишина делала все новым, смывая столетия нищеты и боли из сердец предметов. Глаза прозрели, и ум принадлежал той тишине. Заревел осел, и эхо заполнило долину, а тишина вобрала в себя и это. Конец дня был смертью всех прошедших дней, и в этой смерти было возрождение без печали прошлого. В необъятности тишины жизнь была новой.

В комнате ожидал человек, желая обсудить некоторые вещи. Он был странно напряжен, но сидел спокойно. Он был, очевидно, городским жителем, и из-за его шикарной одежды он казался довольно неуместным в этой маленькой деревушке и в этой комнате. Он говорил о своей деятельности, трудностях его профессии, тривиальности семейной жизни и важности его желаний. Со всеми этими проблемами он справлялся так же легко, как любой другой. Но что действительно беспокоило его, это были его сексуальные аппетиты. Он был женат и имел детей, но у него был еще кто-то на стороне. Его сексуальная озабоченность стала очень серьезной проблемой для него и почти сводила его с ума. Он разговаривал с некоторыми докторами и аналитиками, но проблема все еще существовала, а ему нужно было, так или иначе, добраться до ее сути.

Как жаждем мы решить наши проблемы! Как настойчиво мы ищем ответ, выход, средство! Мы никогда не размышляем над самой проблемой, но с волнением и беспокойством нащупываем ответ, который неизменно самоспроецирован. Хотя проблема создана нами же, мы пробуем найти ответ на нее где-то вне. Искать ответ — означает избегать проблемы, что и хотят сделать большинство из нас. Тогда только ответ становится существенным, а не проблема. Решение не приходит отдельно от проблемы, ответ находится в проблеме, а не далеко от нее. Если ответ отделен от главной сути проблемы, то мы создаем другие проблемы: проблема, как понять ответ, как выяснить его, как претворить его в жизнь и так далее. Поскольку поиск ответа означает побег от проблемы, мы запутываемся в идеалах, убеждениях, переживаниях, которые являются самопроецированными. Мы поклоняемся этим самодельным идолам и поэтому все более смущаемся и утомляемся. Найти выход сравнительно легко. Но понимать проблему трудно, это требует совершенно другого подхода, подхода, в котором нет никакого скрытого желания ответа.

Свобода от желания найти ответ важна для понимания проблемы. Эта свобода дает спонтанность полного внимания. Ум не отвлечен никакими вторичными вопросами. Пока существует конфликт или противостояние проблеме, не может быть никакого понимания, поскольку этот конфликт — отвлечение от проблемы. Понимание существует только тогда, когда есть общность, а общность невозможна, пока есть сопротивление или раздор, страх или слепое принятие. Нужно найти правильное отношение к проблеме, что является началом понимания. Но как возникнет правильное отношение к проблеме, когда вы только заинтересованы в избавлении от нее, что означает найти ей решение? Правильное отношение означает общность с ней, а общность не может существовать, если есть активное или пассивное сопротивление. Подход к проблеме более важен, чем сама проблема. Подход определяет проблему, результат. Цель и средства для ее достижения неотделимы от подхода. Подход определяет судьбу проблемы. Как вы расцениваете проблему — вот что самое важное, потому что ваше отношение и предубеждения, ваши опасения и надежды отразятся на ней. Осознание без необходимости выбора способа вашего подхода даст правильное отношение к проблеме. Проблема создана вами самими, так что ответ должен быть в вас. Вы и проблема едины, а не два отдельных процесса. Вы есть проблема.

Действия «я» являются пугающе монотонными. «Я» — это скука. Оно бессмысленно, бесполезно и внутренне изнуряет вас. Его противоречивые желания, его надежды, расстройства, его реальности и иллюзии приводят в восторг, но все же они пусты. Его действия приводят к его собственной усталости. «Я» вечно поднимается и вечно падает, вечно преследует и вечно расстраивается, вечно приобретает и вечно теряет, и из этого утомляющего бессмысленного круговорота оно вечно пробует убежать. Оно убегает через внешнюю деятельность или через удовлетворение иллюзий, через алкоголь, секс, радио, книги, знания, развлечения и так далее. Его способность порождать иллюзию всеобъемлющая и всеохватывающая, а эти иллюзии являются самодельными, самоспроектированными. Они — это идеал, идолопоклонническая концепция мастеров и спасителей, это будущее в виде способа самовозвеличивания и так далее. В попытке убежать от своей собственной монотонности «я» гонится за внутренними и внешними ощущениями и возбуждениями. Они заменяют для «я» самораскрытие, в этих заменах «я» надеется забыться. Ему это часто удается, но успех только усиливает его собственную истощенность. Оно гонится за одной заменой, затем за другой, а каждая из них создает свои собственные проблемы, свои собственные конфликты и боль.

И внутри, и снаружи мы ищем самозабвения. Некоторые прибегают к религии, другие к работе и деятельности. Но нет никакого способа забыть о «я». Внутренний или внешний шум может заглушить «я», но оно скоро вновь даст о себе знать в иной форме, под другим обликом, так как то, что подавляется, должно вырваться наружу. Самозабвение через алкоголь или секс, через поклонение или знание поощряет зависимость, и то, от чего вы зависите, создает проблему. Если ради облегчения, ради самозабвения, ради счастья, вы попадаете в зависимость от выпивки или от мастера, то они становятся вашей проблемой. Зависимость порождает собственничество, зависть, страх, а затем страх и его преодоление становится вашей проблемой, беспокоящей вас. В поисках счастья мы создаем проблемы и сами же в них попадаем. Мы находим некоторое счастье в самозабвении с помощью секса, и поэтому мы используем его как средство достижения того, чего мы желаем. Счастье через что-то должно обязательно породить конфликт, поскольку тогда средство значительно существеннее и важнее, чем само счастье. Если я получаю счастье через красоту этого стула, то стул становится очень значимым для меня, и я должен охранять его от других. В этой борьбе само счастье, которое я когда-то обнаружил в красоте стула, совершенно забыто, потеряно, и я остаюсь со стулом. Сам по себе стул имеет небольшую ценность, но я придал ему необычайную ценность, поскольку он это средство к моему счастью. Таким образом, средство становится заменой счастья.

Когда средство для моего счастья — это живой человек, тогда конфликт и замешательство, антагонизм и боль намного острее. Если взаимоотношения базируются только на простом использовании, какими же будут эти взаимоотношения, ну кроме самых поверхностных между пользователем и используемым? Если я использую вас ради моего счастья, разве я связан с вами? Взаимоотношение подразумевает общность с другим на различных уровнях. А разве есть общность с другим, когда он это только лишь инструмент, средство для моего счастья? В таком использовании другого, не ищу ли я на самом деле самоизоляции, в которой, как я думаю, я буду счастлив? Эту самоизоляцию я называю взаимоотношениями. Но фактически в этом процессе нет никакой общности. Общность может существовать только там, где нет никакого страха, а страх и боль терзают тогда, когда есть использование и, следовательно, зависимость. Поскольку ничто не может жить в изоляции, попытки ума изолировать себя приводят к его собственному расстройству и страданию. Чтобы избежать этого чувства ущербности, мы ищем законченность в идеях, в людях, в вещах, и так в поиске замен мы снова возвращаемся туда, откуда мы начали.

Проблемы будут всегда существовать там, где действия «я» являются доминирующими. Необходима постоянная бдительность, чтобы осознавать, которые из них являются и которые не являются деятельностью «я». Эта бдительность — не принудительное внимание, а всеобъемлющее понимание, которое не является результатом выбора. Принудительное внимание придает силу «я», оно становится заменой и зависимостью. Осознание, с другой стороны, не вызвано самопринуждением, оно не результат практики. Это понимание полностью всей сути проблемы, скрытой, так же как и поверхностной. Поверхностное должно быть понято для того, чтобы скрытое проявило себя. Скрытое не может выявиться, если поверхностный ум не утихает. Этот целостный процесс не понять на словах, и опыт здесь не поможет. Словесный поток указывает на тупость ума, а опыт, будучи накоплением, приводит к повторяемости. Осознание — это не вопрос решительности, поскольку целенаправленное побуждение есть сопротивление, которое имеет тенденцию к исключительности. Осознание — это тихое и непреднамеренное наблюдение того, что есть. При таком осознании проблема разворачивает себя, и таким образом она полностью и всецело становится понятной.

Проблему никогда не решить на ее собственном уровне. Будучи комплексной, она должна быть понята в своем всецелом процессе. Попытка решить проблему только лишь на одном уровне, физическом или психологическом, приведет к дальнейшему противоречию и путанице. Для решения проблемы необходимо такое осознание, такая пассивная наблюдательность, которая раскрывает полностью ее процесс.

Любовь — это не ощущение. Ощущения порождают мысль через слова и символы. Ощущения и мысли занимают место любви, они становятся заменой любви. Ощущения принадлежат уму, так же как и сексуальные аппетиты. Ум порождает аппетит, страсть через воспоминание, из которого оно получает удовлетворяющие ощущения. Ум состоит из различных и противоречивых интересов или желаний с их особыми ощущениями. Они сталкиваются, когда то или иное начинает преобладать, таким образом создавая проблему. Ощущения бывают как приятными, так и неприятными, но ум придерживается приятных, таким образом становясь их рабом. Такая неволя превращается в проблему, потому что ум это хранилище противоречащих ощущений. Избегание болезненного — это также неволя, с ее собственными иллюзиями и проблемами. Ум — это создатель проблем, и поэтому он не может решить их. Любовь не принадлежит уму, но когда ум берет верх, появляется ощущение, которое он тогда называет любовью. Именно об этой любви, идущей от ума, можно думать, ее можно приукрасить и опознать. Ум может вспоминать или ожидать радостных ощущений, и этот процесс есть аппетит, независимо от того, на каком уровне это происходит. В пределах области ума не может быть любви. Ум — это территория страха и расчета, зависти и властвования, сравнения и отрицания, а не любви. Ревность, подобно гордости, исходит от ума, но это — не любовь. Любовь и мыслительные процессы не могут быть объединены, не могут стать единым. Когда преобладают ощущения, для любви не остается никакого места, потому что находящееся в уме заполняет сердце. Таким образом, любовь становится неизвестным, которое преследуют и которому поклоняются. Из нее делают идеал, чтобы использовать и верить, а идеалы всегда самоспроецированны. Поэтому ум полностью берет верх, а любовь становится словом, ощущением. Тогда любовь становится сравнительной: «я люблю больше, а ты любишь меньше». Но любовь — это ни личное, ни безличное, любовь — это состояние бытия, в котором ощущение, как и мысль, полностью отсутствуют.

Одиночество

У нее недавно умер сын, и она сказала, что не знает, что ей делать теперь. У нее появилось так много свободного времени, ей было так скучно, тоскливо и печально, что она была готова умереть. Она воспитала его с любовью и заботой. Он ходил в одну из лучших школ и колледжей. Она не баловала его, хотя он имел все необходимое. Она вложила в него всю свою веру и надежду и отдала ему всю свою любовь. У нее не было больше никого, кому она могла ее дать, поскольку она давно развелась со своим мужем. Ее сын умер из-за неправильного диагноза и операции, хотя, добавила она, улыбаясь, доктора сказали, что операция прошла «успешно». Теперь она осталась одна, и жизнь казалась такой тщетной и бессмысленной. Она рыдала, когда он умер, пока не осталось больше слез, а лишь только тоскливая и томящая пустота. У нее были такие планы относительно их обоих, а теперь она была совершенно в растерянности.

С моря дул бриз, прохладный и свежий, и под деревом было спокойствие. Горы играли яркими красками, и синие сойки казались очень шумными. Брела корова, а за ней ее теленок, а белка носилась по дереву, издавая дикие звуки. Она сидела на ветке и трещала, и это трещание продолжалось в течение долгого времени, а ее хвост подпрыгивал то вверх, то вниз. У нее были такие искрящиеся яркие глаза и острые когти. Ящерица выползла погреться на солнышке и поймала муху. Вершины деревьев мягко колебались, а усохшее дерево на фоне неба смотрелось прямо и красиво. Оно побелело от солнца. Рядом с ним было еще одно мертвое дерево, потемневшее и искореженное, недавно сгнившее. Несколько тучек покоились на далеких горах.

Какая странная штука одиночество, и как оно пугает! Мы никогда не позволяем себе слишком близко приближаться к нему. И если случайно так случается, мы быстро убегаем от него. Мы сделаем все, что угодно, лишь бы избежать одиночества, чтобы спрятаться от него. Наша сознательная и подсознательная забота, кажется, состоит в том, чтобы избежать или преодолеть его.