Союз звезды со свастикой: Встречная агрессия

В крайнем случае считаем возможным при восстановлении дипломатических отношений умолчать о спорных вопросах [спорных вопросах]».

(9 июня 1934 года Чехословакия и Румыния признали Советский Союз.)

Постановление Политбюро от 10 июня 1934 г., аутентифицированное посредством анализа содержания:

«Политбюро ВКП (б) было также известно, что тем не менее самый акт признания [Малой Антантой — Чехословакией, Румынией и Югославией] задерживался из-за наличия спорных вопросов [спорных вопросов] между СССР и Малой Антантой, или — точнее — между СССР и Румынией в связи с вопросом о Бессарабии»[314].

Постановление от 10 июня 1934 г. предоставляет полную картину вопроса, а протокольное постановление содержит инструкции, логически следующие из него — так действует это иерархическое распределение информации.

Второе соответствие

Предмет, о котором идет речь во втором, третьем и четвертом соответствиях — попытка Советов заключить тройственное соглашение с Францией и Германией, гарантирующее позиции регионального Пакта. Эти три нации должны были сформировать основу Пакта.

Постановление Политбюро из советского архива (Протокол № 10, 14 июля 1934 г.):

14 июля 1934 года Политбюро постановило: «Согласиться на подписание тройственного соглашения [соглашения] с Францией и Германией, гарантирующего восточный региональный пакт»[315]. То, что Политбюро активно стремилось к заключению этого соглашения, хорошо известно из источников, не имеющих отношения к постановлениям. Поэтому слово «согласиться» неадекватно отражает тот факт, что Политбюро просто жаждало заключить этот Пакт.

Постановление Политбюро от 13 ноября 1934 г., аутентифицированное посредством анализа содержания:

«…со своей стороны, [советское правительство] должно употребить все усилия на согласование [согласование] внешнеполитических интересов Франции, Германии и Сов. Союза, поскольку дело касается Европы…»

Третье соответствие

Постановление Политбюро от 4 мая 1935 г., аутентифицированное посредством анализа содержания:

«…Политбюро ВКП (б) не утрачивает надежды на то, что окруженная со всех сторон и изолированная Германия окажется в конце концов вынужденной изменить свою позицию в отношении восточного пакта, чем создастся почва для широкого франко-германо-советского соглашения [для широкого франко-германо-советского соглашения], при наличии которого Польше волей-неволей придется играть второстепенную роль».

Четвертое соответствие

Постановление Политбюро от 12 мая 1935 г., аутентифицированное посредством анализа содержания:

«…Политбюро ВКП (б) считает совершенно необходимым, чтобы советская дипломатия постепенно взяла на себя инициативу в целях привлечении Германии к участию в восточном пакте, имея в виду то обстоятельство, что с точки зрения интересов Советского Союза, возможности советско-франко-германского соглашения [соглашения] неизмеримо предпочтительнее, чем путь советско-франко-польского сближения».

Стремление Советов к созданию Восточного пакта было длительным и сложным начинанием, которое продолжалось на протяжении 1934-35 гг., поэтому неудивительно, что такие совпадения возникали именно в этот период времени. В этом пакте Политбюро продолжало искать решение, чтобы сдержать агрессию гитлеровской Германии.

Пятое соответствие

Постановление Политбюро из советского архива (Протокол № 16, 2 ноября 1934 г.):

Предмет, о котором идет речь в пятом, шестом и седьмом соответствиях, это стремление Политбюро завершить заключение Восточного пакта с участием или без участия отдельных стран, и отказ допустить легализацию перевооружения Германии. В случае если Франция уступит требованиям Германии, Политбюро настоятельно рекомендует, чтобы Франция настояла на вступлении Германии в Восточный пакт о взаимопомощи.

Слушали:

п. 47. Вопросы НКИД

Б. Об отношениях с Францией.

Постановили:

а) Признать возможным заключение Восточного пакта [Восточного пакта] и без участия Германии и Польши, в случае согласия на это Франции и Чехословакии [и без участия Германии и Польши, в случае согласия на это Франции и Чехословакии] или одной Франции.

Курсив в квадратных скобках здесь обозначает совпадающие слова.

б) Не делать никаких предложений о легализации вооружений Германии по нашей инициативе. В случае обнаружения со стороны Франции готовности согласиться на требования Германии о такой легализации, предлагать Франции настаивать на участии Германии в Восточном пакте о взаимной помощи [Восточном пакте о взаимной помощи][316].

Постановление Политбюро от 18 ноября 1934 г., аутентифицированное посредством анализа содержания:

«…Политбюро ВКП (б) подтверждает настоящим свои прежние постановления о желательности скорейшего заключения восточноевропейского пакта безопасности и взаимопомощи [восточноевропейского пакта безопасности и взаимопомощи] с участием или без участия в нем Германии и Польши […без участия в нем Германии и Польши…] и предлагает тов. Литвинову настаивать перед руководителями французской внешней политики на принятии последними немедленного решения».

Шестое соответствие

Постановление Политбюро от 3 декабря 1934 г., аутентифицированное посредством анализа содержания:

«…Политбюро ВКП (б) с особенным удовлетворением констатирует, что французское правительство окончательно отказалось от каких-либо комбинаций, которые развязали бы руки Германии в Центральной, а затем и в Восточной Европе, принимая на себя в отношении Советского Союза официальное обязательство поддерживать в полной мере план восточноевропейского пакта безопасности и взаимопомощи [восточноевропейского пакта безопасности и взаимопомощи] и привести его в исполнение даже в случае отказа Германии и Польши [даже в случае отказа Германии и Польши] к нему присоединяться».

Заметим, что совпадающие слова встречаются в разных комбинациях в протокольном постановлении от 2 ноября 1934 г. и в постановлении Политбюро от 18 ноября 1934 г. Слово «взаимопомощь» в постановлениях высокого уровня пишется в одно слово, а в протокольном постановлении, приведенном выше — в два слова. Интересно, что постановления высокого уровня употребляют термины в том виде, в котором они впоследствии появятся в советских словарях и энциклопедиях.

Седьмое соответствие

Постановление Политбюро от 14 января 1935 г., аутентифицированное посредством анализа содержания:

В этом постановлении содержатся совпадения с пунктом «б» протокола № 16 от 2 ноября 1934 г. Звучит оно следующим образом:

«Принимая во внимание настоящие тенденции британской и итальянской политики в отношении Германии и учитывая наличие предпосылок к советско-германскому сближению, Политбюро ВКП (б) считает целесообразным рекомендовать руководству НКИД содействовать всемерно со своей стороны согласию французского правительства на удовлетворение и действительное проведение в жизнь германского требования о равноправии при условии участия Германии в системе международных гарантий безопасности».

Содержание в точности воспроизводит пункт «б» протокольного постановления от 2 ноября 1934 г., приведенный в пятом соответствии именно для этой цели. Как видно отсюда, борьба за сдерживание Германии некоторым образом продолжалась.

Совпадения, найденные в официальных документах сталинского времени

Не менее, чем соответствия с протокольными постановлениями Политбюро, важны совпадения, которые были найдены в официальных документах соответствующих периодов правления Сталина. Рассмотрим постановление Политбюро от 24 мая 1934 г., основанное на докладе Сталина, и проследим за тем, как Сталин употребляет слово «пересмотр». Доклад Сталина Политбюро назывался «О пересмотре основных предпосылок генеральной линии ВКП (б)». Этот доклад напрямую ведет к VII всемирному конгрессу Коминтерна, который прошел в Москве с 25 июля по 25 августа 1935 г.

На заседаниях VII всемирного конгресса Коммунистического Интернационала была высказана официальная поддержка Французскому Народному Фронту, который сформировался в процессе развития Объединенного Фронта коммунистов и социалистов. Создание обоих этих объединений — Народного Фронта и Объединенного Фронта — было начато постановлением Политбюро от 24 мая 1934 г., на основе секретного доклада Сталина, и было естественным итогом той ситуации, в которой оказалось Политбюро. Основными чертами этого постановления были следующие:

Изменившаяся ситуация в мире заставила руководство Партии пересмотреть генеральную линию ВКП (б) и предпринять тактическое отступление. Эти идеи отозвались в тезисах заключительной речи Георгия Димитрова на VII конгрессе Коминтерна (в то время Димитров был Генеральным секретарем Коминтерна). Он заметил: «Чтобы соответствовать требованиям изменившейся ситуации в мире, наш конгресс пересмотрел тактическую линию Коммунистического Интернационала»[317]. Поскольку партийное руководство ВКП (б) контролировало Коминтерн, слова «наш конгресс» вполне можно приравнять по значению к словам «руководство Партии», а «тактическую линию Коммунистического Интернационала» к «генеральной линии ВКП (б)». Эти замены приведут к следующему высказыванию: «Чтобы соответствовать требованиям изменившейся ситуации в мире, руководство Партии пересмотрело генеральную линию ВКП (б)».

Очевидно, что постановление 24 мая определило как план действия, который должен был быть принят Коминтерном (в заключительной речи Димитрова), так и сами слова, в которых этот план был сформулирован. VII конгресс Коминтерна, естественно, не мог допустить никаких отступлений от коммунистических принципов.

Слово «пересмотр», как мы увидим, было словом, которое партийные чиновники выбрали для обсуждения очень важных и чрезвычайно деликатных вопросов, связанных с отклонением от марксистско-ленинской идеологии. Это слово возникает в ситуациях, которые идеологически связаны с докладом 24 мая, оно встречается как до, так и после мая 1934 г. Яркий тому пример — защита Сталиным в 1926 г. своей теории социализма в одной стране — теории, которая является идеологическим предшественником доклада 24 мая. В этом докладе Сталин заявляет, что он «пересмотрел» марксизм[318]. В обсуждении смены тактики Коминтерна в июне — августе 1934-го, когда высшим руководством Коминтерна выковывались первые звенья Объединенного Фронта, идеологического детища доклада 24 мая, самым употребляемым словом было слово «пересмотр». На коминтерновском конгрессе по Народному Фронту, следующем этапе идеологической эволюции доклада 24 мая, генеральный секретарь Коминтерна заявил 25 августа 1935 г., что: «наш конгресс пересмотрел тактическую линию Коммунистического Интернационала».

В своем докладе Политбюро 24 мая 1934 г. Сталин мог выбрать по меньшей мере восемь слов вместо слова «пересмотр»: (1) «изменение»; (2) «исправление»; (3) «переделка»; (4) «перемена»; (5) «переоценка»; (6) «перестройка»; (7) «поправка»; (8) «уточнение».

Тот факт, что Сталин выбрал именно это слово для секретного доклада, слово, используемое в серьезных дискуссиях о марксизме-ленинизме, показывает, как словарное совпадение помогает обнаружить источник.

Набор из 242 постановлений Политбюро на английском языке в переводе Ловенталя и МакДауэлл готовится к публикации в виде книги. В настоящее время эти постановления доступны в Гуверовском институте, в старом переводе Ловенталя.

Некоторые западные комментаторы не торопятся признать факт существования документов, относящихся к политике Сталина, которые были похищены из Кремля. Тем не менее советская система безопасности не была совершенной и не могла предотвратить потери некоторых самых важных секретов Советского Союза, несмотря на поразительные успехи НКВД в разведывательной деятельности. Что же касается данных 242 постановлений, то представляется вероятным, что они сыграли значительную роль в решении Гитлера напасть на Советский Союз.

Ричард Ч. Раак[319]

«Куда идет Польша?» — на свой вопрос Сталин ответил делом

Совместным с Гитлером нападением на Польшу в сентябре 1939-го Сталин ввел в действие давно подготовленный план. Одной из его целей было вернуть Советский Союз в границы царской России; другой — направить Красную армию на Запад через всю Европу. У него была и третья цель, связанная со второй, для достижения которой нужно было заставить германского фюрера, готового рисковать и обманывать самого себя, начать общеевропейскую войну. Но у Польши были западные союзники, Великобритания и Франция, связавшие себя договором пойти войной на Германию, если та будет угрожать независимости Польши.

Сталин ожидал, что европейская война, спровоцированная нападением Гитлера на Польшу, приведет к общественному и экономическому хаосу и к росту политического недовольства в воюющих странах — от Польши и до Ла-Манша. Местные коммунисты с помощью наступающих на запад советских армий используют беспорядки в тылу по всему континенту, чтобы звонить в поминальный колокол по «империализму» и капитализму[320]. Полякам также было поручено установить «правительство рабочих и крестьян» советского типа, а существующее польское правительство обозвали, и не в первый раз, «фашистским». Так Сталин заранее представил Польшу в качестве модели для революций, которые кремлевский хозяин надеялся увидеть осуществленными по всему континенту[321].

Гитлер отважился послать вермахт на Польшу в первый день сентября 1939 г. после того, как заранее тайно договорился со Сталиным, что тот нападет на Польшу с востока. Требовались удары обеих вторгающихся армий, чтобы быстро и полностью уничтожить польское сопротивление. Война к востоку от Германии должна была быть закончена прежде, чем западные союзники Польши смогут собрать превосходящие силы, необходимые для нападения на Германию с запада (чего на деле ни одна из держав не сделала). Польское сопротивление прекратилось через месяц с небольшим, временно отодвинув для Германии кошмар еще одной войны на два фронта. Во время секретных переговоров в Москве 23 и 24 августа 1939 г. нацистский и советский диктаторы согласились поделить Польшу после ее завоевания.

22 августа 1939 г., за день до отъезда нацистского министра иностранных дел Риббентропа в советскую столицу для переговоров об окончательных условиях пакта между двумя диктаторами, сделавшего возможным двойное вторжение в Польшу, Гитлер хвастался перед своими генералами: «Теперь Польша у меня в руках»[322]. Сталин, смертельный враг Польши после поражения Советской России в польско-русской войне 1920 г., мог бы сказать то же — и с таким же наслаждением.

Кремлевский вождь долго мечтал об очередном разделе Польши. За несколько месяцев до серьезного начала переговоров о заключении нацистско-советского пакта от 23 августа 1939 г. Сталин и группа авторов нового советского партийного катехизиса, «Краткого курса истории ВКП (б)», стремились направить интересы Германии на Польшу. Небольшой намек на возможное германское нападение на Польшу появился в тексте «Краткого курса», который «Правда» публиковала с продолжениями как раз перед Мюнхенской конференцией в конце сентября 1938 г.[323]

Это были не первые слова Сталина на эту тему. Советский заместитель комиссара иностранных дел Владимир П. Потемкин прогнозировал предстоящий раздел Польши между Германией и Советским Союзом в статье, опубликованной несколькими месяцами ранее, в апреле 1938 г. Статья Потемкина, названная «Куда идет Польша?», была опубликована ведущим советским теоретическим журналом «Большевик»[324]. Очевидно, что Сталин, начальник Потемкина, поручил ему опубликовать военный замысел Сталина по поводу Польши — и для чего, если не для того, чтобы старательные аналитики германского посольства в Москве заметили это предсказание?[325] Частью работы германских дипломатов, как и многих из персонала других посольств в советской столице, было сообщать домой и официальные советские мнения, и намеки на внешнюю и внутреннюю политику, опубликованные в московской прессе. Оба задания требовали бесконечного терпения и усилий, чтобы понять нюансы «советского новояза», на котором нередко были выражены кремлевские откровения.

В статье замнаркома Потемкина в «Большевике» был следующий наставительный прогноз: «Гитлер хочет спустить Польшу против Советского Союза. Думает ли он, что хвастливые польские паны выйдут победителями из столкновения с колоссом? Разумеется, нет. Он желает лишь, чтобы они расчистили для Германии дорогу. Пусть польские войска будут разгромлены. Пусть даже снова, как в 1920 году, задрожит польская земля под копытами советской конницы. Фашистские поджигатели войны рассчитывают воспользоваться этим, чтобы двинуть и свои полки на польскую территорию[326]. Гитлеру нужно, чтобы Польша была стерта в прах между двумя жерновами. Он хочет, чтобы Польша больше не существовала. Он пытается вновь привести эту страну к тому, что уже постигло ее в конце XVIII века. Гитлер готовит Польше четвертый раздел. Пусть повторяется история. Пусть новый Костюшко, бросив в отчаянии саблю, воскликнет: «Конец Польше!» — как было когда-то при Мацеевицах»[327].

Затем Потемкин цитирует первого советского диктатора Ленина, выступившего с речью 1 марта 1920 г., незадолго до того, как он отправил Красную армию на запад к Варшаве и далее к германской границе. Заявляя, что он предложил полякам мир, Ленин пообещал присутствующим: «Но если Польша отвечает на наше мирное предложение молчанием, если она продолжает давать свободу французскому империализму, который натравливает ее на войну против России, если в Польшу каждый день отбывают новые поезда с военным снаряжением, если они нам грозят, что пойдут войной на Россию, то мы говорим: «Попробуйте! Вы получите такой урок, что не забудете его никогда».

Потемкин продолжил: «То, что сделал с Польшей в 1920 году французский империализм, пытается повторить ныне гитлеровская Германия… Может ли она [Польша] избегнуть этой участи? Вне всякого сомнения. Но для этого Польша должна иметь другое правительство, перестать служить орудием фашистских поджигателей войны, сделаться страной подлинной демократии»[328]. Для Сталина и его рупора Потемкина образцом «подлинной демократии» был, разумеется, Советский Союз.

Благодаря исследованиям германского ученого Яна Липинского и до него польского ученого Ежи Томашевского мы знаем, что в феврале, за два месяца до публикации статьи Потемкина, замнаркома сам сообщил советнику болгарского посольства в Москве Николе Антонову, что готовится раздел Польши[329]. По логике, Потемкин уже работал над статьей для «Большевика» в феврале 1938 г., когда передал ее суть болгарскому дипломату.

Давно было известно, что между болгарами и немцами существуют многолетние дружественные отношения, восходящие к их прошлому как союзников (и побежденных) в Первой мировой войне. Болгарские монархи боялись Советского Союза, правительство которого убило своего царя. Более того, у России была давняя история вмешательства в дела на Балканах — расстраивая планы почти каждого государства там. После того как Гитлер милитаризовал Германию, некоторые малые, зачастую враждующие балканские страны вновь стали считать ее своей потенциальной защитницей. У них, у Германии и у других центральноевропейских стран был свой исторический опыт противодействия давнишнему движению России к турецким проливам через Румынию и Болгарию[330]. Можно быть практически уверенным, что слова Потемкина Антонову были переданы как минимум одной стороне, заинтересованной в их содержании, то есть немцам.

В середине июня 1939 г. Сталин вновь воспользовался восприимчивыми ушами болгарского дипломата. В то время Гитлер и Сталин уже несколько месяцев предавались кокетливому обмену мнениями в попытке согласиться на взаимно удовлетворительную переделку их общих территориальных интересов в Центральной Европе, в конечном итоге приведшую к падению Польши[331].

В середине июня 1939 г. советский поверенный в делах в Берлине Георгий Астахов, несомненно поддержанный его кремлевским хозяином, пытался ускорить обсуждение территориальных вопросов с немцами, тем не менее отделяя свои слова от официальных сообщений Кремля. Он взялся непрямо передать нацистским дипломатическим лидерам некоторую информацию о советских требованиях в грядущих переговорах. Чтобы быстро донести до нацистских дипломатических лидеров свои слова о добыче, которую Москва стремится получить, Астахов раскрыл некоторые советские требования Парвану Драганову, советнику болгарского посольства в Берлине. Затем Драганов передал услышанное Эрнсту Ворманну, руководителю политического отдела на Вильгельмштрассе[332]. Драганов уверял Ворманна, что он был абсолютно поражен подходом Астахова. Он сказал, что в прошлом у него не было никаких особых отношений с Астаховым, и его удивило неожиданное внимание к нему советского поверенного в делах[333].

Использование третьей стороны для передачи сообщений было лишь одним из методов Сталина[334]. Отсюда и откровения: Потемкина — советнику болгарского посольства Антонову в феврале 1938 г., Астахова — Драганову в июне 1939 г. То, что Антонов, вероятно, доложил услышанное от Потемкина в министерство иностранных дел в Софии, подтверждается фактом его передачи, вместе со схожими сообщениями, советнику французского посольства в Софии в декабре 1938 г.[335]

Позже упомянем еще несколько случаев, когда Потемкин помогал немцам обратить внимание на то, что Сталин заинтересован в новом разделе Польши. Но прежде нам нужно выяснить, почему слова заместителя наркома иностранных дел заслуживали оказанного им внимания. Начиная с 1937 г. появились слухи, что нарком иностранных дел Максим Литвинов скоро уйдет. На этот счет было много спекуляций и слухов. Например, даже в феврале и марте 1939 г. такие опытные дипломаты, как германский посол в Москве Фридрих Вернер фон дер Шуленбург и аналитик посольства США Чарльз Е. Болен, настаивали на том, что ветеран дипломатической службы Литвинов продолжает выполнять функции, согласно своему титулу главного дипломата Сталина. В феврале Шуленбург докладывал в Берлин, что не считает существенным сообщение о том, что Потемкин настаивает на уходе СССР от связей с Западом, включая действующий договор об обороне с Францией (1935 г.) и выход из Лиги Наций[336].

Литвинов долго был рупором Сталина, провозглашавшим между 1935 и 1937 гг. (и даже позже, хоть менее часто) советские внешнеполитические мантры «коллективной безопасности» и «народного [объединенного] фронта». Эти лозунги наводили на мысль о заинтересованности Москвы в сотрудничестве с другими европейскими странами против агрессоров, названных Москвой: Германией, Италией и Японией. Но особенно после Мюнхена дипломаты начали улавливать серьезное изменение направления советских внешнеполитических интересов, включавшее отход от «коллективной безопасности», франко-советского договора 1935 г. и членства СССР в Лиге Наций. Дипломаты в Москве отмечали новые веяния в советской прессе, например, потемкинские заявления, процитированные Шуленбургом. Но дипломаты еще не могли подтвердить изменения, которые, как мы покажем далее, уже давно начали осуществляться.

Важно отметить: в преддверии нацистско-советских соглашений от 23 августа 1939 г. даже опытные аналитики кремлевской политики не были уверены во внешнеполитических намерениях Сталина и в том, кто действительно выражает позицию Советского Союза в этой области. Причина была в том, что Сталин хотел, чтобы это направление, то есть приближение к нацистско-советскому соглашению, оставалось непрямым. Гитлер, давно заинтересованный в близком союзе с Польшей, многие годы не проявлял особого интереса к заигрываниям Сталина[337]. Как мы покажем далее, Сталин эффективно использовал и своего представителя, и советскую прессу, чтобы сохранить видимость актуальности обеих тенденций: его сохраняющуюся заинтересованность в «коллективной безопасности» и его антизападные интересы. Эти интересы означали полный отказ от «коллективной безопасности» как лейтмотива советской внешнеполитической агитации. На первый план было выдвинуто то, что в течение месяцев представлялось не более чем кокетливым заигрыванием с Гитлером, а на деле стало пактом от 23 августа 1939 г. — де-факто союзом с Гитлером. Ранее опубликованные взгляды Сталина на предстоящий нацистско-советский заговор против Польши прекрасно служили этому плану.

И Шуленбург, и Болен ошибались по поводу Литвинова в течение многих месяцев. В апреле 1937 г. ответственность за европейские дела была тихо отобрана у Литвинова и перешла к самому Сталину и к его ближайшему сотруднику, В.М. Молотову. Тогда же Потемкин был назначен заместителем наркома иностранных дел[338]. Явно будучи обязанным скрывать ограничение своих полномочий, Литвинов старался отрицать слухи, появившиеся тогда же, в апреле 1937 г., о предстоящем германо-советском сближении[339].

Через год с небольшим Литвинов еще стремился сохранять видимость полной занятости. Например, в январе 1939 г. он дал понять, что не будет участвовать, как часто делал, в ежегодном заседании Лиги Наций[340]. Но только потому, говорил он, что на повестке дня Лиги не было ничего, что интересовало бы Советский Союз[341]. Объяснение Литвинова было явно смехотворным. Используя Литвинова в качестве рупора, Сталин всегда находил, что сказать о любых международных делах.

Все это время, с апреля 1937 г. до официально объявленного снятия Литвинова с должности в начале мая 1939 г., он продолжал выполнять некоторые обязанности в своем наркомате, сочинять кое-какие дипломатические послания, даже в европейские представительства, и встречаться с кое-какими европейскими дипломатами — тем самым достойно играя роль подставного лица по требованию Сталина. Но с необъявленным отстранением Литвинова от «европейского отдела» Наркомата иностранных дел Потемкин неофициально занял его позицию представителя Сталина по европейской внешней политике. Входящие дипломатические сообщения, прежде поступавшие Литвинову, теперь направлялись Молотову и от него — Сталину[342]. Потемкин, хоть и без титула наркома по европейским делам, стал главным голосом Кремля и публицистом новой линии в этой области — по крайней мере, до официального увольнения Литвинова в начале мая 1939 г. Только тогда Молотов официально принял Наркомат иностранных дел. А до этого Сталин и Молотов лично занимались европейскими делами, но всегда за фасадом Наркомата иностранных дел, который представляли Литвинов и Потемкин. Слова Потемкина были словами Сталина. Его статьи, которые нарком иностранных дел Литвинов иногда обнаруживал уже после их публикации, представляли превалирующие внешнеполитические взгляды Кремля.

Вернемся к «Краткому курсу», где грядущая судьба Польши была предсказана в сентябре 1938 г. Этот текст, содержащий более 400 страниц, был важен не менее всего, выпущенного ранее издательским аппаратом Сталина. Кроме прочего, он известил о новой сталинской дипломатии — хотя и запутывая ее позиции типично непрозрачным советским новоязом. «Краткий курс» был составлен под непосредственным наблюдением Сталина. Он лично редактировал текст — хотя в последующие десятилетия не представлялся редактором. Он был также одним из его авторов[343]. Несмотря на очень сжатый язык и осторожно сформулированные неопределенности, «Краткий курс» был важнейшим партийным документом.

Поскольку цель этой статьи — выявить один из наименее известных в истории эпизодов, помогающий понять, как началась война в 1939 г., а именно — польскую проблему, нам нужно обратиться к «Краткому курсу». Давайте вспомним, что его авторы, то есть Сталин, настаивали, что Польша — вероятная следующая жертва германской агрессии[344]. Это не просто совпадение: точка зрения Сталина на грядущую судьбу Польши, опубликованная в «Кратком курсе» в сентябре 1938 г., и статья Потемкина «Куда идет Польша?», опубликованная несколькими месяцами ранее в «Большевике». Первоначально печатающийся с продолжениями в «Правде», «Краткий курс» был потом напечатан шестимиллионным тиражом на русском языке. Германский посол Шуленбург записал, что «Правда» превознесла «всемирно-историческое значение» этой книги, потому что «она предоставляет братьям и товарищам вне советских границ необходимые индикаторы [руководство] для осуществления революционного действия»[345].

В соответствии с наклонностями Сталина как литератора и знатока культуры, авторы «Краткого курса» также заново развили философский марксизм-ленинизм — изложенный так, как хозяин Кремля понимал эту доктрину. Они также представили его взгляд на историческую значимость самого себя — после того, как чистки 1937–1938 гг. прекратили земное существование его конкурентов на корону Ленина. Посол Шуленбург так характеризовал биографию Сталина в «Кратком курсе»: после «очень грубой подделки фактов… авторы решили изобразить Сталина как непогрешимого исполнителя воли его учителя, Ленина, и искоренить память о действительных руководителях большевистской революции»[346]. Сталин и его агенты переписали прошлое, чтобы повысить его роль в революционной истории. Убийство большинства соратников и противников из среды старых большевиков в чистках 1937–1938 гг. дало Сталину возможность значительно раздуть собственную важность. Он удалил свидетелей истории, могущих представить другие взгляды.

Сентябрь 1938 г. был месяцем безнадежной пред-мюнхенской дипломатии на пике судетского кризиса. В то время Литвинов, номинальный нарком иностранных дел, истово предлагал свой товар Лиге Наций в Женеве под лозунгом «коллективной безопасности», пытаясь убедить иностранные правительства и общественность начать войну против нацистов[347]. В течение того месяца и даже в последовавшие месяцы Литвинов часто использовал этот лозунг (далее покажем, что и советская пресса делала то же, хоть и менее часто). Но он делал это, как обычно, специфически не связывая предлагаемые коллективные антигитлеровские действия других стран со сходными действиями Советского Союза, который внесет «свою лепту» — что неоднократно обещал Литвинов и другие советские представители. Но ни Литвинов, ни другие, как отметил проницательный канадский дипломат, никогда не говорили, что собой представляет та самая «лепта»[348].

Фактически же лозунг «коллективной безопасности» с подсобной линией политической агитации за «объединенный [народный] фронт», хотя и непрерывно провозглашался Литвиновым в Женеве в сентябре 1938 г., был уже, как и сам нарком иностранных дел, незаметно отодвинут Кремлем в сторону, как это видно из «Краткого курса». Отодвинут еще до того, как четыре державы встретились в Мюнхене в конце того месяца, чтобы умиротворить Гитлера, передав ему Судеты.

Вспомним, что «Краткий курс» был готов задолго до разрешения в Мюнхене спровоцированного Гитлером судетского кризиса. Но многие противники Оси, жившие в то время, как и бесчисленные историки, большинство из которых не цитировали «Краткий курс» и, возможно, даже не читали его, пришли к заключению, что Сталин только позже отказался от «коллективной безопасности». По их мнению — в результате личного разочарования отсутствием успеха в формировании «народного фронта» с западными державами для вооруженного противостояния требованиям Гитлера от Чехословакии[349].

«Коллективная безопасность», хоть и не прямо отвергнутая в «Кратком курсе», не была упомянута на его страницах, где был провозглашен «новый период». Этот «новый период», то есть существующий, не был ясно определен. Но было сказано, что он следует после «периода парламентского оппортунизма». Он был также периодом движения истории от «классовых конфликтов» через революционное пролетарское действие, включая «период» пролетарской революции и заканчивая захватом власти пролетариатом, как только «империализм» будет свергнут[350].

То, что «коллективная безопасность» была на деле отправлена в отставку еще до умиротворения в Мюнхене, становится очевидным ввиду заявления Сталина, тоже на страницах «Краткого курса», что партии Второго интернационала (то есть на кремлевском жаргоне социалистические и социал-демократические партии Запада) «были недостаточны для революционной борьбы пролетариата»[351]. Эти партии, якобы преобладавшие в предыдущий период [ «парламентского оппортунизма»], никогда не смогут, по мнению Сталина, «обеспечить руководство для подготовки пролетариата к революции». Это утверждение подчеркивало откровение Сталина, что старый «период» закончился. С его уходом Кремль незаметно похоронил вместе с «коллективной безопасностью» и ее подсобный объект, «народный фронт» — то есть продвигаемое Москвою сотрудничество некоторых секций коммунистических партий с некоторыми западными социалистическими партиями (партиями Второго интернационала) и даже с некоторыми буржуазными партиями (как во Франции в 1936–1938 гг.). Но управляемый Кремлем Коминтерн, который формально отвечал за отношения Москвы с заграничными секциями партии и прежде боролся за «коллективную безопасность» и «народные фронты» против «агрессоров», продолжал делать то же самое и в последующие месяцы — разумеется, только вне Советского Союза[352].

Итак, как мы прежде установили, Кремль продолжал старательно усугублять путаницу в представлениях о своих внешних интересах, говоря одновременно обеими сторонами своего журналистского рта. Одному иностранному дипломату, заметившему в прессе тенденции новой политической линии, Потемкин указал в начале 1939 г., что советская пресса продолжала упоминать «коллективную безопасность»[353]. Сталин поддерживал эту путаницу даже внутри СССР. Руководителю Коминтерна Димитрову он впервые сообщил о прекращении «коллективной безопасности» через семь дней после начала войны![354]

Следовательно, когда Литвинов выступал в Женеве, отход Москвы от очень успешных и привлекательных внешнеполитических лозунгов «коллективной безопасности» и «народного фронта» продолжался уже более года — хотя, вместе с уменьшением роли Литвинова, отказ от старого и переход в «новый период» тоже прошел, как говорилось выше, не замеченным многими дипломатами. Посол Франции в Москве (и позже в Берлине) Робер Кулондр, вспоминая потом в своих мемуарах о довоенном периоде и особенно об осени 1938 г., писал, что, хотя и ходили слухи о том, что Литвинов не в фаворе, его посольство продолжало ожидать от Москвы поддержки политики «коллективной безопасности», чтобы остановить германскую агрессию. Тем не менее и он слышал от Потемкина, что Москва, возможно, заинтересована в переговорах с Германией и в разделе Польши. Хотя Кулондр, по всей видимости, не читал апрельской статьи Потемкина в «Большевике», он услышал от своего талантливого поверенного в делах, Жана Пайара, о том, что Потемкин сказал ему и другим французским дипломатам, что Советский Союз может быть заинтересован в расчленении Польши[355].

По возвращении в Москву в октябре 1938 г. Литвинов, очевидно, читал статьи Потемкина и более поздние откровения московской прессы на ту же тему. Ибо он тоже изложил Кулондру, предположительно осенью 1938 г., часть содержания статьи «Куда идет Польша?». Повторяя сталинскую линию, впервые выраженную Потемкиным, Литвинов сказал, что Советы не уважают польскую армию и видят в Польше поле боя или землю, о которой можно вести переговоры с Гитлером[356].

Итак, ранние заявления Потемкина о разделе Польши были частью нового дерзкого внешнеполитического курса Кремля, который был публично, хоть и завуалированно, выражен в «Кратком курсе» и в других публикациях. Но эти информационные сигналы не закончились статьей Потемкина в «Большевике», обличением Гитлера в мнимом антипольском заговоре Сталиным и его соавторами по «Краткому курсу» и замечанием Литвинова Кулондру о польской армии.

* * *

Посол Шуленбург, ощущавший юмор, распространившийся в правительственной Москве в день созыва Мюнхенской конференции, был принят Потемкиным в тот же день, 29 сентября 1938 г. Потемкин, выражая гнев своего начальника на то, что его не включили в список приглашенных обсуждать судьбу Чехословакии в Мюнхене, пошел в атаку. Как только Шуленбург оказался в его кабинете, Потемкин разразился тирадами с кучей претензий, направленных против Германии и всех стран, замешанных в Судетском кризисе, кроме своей собственной страны.

Сперва Потемкин гневался на европейский Запад за то, что тот не пошел по тропе войны, по которой его правительство хотело бы, чтобы этот Запад шел, и о которой Литвинов говорил в Женеве. Потемкин предупредил Шуленбурга, что участвовавшие в том, что он назвал «уничтожением» Чехословакии, пожалеют об этом. После окончания проповеди против Германии и западных держав Потемкин перешел к Польше. Он жаловался Шуленбургу, что поляки собираются с согласия Гитлера забрать кусок Чехословакии, на котором, по их словам, проживает польское население. Но, предостерег Потемкин, Польша тоже является страной со многими меньшинствами, хотя он, несомненно продуманно, упомянул из них только немцев и украинцев. (Шуленбург подчеркнул в своем отчете в Берлин, что Потемкин с особым выражением произнес слово «многие».) Он предупредил, что Польша будет сожалеть о территориальной экспансии за счет Чехословакии. Украинцы в Польше, угрожающе заметил Потемкин, начали «пробуждаться к действию»[357].

Оплеуху получил еще один вождь — Муссолини, созвавший Мюнхенскую конференцию. Итальянцы заплатят за то, что поддерживают Гитлера, предсказал Потемкин. Он провозгласил (со значительно меньшей точностью, чем оказалось в действительности), что наградой Муссолини за созыв Мюнхенской конференции станет потеря Италией Южного Тироля, который перейдет Германии. Закончив словесное избиение всех участников Мюнхена, включая правительство Бенеша (проигравших чехословаков, представителям которых не позволили присутствовать на мюнхенской стрижке), Потемкин перешел на другую сторону, чтобы словесно помочь нацистскому режиму. Он лицемерно предупредил посла Шуленбурга, что Муссолини опасен[358].

Обличительная речь Потемкина Шуленбургу от 29 сентября предвосхитила статью «Правды», появившуюся через два дня, 1 октября. Возможно, что именно замнаркома ее и написал. Так или иначе, журналисты Сталина были в курсе антипольской линии, изложенной Потемкиным германскому послу: «Правда» стремилась донести до Гитлера мысли Сталина о Польше, точно так, как Потемкин сделал это полгода назад в «Большевике». «Правда» заявила, что «поляки сами роют могилу независимости Польши». Скоро придет время, когда германские «фашисты» сделают раздел Польши «приказом дня», писалось там. Согласно «Правде», «германские фашисты давно присматриваются к некоторым частям Польши»[359].

Через два дня Шуленбург предоставил Вильгельм-штрассе анализ послемюнхенских настроений в советской столице. В Москве, отмечал он, продолжают превалировать плохое настроение и чувство изолированности. Сталин не добился «милой маленькой войны, в которой воюют другие», писал Шуленбург, и «которая принесла бы так много радости Москве». «Коллективная безопасность» пропала. «Хуже того: с точки зрения Кремля, никто не обращал на него ни малейшего внимания, а даже минимального внимания хватило бы на приглашение Сталина присоединиться к обсуждениям в Мюнхене. В результате гнев кремлевских пропагандистов был направлен против предавших дело Советов, в числе виновников были Лига Наций и особенно Британия и Франция». Лига тоже пропала, писал Шуленбург[360].

Через два дня, 2 октября, в статье «Известий», будто бы собранной из донесений Литвинова о встречах Лиги в сентябре 1938 г., Сталин мог предложить западным державам только игру без победителей. Они могли бы объединиться в «коллективном противодействии агрессорам», роль Советов в котором будет определена позже (судя по «Известиям», Москва снова не сделала твердого предложения присоединиться к этим усилиям). В противном случае, предостерегали «Известия», грянет война и вызовет общественное недовольство. Правительства Британии и Франции, опасаясь хаоса и общественных беспорядков, которые, безусловно, последуют за войной, капитулировали перед диктаторами.

Угроза революции в тылу (как произошло в 1917–1918 гг.) была отчетливо сформулирована «Известиями» и могла быть безошибочно понята всеми участниками, а также секциями зарубежных коммунистических партий, подчиняющихся указаниям Коминтерна в Москве.

Без коллективных действий против агрессии «капиталистам» не остается ничего, кроме как продолжать умиротворять «диктаторов» — захватчиков (классификация, которую авторы «Известий» наверняка не собирались применять к московскому вождю). Следовательно, у капиталистов скоро ничего не останется защищать. Капиталисты — французские были упомянуты особо — были обречены, если они что-либо сделают, и обречены, если не сделают ничего.

Согласно аналитикам германского посольства, статья в «Известиях» показала, что Советский Союз, учитывая его недавнее разочарование неудачей западных держав противостоять Берлину, тем не менее пока еще не решился принять новую линию в замену «коллективной безопасности»[361]. Учитывая, что представители Сталина проповедовали от его имени одновременно несколько несопоставимых внешнеполитических линий, важной задачей было выяснить, которая из этих линий в конце концов заменит «коллективную безопасность», все еще декларируемую пропагандистами Сталина устно и печатно. Как обычно, исполнение предназначалось другим и без какого-либо определенного вклада со стороны Кремля. То есть сторонникам (среди них влиятельные партии на Западе, избегавшие чтения «Краткого курса» с его ссылкой на «новый период»), верившим, что Кремль связан обещанием «коллективной безопасности», были адресованы не более чем слова, которые Кремль и его дипломаты повторяли специально для их ушей.

Но через несколько недель после Мюнхена Сталин развернулся на сто восемьдесят градусов на двух дипломатических фронтах. Без попытки объяснения и без публичных объявлений неожиданной смены направления он взялся за улучшение двусторонних отношений и с Польшей, и с Германией. Однако в то же время, 23 октября, «Известия» снова напали на Мюнхенское соглашение, от которого Германия получила прямую выгоду, а Польша — непрямую. Казалось, что Кремль не мог привернуть кран пропаганды даже тогда, когда это требовалось для соответствия с существующей политической линией, но, разумеется, никогда не было лишь одной существующей линии в советской внешней политике. В статье «Известий» от 23 октября сталинский автор смело предсказал, что Германия и западные державы вновь вступят в конфликт и что Западу понадобится помощь Советского Союза. Он предоставит решающую мощь для противостояния «организаторам войны». По мнению автора, политики Европы знают, что «СССР выполнит свои европейские обязательства»[362]. Но именно в этом сомневались многие мудрые головы по всей Европе.