Союз звезды со свастикой: Встречная агрессия

За пять лет до начала Второй мировой войны Сталин зловеще изрек: «Война, безусловно, развяжет революцию и поставит под вопрос само существование капитализма…»[285].

Молотов признавал в своих мемуарах, которые он писал в 70-е годы, будучи в отставке, что одной из его задач было «расширять настолько, насколько возможно, границы Отечества». Он добавлял: «Мы справлялись с этим неплохо». Другими словами, «буфер» оборачивался прямой аннексией, способствовал расширению границ и мощи СССР.

«Оборонники» в ответ на это утверждают, что такие революционно звучащие фразы, исходящие от высших советских лидеров, были не более чем пустым бахвальством. Советизация Европы, говорят они, была воздушным замком, идеологическим позерством или показухой.

Им возражают «наступатели». Главной целью советской Великой стратегии было извлечь из войны пользу. Ленин сделал предсказание, отшлифованное затем Сталиным, о том, что в будущем будет два типа войн: 1) межимпериалистические и 2) империалистические агрессивные войны против СССР. Первый тип войн был неизбежным и естественно возникающим, говорили они, так как он был связан с «последней стадией империализма», в которой усиливающиеся «противоречия» между капиталистическими государствами неизбежно оборачивались бы войнами. Второй тип войн, «антисоветский», был также неизбежен до тех пор, пока не было разрушено «капиталистическое окружение».

Так как все эти войны подталкивают к революции (пролетарии выступают против империалистических войн, в которых капиталистические угнетатели используют трудящихся как пушечное мясо), для Советов имело смысл усугубить «межимпериалистические противоречия» настолько, насколько возможно, в то же время готовясь ко второму типу войн, который, как утверждает марксизм-ленинизм, перерос бы в мировую «освободительную войну» для всех трудящихся. Тактика противоречий, которую придумали Ленин и Сталин и ухитрилась воплотить в жизнь советская дипломатия, была направлена на то, чтобы спровоцировать Японию на конфликт с Соединенными Штатами, европейские капиталистические страны настроить против США и их же — друг против друга. (Эта политика была вновь применена спустя годы во времена Брежнева с целью посеять раздоры внутри НАТО.)

Документально подтверждают это учение и раскрывают подспудную активную советскую политику и глобальную подрывную деятельность, которую практиковал Коминтерн, различные заявления, сделанные Сталиным и его высокопоставленными помощниками.

Можно спросить, насколько далеко готов был зайти Сталин в стремлении содействовать развязыванию Второй мировой войны (учитывая, что это был его собственный план), чтобы реализовать четко заявленные советские цели мирового господства? Как указывалось помощником Берии Павлом Судоплатовым, ключевым периодом в практической реализации советских экспансионистских целей стал август — сентябрь 1939 года.

Встает вопрос: была ли это долгожданная идеальная ситуация, при которой использование двойной дипломатии и освобождающий, «революционный» катализатор войны могли бы совместно реализовать советские экспансионистские планы в этот уникально подходящий момент истории? «Оборонники» отклоняют такую трактовку.

Что касается гамбита коллективной безопасности в середине тридцатых годов, предписанного Сталиным якобы «умеренному», так называемому «прозападному» наркому иностранных дел Максиму Литвинову, то ревизионисты-«наступатели» настаивают на том, что он просто был диверсией со стороны диктатора с целью напугать Германию и подстегнуть ее пойти на сделку с Москвой, всего лишь симуляцией сплочения рядов с западными капиталистическими государствами.

На самом деле Сталин сразу же прервал все переговоры с другими западными странами, как только начала прорабатываться сделка с нацистами.

Нужно добавить, что десятилетний опыт советско-германского сотрудничества в двадцатых и начале тридцатых годов сопровождался периодом обширной двусторонней торговли. Немецкая экономическая помощь индустриализации Советской России во времена Сталина на самом деле была в некоторых аспектах более существенной, чем таковая от Соединенных Штатов, несмотря на помощь последних в построении железных дорог, Днепропетровской плотины и советских тракторных и текстильных фабрик.

Между 1921 и 1938 годами Германия экспортировала в Россию более двух миллиардов долларов в предметах потребления, в то время как США — 1,4 миллиарда. После того как Гитлер пришел к власти, НКВД стал сотрудничать с немецким гестапо. (Статья в постсоветском еженедельнике «Аргументы и факты» познакомила читателей с документами на советское изобретение некоего д-ра Берга — газовая камера в форме четырехколесного транспортного средства, используемого для истребления людей. НКВД также передал Генриху Гиммлеру схемы организации внушительной сети советских трудовых лагерей (ГУЛАГ), предшественников таких гитлеровских «лагерей смерти», как Освенцим и Бухенвальд.)

Чуть позже, согласно секретным протоколам и другим соглашениям августа — сентября 1939 года, советское сырье (нефть, зерно, хлопок, хром, железо и т. д., более чем 3 миллиона тонн по специальному соглашению 1940 года) было отправлено в Германию с пунктуальной точностью. Эти поставки были использованы в войне против западных союзников. Советы соблюдали соглашения по этим поставкам вплоть до 22 июня 1941 года, несмотря на то что немцы, со своей стороны, отступали от них.

«Оборонники», напротив, настаивают, что, вне зависимости от контактов с Германией, Сталин был настроен серьезно по отношению к коллективной безопасности. Однако он подозревал, что британцы и французы не были столь серьезны. Более того, похоже, что он верил, что политика умиротворения, которая могла бы в конечном счете превратиться в антисоветский альянс со странами Оси, была более вероятным решением для Лондона и Парижа, чем согласие на серьезные договоренности о коллективной безопасности с СССР (это предполагает, однако, что Сталин не следовал плану «разделяй и властвуй», против чего есть убедительные свидетельства). Не указывал ли полет гитлеровского помощника Рудольфа Гесса в Англию в мае 1941 года на то, что Англия была заинтересована в заключении сделки с Гитлером? Тогда, рассудил Сталин, было бы лучшим прилепить свою звезду на немецкое орудие сокрушительного действия.

Судоплатов в своих мемуарах также говорит о первостепенном значении сталинской сделки с Гитлером на фоне советского революционного экспансионизма. Он пишет: «Идея пропаганды сверху коммунистической революции во всем мире была дымовой завесой идеологического характера, призванной утвердить СССР в роли сверхдержавы, влияющей на все события в мире. Хотя изначально эта концепция и была идеологической, она постепенно стала реальным политическим курсом. Такая возможность открылась перед нашим государством впервые после подписания пакта Молотова — Риббентропа. Ведь отныне, как подтверждали секретные протоколы, одна из ведущих держав мира признавала международные интересы Советского Союза и его естественное желание расширять свои границы»[286].

Согласно полковнику Григорию Токаеву, офицеру Красной Армии и сотруднику советской военной администрации в оккупированной Восточной Германии в конце войны, доверенному лицу Сталина от НКВД и помощнику заместителя Лаврентия Берии генерала Ивана Серова, Советы рассчитывали на войну, чтобы ускорить продвижение советизации на Запад. Это была точка зрения, говорил он, широко поддержанная в высших эшелонах гражданской и военной власти в Кремле.

Другие хорошо осведомленные экс-советские офицеры и гражданские должностные лица, которые очутились на Западе до, во время или после Второй мировой войны, делали аналогичные заявления.

Имеет смысл также упомянуть подоплеку советско-германской дружбы. После Первой мировой войны Германия рассматривалась Лениным, а позже и Сталиным, как хозяин Европы, огорченный «отсутствием» власти. Поэтому она была податлива к советским предложениям дружбы. К тому же Россия не была стороной Версальского договора и фактически выступала против него. Советы считали, что межимпериалистическая борьба вступила в новую фазу благодаря унизительному договору, который довел Германию и ее рабочий класс до нищеты. Благодаря советско-германскому Рапалльскому договору 1922 года и другим соглашениям Советская Россия вскоре ощутимо сблизилась с Германией.

«Оборонники» считают, что СССР под руководством Сталина остался бы в значительной степени сторонним наблюдателем того, как разыгрывались бы всемирно-исторические события в это уникальное время. Позже, возможно, СССР использовал бы ситуацию в своих целях, но определенно не стал бы агрессивным участником мировой войны. СССР также не стал бы, как сказал Сталин, «таскать каштаны из огня» для капиталистических стран. Прежде всего, СССР постарался бы остаться вне расширяющегося конфликта настолько долго, насколько возможно.

В то же время «оборонительное» направление не учитывает тот факт, что Сталин, как открыто заявляли некоторые его помощники, хотел, чтобы капиталистические страны, демократические или фашистские, взаимно уничтожили себя в схватке, которая вымостила бы дорогу для «революций» в советском стиле. «Оборонники» также не учитывают тактику, явно защищаемую Лениным и Сталиным, согласно которой Советы насколько возможно поощряли «противоречия» между конкурирующими капиталистическими странами силами вплоть до того, что подстрекали их на братоубийственные войны.

Кроме того, в соответствии с нацистско-советскими договорами и протоколами или односторонними советскими шагами 1940 года Советы приобрели «буферную зону», включающую среди прочего страны Балтики, Северную Буковину и Бессарабию. Эта зона была предназначена обеспечить Советам некое количество пространства и времени для наращивания их обороноспособности. В результате советско-финской войны зимы 1939–1940 годов Советы получили за счет Финляндии дополнительную «защиту» в форме геостратегических территорий на своей северной границе. Позже Сталин потребовал всю Буковину, но в переговорах с немцами согласился на объединение только с северной частью. Эти приобретения не рассматриваются «оборонниками» как прямая экспансия. Странно, но они также не видят связи между этими приобретениями 1939–1940 годов и созданием «советского блока» центральноевропейских и восточноевропейских государств после Второй мировой войны.

Историки-«наступатели» считают, что вторжением 22 июня 1941 года Гитлер захватил врасплох потенциального захватчика Сталина. Высокомерие и самоуверенность советского диктатора в его отношениях с Гитлером лишили его трезвого взгляда на происходящее. «Оборонники» возражают, что эта линия является «пронацистской» и не подкреплена доказательствами. Они замечают, что Гитлер и его генералы были весьма неискренни, когда заявляли, что операция «Барбаросса» была осуществлена только потому, что сам Сталин планировал нападение на Германию.

Что же происходило непосредственно перед 22 июня 1941 года? Какого рода военные оборонительные или наступательные меры предпринял Сталин на самом деле? Ответ на этот вопрос мог бы пролить свет на планы советского диктатора относительно Германии.

Принимая во внимание наступательную позицию Красной Армии непосредственно перед 22 июня 1941 года, авторы-«наступатели», включая нескольких современных российских военных историков, поддерживают мнение о том, что сталинская милитаризация Советского Союза и огромный объем оборонной продукции, выпущенной в течение двух предшествующих Второй мировой войне пятилеток, были подчинены отчетливо наступательной военной стратегии и свидетельствовали об одном: существовал долговременный план подготовки наступательной войны. Андрей Кокошин, бывший первый заместитель министра обороны, высший военный советник президента Ельцина и секретарь Совета безопасности, в своей книге «Армия и политика», вышедшей в 1995 году, кратко высказался об этом так: «Наступательный характер советской военной стратегии был вполне очевиден».

Сталинское секретное выступление 5 мая 1941 года перед выпускниками военных академий — другой пример того же самого. Полного стенографического текста речи не существует, но она собрана по кусочкам на основе нескольких сохранившихся вариантов, составленных по воспоминаниям свидетелей выступления. Они проанализированы в собрании очерков под общей редакцией российского академика Юрия Афанасьева «Другая война. 1939–1945». Это издание воспроизводит части трех версий текста сталинской речи.

В выступлении в Большом Кремлевском дворце всего лишь за несколько недель до вторжения немцев Сталин полностью изменил как свои, так и Молотова утверждения 1939–1940 гг. о том, что Англия и Франция были основными «зачинщиками новой войны». Как заявил Сталин, теперь Германия стала основным «поджигателем войны». Он заявил также, что должен быть положен конец представлениям о «немецкой непобедимости». Пришло время готовиться к ведению наступательной войны. Сразу же после выступления Сталина был организован прием для выпускников-академиков, на котором, как говорят свидетели, Сталин развил идеи своего выступления: «Генсек, во-первых, говорил о необходимости перейти в мероприятиях Красной Армии от обороны к «военной политике наступательных действий», а во-вторых, перестроить пропаганду, агитацию, печать, все воспитание «в наступательном духе»[287].

Дальнейшие пояснения к сталинским указаниям были даны в последующие дни и недели в деловых бумагах таких высокопоставленных должностных лиц, как Молотов, Жданов, Маленков, Щербаков (который был ответственным за военную идеологическую обработку) и генералами Александром Василевским и Николаем Ватутиным. В своих проработках сталинского выступления и последовавшего за ним приема эти должностные лица и старшие военные офицеры, всегда ссылаясь на Сталина, рекламировали «военную политику проведения наступательных действий». Тогда же вспомнили высказывание Ленина: любая война, ведущаяся СССР против капиталистических сил, «является справедливой войной, вне зависимости от того, какая сторона начала войну». (Это утверждение было повторено слово в слово в советской военной литературе в эпоху термоядерного оружия и разрядки напряженности.)

«Наступательное» направление утверждает, что такая война, какая планировалась Советами, имевшими свою собственную тактику блицкрига «по Тухачевскому», привела бы Красную Армию в Европу в роли освободительницы, как и прорицал Ленин. Революция была бы принесена на Запад в то время, когда побежденная Германия лежала в руинах, а парализованные Франция, Англия и далекая Америка находились в конфронтации с красной в основном Евразией. Таким образом было бы компенсировано унижение, которое претерпел СССР (и лично Сталин) от неудач в советско-польской войне 1920 года.

В отношении советско-польской войны 1920 года протагонисты советской наступательной теории цитируют недавно опубликованную стенограмму речи Ленина, начинавшуюся так: «Я прошу записывать меньше: это не должно попасть в печать». В этой речи Ленин в 1920 году предсказал, что с советизацией Польши Красная Армия могла бы расположиться прямо на германских границах. В таком случае она могла бы тогда начать «наступательную войну» против Запада, в конечном счете неся «освободительную войну» всей Европе.

«Наступательное» направление, кроме того, обсуждает вопрос, было ли сталинское приобретение необходимой «буферной зоны» в соответствии с нацистско-советскими соглашениями таким уж невинным. Ведь Сталин опасно придвинул советские границы к немецким границам — границам, которые вермахт однажды мог бы пересечь в атаке против Советов. Может, Сталиным было запланировано, чтобы это случилось совсем другим образом? А именно — Сталин выдвинулся вперед, чтобы реализовать свою стратегию ведения неожиданной, захватнической войны против Германии?

Примечательно, что Сталин не начинает сразу же укреплять оборону на вновь приобретенных территориях на Западе, утверждают эти авторы. Когда вдоль бывшей (до 1939 года) советской границы старые укрепления были демонтированы, не было установлено никакой новой «сталинской линии».

Таким образом, вместо того, чтобы руководствоваться политикой обороны на вновь приобретенных территориях — в странах Балтии, Северной Буковине и Бессарабии, а также на Украине и в Белоруссии, Сталин, как утверждает «наступательное» направление в историографии, развернул там главным образом войска, готовые к атаке. Они состояли в основном из воздушно-десантных войск и механизированных дивизий. Эти части были обучены и вооружены для того, чтобы выполнять стремительные, наступательные удары и глубокое проникновение в тыл противника. Такая тактика была использована во время военных учений под руководством Жукова, проводившихся в Советском Союзе в 1940–1941 годах. Жуков применил такую тактику на деле в боях против японцев на Халхин-Голе (Монголия) в августе — сентябре 1939 г., где он руководил советскими войсками.

Историки по-разному оценивают выводы, которые были сделаны Сталиным и его генералами из этих уроков. «Оборонники» настаивают, что выводы были в значительной степени оборонительные по своей природе; «наступатели» же считают, что они были наступательные.

В подтверждение «наступатели» обращаются к важному документу, датированному 15 мая 1941 года: «Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». Он был построен в форме меморандума, озаглавленного «Председателю Совета Народных Комиссаров СССР товарищу Сталину». Документ был написан заместителем начальника Генштаба генералом Василевским. Читал ли Сталин этот стратегический документ — неизвестно. «Соображения…» воспроизведены полностью в книге Афанасьева. В относящемся к спору отрывке читаем: «Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить (подчеркнуто в тексте. — А. У.) нас в развертывании и нанести внезапный удар. Чтобы предотвратить это, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому командованию, упредить (подчеркнуто в тексте. — А. У.) противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск» [288].

В то же время, утверждает «наступательное» направление, Советы построили на передовых позициях у самой границы военные аэродромы, которые могли быть использованы для проведения тактической и стратегической воздушных атак, что позволило бы коварно захватить немцев врасплох. При этом они были очень уязвимы и оказались уничтоженными немецкими войсками в первую очередь после нападения, начавшегося в воскресенье в 3 часа ночи, 22 июня 1941 года. Знаменательно и то, что все советское новейшее вооружение и лучшие обученные солдаты — фактически две трети всего состава Красной Армии того времени — были развернуты в западных прифронтовых районах.

Советские Вооруженные силы выросли на 250 процентов всего за два года. Между 1939 и 1941 годами численность советских Вооруженных сил выросла с меньше чем двух миллионов до более чем пять миллионов и с менее чем 100 дивизий до более чем 300.

Из-за того, что вермахт напал на Красную Армию неожиданно, и благодаря сталинскому требованию, чтобы Красная Армия немедленно — и, как получилось во многих случаях, преждевременно — начала вести контрнаступления, советские потери были ошеломительными. Для «наступательного» направления этот факт является еще одним доказательством наступательных намерений Красной Армии.

Это также иллюстрируется отсутствием в сталинской военной доктрине тактического и/или стратегического отступления. Благодаря дислокации войск Красная Армия оказалась неподготовленной к блицкригу, начавшемуся в мирный воскресный день. В первый день немецкого нападения только одни западные районы потеряли 738 самолетов, большинство из которых было уничтожено на земле. В первые несколько часов войны немцы достигли полного воздушного превосходства на протяжении более чем трех тысяч километров фронта, уничтожая в среднем 1200 самолетов в день. Всего лишь через две недели после нападения казалось, что немецкие войска находятся на пути к победе в войне.

По подсчетам современных армейских аналитиков США, после шести месяцев войны суммарные советские потери были эквивалентны 229 дивизиям. Немецкие потери в людях, для сравнения, составили в среднем менее чем половину советских потерь. К ноябрю 1942 года Советы потеряли убитыми, ранеными и захваченными в плен свыше 11 миллионов человек по отношению к немецким 4 миллионам. Нужно учесть, что последние вели наступательную войну, а традиционный закон сражений гласит, что наступающая сторона теряет гораздо большее количество солдат, чем обороняющаяся, — примерно в расчете три к одному.

Споры по поводу того, что Сталин планировал в 1939–1941 годах, это нечто большее, чем просто академическое упражнение. Сегодня российские школьники имеют в своих руках несколько вариантов новых учебников истории. Автор этой статьи проанализировал некоторые из них и нашел, что в основном коммунистическая пропаганда по поводу событий внутренней и внешней политики времен Ленина, Сталина и их преемников с 1917 по 1991 год была в них ликвидирована. Все же какая-то часть ее до сих пор осталась. Во имя исторической правды и осуждения коммунистического прошлого совершенно необходимо заполнить «белые пятна» в советской истории.

Дженнифер МакДауэлл и Милтон Лоеенталь[289]

Документы внешней политики Сталина, проливающие свет на пакт Сталина-Гитлера

В августе 1949 г. в Гуверовский институт войны, революции и мира Стэнфордского университета в Калифорнии, в качестве дара от руководства военной администрации США в Германии (OMGUS), поступил набор из 232 особо секретных постановлений советского Политбюро по вопросам внешней политики за 19341936 гг. Одна треть этих документов была на русском языке с переводом на немецкий, остальная часть была только на немецком языке. В архивах института также содержатся пять докладов для Политбюро из разных источников, все на русском[290].

В Национальный Архив США поступило около 140 таких постановлений на русском языке без перевода, два из которых датируются 24 апреля и 22 мая 1934 г., а остальные — с 16 ноября 1934 г. по 14 марта 1936 г.

В 1962 году Гуверовский институт получил все документы Политбюро из Национального Архива, среди них было десять постановлений, которых не было в Гуверовском институте. Таким образом, общее число постановлений теперь равнялось 242.

Германская разведка никогда не получала оригиналы документов. Документы попадали к ней через утечку в Советском посольстве в Вене, скопированные от руки карандашом и переписанные чернилами (одним и тем же человеком). Немцы переводили и перепечатывали их[291]. Немецкие агенты регулярно приобретали такие документы, получая их через 7–8 дней после создания. Немецкие агенты тратили 600 рейхсмарок в месяц, и поскольку немцы получали около десяти документов в месяц, цена одного приближалась к 60 маркам, или 15 долларам, а по сегодняшнему курсу — 300 долларам[292]. Документы были изучены доктором Лейббрандтом, одним из крупнейших немецких советологов[293]. Он проверял содержание документов, используя данные международной прессы и источники в немецкой разведке. Эти постановления циркулировали в высших кругах нацистского правительства. Бернхард Вильгельм фон Бюлов, государственный секретарь, в письме министру иностранных дел, Константину Фрайхерру фон Нойрату, отметил, что немецкий посол в Австрии Франц фон Папен «регулярно поставляет фюреру и рейхсканцлеру сведения о собраниях Политбюро в Москве, которые получает в Вене и за которые он платил определенные суммы»[294].

Мы также знаем, что Гитлер определенным образом использовал одно из этих постановлений Политбюро для влияния на политику. Об этом пишет в своем дневнике Альфред Розенберг:

«Я передаю фюреру текст постановления Политбюро от 29 мая 1934 г., в котором Советская Россия склонялась к безусловному союзу с Францией и принимала решение об агрессивных действиях против Японии, совместно с США.

Гитлер (читает): Это действительно очень интересно. Нужно передать это итальянцам.

Я: Сегодня в полдень я встречаюсь с британским послом [Сэром Эриком Фиппсом]. Я уведомлю также и его.

Гитлер: Безусловно. Англия и Италия должны знать об этом»[295].

Эти постановления содержали информацию об указаниях Политбюро верхушке Наркоминдела (Народного комиссариата иностранных дел) и другим высшим государственным чиновникам. Они были посланы из головного офиса НКИД в Москве — его Особого отдела (О. О.) по сбору разведданных в Западной Европе — в его Венский отдел (В. О.). Венский отдел был связан с агентами разведки в Болгарии, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Албании, Италии и Югославии.

К этим постановлениям немцы подшили переписку из 34 писем и телеграмм между Особым отделом НКИД в Москве и Венским отделом за период с 4 января 1934 г. по 9 февраля 1935 г. Из этой переписки 31 письмо содержит в среднем 642 слова и 3 телеграммы по 220 слов. Точных цифр дать нельзя, т. к. не вся корреспонденция доступна по-русски[296].

Немцы хранили большинство постановлений Политбюро под отдельными титульными листами с указанием типа документа и даты его принятия, даты передачи, специальных номеров, определяющих позицию документа в серии, и даты получения в Германии. Среднее число слов в каждом постановлении — 385 в документах 1934 года и 432 — в документах 1935 г. Плата за документ была фиксированной, не зависящей от количества слов, и этот факт говорит об аутентичности документов[297] Русские использовали подчеркивания в тексте для расстановки акцентов, и немцы воспроизвели эти подчеркивания в переводах и добавили свои.

В основном эти постановления касаются целей, тактики и сдвигов в советской внешней политике, по большей части речь в них идет о советско-германских отношениях, за ними следуют отношения с Англией, Францией, Японией, Италией, Польшей и Америкой. Предоставлять такую сложную информацию с точными деталями, каждый второй день с октября 1934 по июнь 1935 (136 постановлений) было бы невыполнимой задачей для самого искусного фальсификатора.

Доктор Фриц Эпштейн, куратор славистики в Гуверовском институте и специалист по советско-германским отношениям, принял меры для передачи этих документов Гуверовскому архиву от американской военной администрации (OMGUS). Он снабдил 136 из них аннотациями, но затем, проявив непростительную безответственность, поместил их в отдел «документов на выброс» на 14-м этаже Гуверовской библиотеки, считая, что они сфальсифицированы и абсолютно бесполезны. Ему не пришло в голову, что они могли сыграть роль в советско-германских отношениях, как это и было на самом деле.

Судьба этих документов могла бы быть решена уже тогда, но на 14-м этаже не было мусорного ведра, а служащие делали свою работу с черепашьей скоростью. Таким образом, вместо того, чтобы навсегда исчезнуть со страниц истории, эти бесценные материалы остались пылиться на 14-м этаже до тех пор, пока сменивший Эпштейна на посту куратора славистики Витольд Свораковски не обнаружил их в ноябре 1952 года и не принял соответствующие меры. Свораковски сразу понял, что документы, содержащие такую информацию, не должны быть потеряны.

Свораковски предложил советологу Милтону Ловенталю работу по аутентификации этих постановлений в середине марта 1955 г. Ловенталь принял это предложение и работал над документами с 1955 г. по 1960 г. Он перевел документы, составил именной, географический и предметный указатель на 20.000 наименований, выбирал и выполнял исследовательские задачи и вел переписку о них с другими советологами. Он пришел к выводу, что документы подлинны, в чем Свораковски был с ним согласен. За данный период Ловенталь собрал практически всю информацию по документам. В 1961 г. к проекту Ловенталя присоединилась советолог Дженнифер МакДауэлл, специалист по Джорджу Оруэллу и советским концентрационным лагерям. Вместе они написали множество исследовательских статей, комментирующих данные постановления. Они и многие другие специалисты доказывали на основе опубликованных исследований, что ни при каких обстоятельствах ни белоэмигранты, ни нацисты, ни какие-либо другие фальсификаторы не смогли бы создать такие документы. Было также установлено, что постановления не являлись советской дезинформацией.

Ловенталь и МакДауэлл создали комплексную аналитическую методологию, основанную на анализе содержания, которая включала в себя анализ отдельных ключевых документов и проверяла на значение и точность каждый факт. Были проведены сравнения с официальными советскими документами — такими, как советские законы. Были проверены стиль и терминология постановлений в сравнении с основными характеристиками стиля и терминологии Сталина и Максима Литвинова. Анализировались идеология, даты собраний, хронология и обсуждаемые в документах предметы, а также проблема выбора тем и предметов, которая могла стоять перед возможным фальсификатором. Значительно меньшее внимание уделялось попыткам восстановить цепь доставки документов германской разведке из Москвы в Вену, поскольку ввиду ее секретного характера это не представлялось возможным.

Со временем Ловенталь и МакДауэлл пришли к выводу, что эти постановления Политбюро были частью большого набора документов, похищенных немецкой разведкой из Советского Союза. Эти документы подразделяются на четыре группы: документы 1925–1929 гг., 1931–1933 гг., 1934–1936 гг. и 1936–1937 гг. Эти документы проливают свет на «великую чистку», пакт Сталина — Гитлера, политику Сталина и решение Гитлера напасть на Советский Союз в 1941 г. Важно отметить, что сам Сталин сетовал на недостатки в советской системе безопасности. В письме 1927 года он писал: «Мы не можем допустить, чтобы за нами шпионили повсюду, вплоть до самого высокого уровня. Практически ни одно секретное распоряжение не остается в секрете. В течение менее восьми дней [курсив наш] многочисленные копии передаются в Берлин, Париж и Варшаву. От левых радикалов они попадают к меньшевикам, а затем передаются капиталистическим правительствам; таким образом, они всегда информированы о самых секретных наших материалах и решениях»[298].

Обоснованность этого недовольства Сталина демонстрируют даты получения постановлений 1934-36 гг. в Германии, которые, как мы показали в 1980 г. в журнале San Jose Studies, подтверждают, что 96 % постановлений Политбюро дошли до Германии не позже, чем через восемь дней после соответствующих собраний Политбюро.

В 1962 году Эдгар Андерсон, основоположник балтийских исследований в США, опубликовал первую статью об этих постановлениях Политбюро, включив их в анализ предпосылок Восточного пакта в 1934–1935 гг.[299]. В 1963 году чешский дипломат Джозеф Корбел (отец Мадлен Олбрайт и наставник Кондолизы Райс) опубликовал два постановления 1931 г. той же группы материалов в своей книге Poland Between East and West («Польша между Востоком и Западом»). Корбел выяснил, что на постановлении 17 августа 1931 г. канцлер Генрих Брюнинг написал: «Строго секретно. Ни в коем случае не разглашать источник этого секретного отчета»[300]. Корбел также считал постановления 1934-36 гг. подлинными[301].

В 1980–1981 гг., в журнале San Jose Studies, Ловенталь и МакДауэлл опубликовали три ключевые статьи об этих постановлениях Политбюро, содержащие описание документов, историю и методологию исследования, а также экзегезис ключевого документа[302]. Эти статьи дают наиболее полный обзор предмета и окончательно обосновывают аутентичность документов. В 1991 г. в Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas было опубликовано письмо о документах[303]. Аутентичности документов были посвящены две статьи, представленные на Конференции ассоциации славистов Роки Маунтин в Денвере в 1998 г., еще раз привлекая внимание к этой проблеме.

Как упоминалось ранее, Свораковски инициировал исследования по данным постановлениям Политбюро в Гуверовском институте в середине марта 1955 г., а затем, в июне 1955 г., он занялся исследованием сообщения, опубликованного французским новостным агентством Havas 27 ноября 1939 г. Этот материал воспроизводит секретную речь Сталина 19 августа 1939 г., в которой он объясняет Политбюро, почему он принял пакт о ненападении с нацистской Германией ранее в тот же день.

Значение советско-нацистского пакта хорошо понял исследователь Сталина Олег В. Хлевнюк, отметивший, что «Сталин лично ответственен за пакт с Гитлером…»[304]. Это подтверждает доклад от агентства Havas. Свораковски считал, что этот доклад и постановления Политбюро относятся к одному типу материалов и что доклад и постановления подлинны. Эти взгляды разделял и эксперт по внешней политике Советского Союза Роберт М. Слассер, который в 1960 году назвал постановления Политбюро «Свитками Мертвого Моря в советских исследованиях»[305].

В работе 2006 г. Виктор Дорошенко, Ирина Павлова и Р.Ч. Раак представили наиболее полную на сегодняшний день картину того, что произошло 19 августа 1939 г. и позже, объединив материал агентства Havas и исследования Свораковски в высокоинформативном, основанном на детальном анализе сообщении о том, что произошло в этот судьбоносный промежуток времени[306].

Постановления Политбюро и материал агентства Havas органически объединяют основные идеологические и политические лейтмотивы деятельности Сталина, подчеркивая твердую приверженность Сталина идее мировой революции и его макиавеллиевские методы достижения своих целей. Эти лейтмотивы вылились в 1939 году в заключение Сталиным экстраординарного союза с нацистским правительством, ведущим политику расового неравноправия. Давайте рассмотрим эти лейтмотивы.

1. Вторая мировая война является предварительным условием для мировой коммунистической революции

11 февраля 1934 года Политбюро пришло к единогласному заключению, что лишь новая европейская война может создать в Европе положение, способное вызвать мощное коммунистическое движение в объеме и размахе, достаточных для успешного захвата власти революционным пролетариатом в наиболее крупных европейских центрах[307]. 19 августа 1939 года Сталин считал, что «опыт предыдущих двадцати лет полностью доказал нам, что в мирное время в Европе невозможно создать коммунистическое движение, достаточно сильное для захвата власти Коммунистической Партией. Такое движение — и, как результат, диктатура Коммунистической Партии — может быть вызвано только великой войной»[308].

2. Во Второй мировой войне СССР следует сохранять нейтралитет

Невовлечение в предстоящую мировую войну упоминается в постановлениях Политбюро более двадцати раз. Например, 10 ноября 1934 г., в докладе на Политбюро, Сталин утверждал, что приближается вторая мировая война и что Советский Союз не должен принимать в ней участие, в то же время стараясь вовлечь Германию и Японию в конфликт с их наиболее сильными врагами. В то же время Советский Союз должен проводить «линию умиротворения и разоружения в Европе».

19 августа 1939 года Сталину приписываются следующие слова: «Если мы примем предложение Германии… она, несомненно, нападет на Польшу, и тогда вступление Англии и Франции в эту войну станет неизбежным. При таких обстоятельствах у нас будут хорошие шансы остаться в стороне от конфликта, и мы сможем, находясь в выгодном положении, выжидать, когда наступит наша очередь».

3. Война должна продолжаться как можно дольше, чтобы обе стороны исчерпали свои ресурсы, тогда в войну должна вступить Красная Армия

В постановлении Политбюро от 1 мая 1935 г., основанном на докладе Сталина, Политбюро поддержало взгляды Сталина на разворачивающиеся в мире события: «…Политбюро ВКП (б) с одушевлением видит в заключительных словах доклада тов. Сталина ясный прогноз предстоящего развития событий: «На Западе подготовляется новая война держав против германского милитаризма. В Азии неминуемым становится столкновение между Японией, США и Великобританией… Советский Союз примет участие в этих конфликтах лишь в той мере, которая позволит ему сказаться решающим фактором в смысле превращения мировой войны в мировую революцию».

Эти взгляды объясняют мотивы Сталина при заключении пакта с Гитлером.

В том же тоне Особый отдел НКИД в Москве писал в Венский отдел 20 сентября 1934 г. о том, что Красная Армия будет оказывать помощь революциям в других странах после второй мировой войны: «Наш тезис чрезвычайно прост: торжество коммунизма в Центр. Европе проходит через три стадии: 1) подготовка сил и условий революционного выступления; 2) вооруженное столкновение капиталистических держав между собою без участия СССР в конфликте; 3) революция, поддержанная Вооруженными Силами СССР»[309].

19 августа 1939 года Сталин утверждал, что «для нас очень важно, чтобы эта война [между Германией и англо-французским блоком] продолжалась как можно дольше, чтобы обе стороны исчерпали свои ресурсы… В то же время мы должны усилить коммунистическую работу в воюющих странах, чтобы быть готовыми к тому моменту, когда закончится война [для вторжения Красной Армии]».

Подтверждение подлинности сообщения Havas о речи Сталина исходит не от кого иного, как от Уинстона Черчилля, который в 1948 году, в книге «Надвигающаяся буря», публикует следующее: «Вечером 19 августа [1939 года] Сталин объявил Политбюро о своем намерении подписать с Германией пакт»[310]. Нужно помнить, что Черчилль имел доступ к данным британской разведки с 10 мая 1940 г., когда он стал премьер-министром.

В ходе своей работы по аутентификации документов, в 1960 году, Ловенталь дискутировал по поводу их подлинности с генералом Александром Орловым, одним из наиболее выдающихся инструкторов разведки Советского Союза. Орлов подготовил «Кембриджскую тройку» — Кима Филби, Дональда Маклина и Гая Берджеса; эта разведывательная операция изменила ход истории, потому что благодаря ей Советский Союз узнал секрет атомной энергии. Орлов был доверенным лицом НКВД при испанском республиканском правительстве во время гражданской войны в Испании, и в Испании он организовал убийство Андреса Нина. Нин организовал в Испании коммунистическую партию и сделался лидером ПОУМа, испанской антикоммунистической левой партии, в которую вступил анархист Джордж Оруэлл. Орлов убивал троцкистов и других антисоветских активистов в Испании, а в июле 1938 года бежал из Испании в Соединенные Штаты, опасаясь, что Сталин может убить его самого в ходе «великой чистки».

В ходе переписки о документах 1934-36 гг. с коллегами Ловенталь написал Бертраму Вулфу, автору книги «Three Who Made a Revolution», бывшему коммунисту, который в 1966 году стал старшим научным сотрудником в Гуверовском институте. Вулф, в свою очередь, обратился к Орлову, считая его честным и более компетентным, чем он сам, поскольку был знаком с предметом изнутри. Благоговение Вулфа перед бывшими агентами советской разведки заставило его без критики принять все, что говорил Орлов, и пропустить без внимания аргументы Ловенталя в защиту своей позиции. Тем не менее, когда открылись советские архивы, на свет вышла информация, доказывающая, что Орлов оставался лояльным идеям марксизма-ленинизма. Более того, он гордился тем, что ему удалось провести агентов американской разведки[311]. Таким образом, неудивительно, что его свидетельства в отношении постановлений Политбюро полны неточностей, которые Ловенталь со временем идентифицировал.

Ясно, что ситуация Орлова была довольно сложной, хотя в то время это не было очевидным. Самое главное, что нам нужно иметь в виду, это то, что в ряде анализов документов для Вулфа Орлов сознательно лгал о миссии НКИД по сбору разведданных, и эта ложь была частью всей лжи, которую Орлов говорил о своей работе на НКВД и о своей лояльности Америке. Так, например, он никогда не раскрыл имена более чем шестидесяти агентов, работавших под его началом, включая Кембриджскую тройку. Он тщательно скрывал тот факт, что он был агентом НКВД в Великобритании. Он отрицал свою причастность к убийству Нина и то, что он знал о роли испанских агентов в убийстве Льва Троцкого.

28 августа 1960 г. Орлов прислал Вулфу отчет по аутентичности документов. Основная критика его сводилась к утверждению, что в НКИД не было разведывательного аппарата, то есть не было Особого отдела. Как высокопоставленный агент советской разведки, Орлов должен был знать такие вещи. Документы же показывают, что Особый отдел НКИД все-таки существовал, что еще раз подтвердило значение этих документов. Поэтому давайте рассмотрим свидетельства Орлова, поскольку они демонстрируют недостаточную компетентность Вулфа в данной области, хитрость Орлова, и то, как все это повлияло на историю этих аутентичных документов. В своем отчете Орлов писал:

В НКИД не было разведывательного аппарата, ни в какой форме. Всей разведкой занимался НКВД и, в редких случаях, Четвертый отдел Красной Армии.

В НКИД, как и в других советских Народных комиссариатах, был Особый отдел, но его деятельность не имела никакого отношения к разведке. Особый отдел состоял из шифровальщиков, чьей обязанностью было зашифровывать и расшифровывать письма и телеграммы и следить за тем, чтобы они сохранялись в соответствии с принятыми нормами секретности.

Господин Ловенталь пишет в предисловии, что в Гуверовской библиотеке Стэнфордского университета содержится «12 писем из венского отдела советской разведывательной сети при НКИД, адресованные в Особый отдел в Москве, и 22 письма из московского Особого отдела в венский отдел». Вся эта переписка (между несуществующими разведывательными аппаратами) является, несомненно, стопроцентной фальси-фикацией[312].

Совсем другое о разведывательных функциях НКИД Орлов рассказывал своему лучшему другу, агенту ФБР [FBI] Эдварду Газуру в беседе о структуре советской разведки. Он говорил, что 6 сентября 1936 г. Генрих Ягода, глава КГБ [НКВД], «…напомнил… [Орлову], что информацию, собранную им в Испании, КГБ будет докладывать Политбюро напрямую, и ввиду важности разведданных о развитии событий в Испании, которыми он будет снабжать Центр, они должны быть максимально точными и полными, а также максимально своевременно достигать Центра, чтобы в глазах Политбюро КГБ выглядел более компетентным, по сравнению со своими конкурентами по сбору разведданных — Комиссариатами иностранных дел и обороны»[313].

Как видно из этого сообщения, Орлов знал, что НКИД располагал разведывательным аппаратом. Его нападение на корреспонденцию НКИД лишний раз указывает на ее подлинность.

Продолжая аутентификацию документов, в 2005 году МакДауэлл и Ловенталь сравнили эти 242 постановления Политбюро, доставленные из Германии, с протокольными постановлениями Политбюро по советской внешней политике, ставшими доступными в российских архивах. В ходе этой работы они обнаружили, что существует два уровня постановлений Политбюро. Есть протокольные постановления Политбюро, содержащие материал низкого уровня, например инструкции по выполнению указаний. Также существуют материалы более высокого уровня, указывающие на общий курс ведения политики в рамках марксистско-ленинской идеологии, представленный и в 242 постановлениях Политбюро, о которых идет речь здесь. Эти материалы не дублируют друг друга, но содержат политическую информацию, поступающую с различных организационных уровней советской иерархии. Документы дополняют друг друга, этим объясняются содержащиеся в них совпадения.

Взаимодействие между этими двумя уровнями очень интересно само по себе, потому что оно отражает логику, диктуемую событиями и нуждами политики. Высший уровень более интересен, поскольку здесь содержится более значимая информация. Стоит также отметить тот факт, что постановления высокого уровня отличаются широтой охвата, информативностью, высоким стилем и сложностью, в то время как постановления низкого уровня можно узнать по их усредненному стилю.

Далее идут семь примеров того, как выглядят эти совпадения:

ПРИМЕРЫ СООТВЕТСТВИЙ И СПОСОБ ИХ ВЫЯВЛЕНИЯ

Сравнение, приведенное ниже, показывает, как опубликованный архивный документ низкого уровня — протокольное постановление — соотносится с документом высокого уровня, аутентичность которого установлена посредством анализа содержания. Последний документ более информативен и носит более общий характер. Протокольное постановление снабжено идентификационным номером и датой, второе постановление имеет только дату.

Первое соответствие

Предмет: Проблема контроля над Бессарабией была предметом разногласий. (Заметим, что русское правление в Бессарабии продолжалось с 1812 по 1918 г., затем она находилась под властью Румынии: 1918–1940 гг.).

Постановление Политбюро из советского архива (Протокол № 8, 1 июня 1934 г.):

1 июня 1934 г. Политбюро постановило:

«63/51. В отношении Румынии.

Одобрить следующую телеграмму: