Тихий городок

— Сажай людей на броню и на всех скоростях назад!

Боровой переключился на экипажи:

— Передаю приказ: всем назад! Пехоту на себя! Роте Иконникова взять на буксир подбитые танки!

Через секунду наклонился к механику-водителю:

— Леха! Попридержи чуток, еще пошухарю!

Вместе с заряжающим он вступил в артиллерийскую дуэль, пока не расстрелял весь боезапас. Потом, огрызаясь пулеметами, командирский танк пополз назад.

Стало светать. Около своего командного пункта Боровой увидел «восьмерку» Самвеляна. Командир бригады сидел на башне и… улыбался. Комбат спрыгнул с бортика, закинул шлем за спину, вытер мокрое лицо и подошел к машине Самвеляна.

— Молодцом, Федя! Задачу, считай, выполнил. Сколько потерял?

— Кажется, пару танков, — зачумленно озираясь, ответил Боровой. — Прости меня, Ашот, но я ничего не понимаю… Прошу в землянку.

— Туда нельзя, — остановил Самвелян, загадочно улыбаясь.

— Это же мой КП! — возмутился Боровой.

— Нэ спэши, дорогой, — нарочно с акцентом проговорил Самвелян.

Боровой увидел разведчиков у бронетранспортеров и, кажется, начал понимать, что не его танки были главными в ночном бою. Главными, из-за кого и разгорелся сыр-бор, оказались трое людей, вышедшие из землянки вслед за капитаном из разведуправления. Двое в немецких мундирах коренастых мужчин и пигалица в берете и клетчатом плаще. Пока Боровой в потемках вел бой, завязая в третьей линии немецких окопов, бронетранспортеры с фронтовыми разведчиками под шумок проскочили к хутору Ясному и забрали находившихся там людей. Один из них — плотный, коротконогий крепыш с круглым лицом — напомнил Боровому инженер-майора Клевцова.

— Узнал? — хитро сощурился Самвелян.

— Павел?! — Боровой несмело шагнул вперед.

— Федя! — Клевцов тоже сделал шаг навстречу.

— Друг ты мой кровный! — не сдержавшись, Боровой кинулся к Павлу и обнял его. — Видишь, батальон уже дали. А это кто с тобой?

— Мой товарищ Йошка Слухай и Нина — жена моя…

— И вы всем семейством были там? — Боровой дернул за отворот немецкого мундира.

— Пришлось.

— Готовь стол, комбат! — приказал Самвелян.

— Мигом! — Боровой по-мальчишески свистнул, вызывая ординарца.

— В другой раз, товарищи, — вмешался капитан из разведуправления. — Я должен немедленно отправить группу в Москву. Там ждут.

Наступила неловкая пауза. Протестовать было бессмысленно, хотя и отпускать просто так человека, с кем вместе кровь проливал в памятном августе прошлого года и чудом выжил, Боровой не хотел. Федя выхватил из комбинезона трофейный вальтер, протянул Павлу:

— Держи на память!

Павел достал точно такой же пистолет. Они поменялись оружием и снова обнялись. Вдруг Павел увидел механика Петренко, не решавшегося подойти к командирам.

— Иди, иди, поздоровайся! — заметив взгляд Павла, разрешил Самвелян.

Леша Петренко подошел к Павлу, отдал честь. Павел пожал ему руку:

— Здравствуй, мой спаситель!

— А вы мой…

26

Невиданный был удар по флангам Курской дуги. Всю сталь, выплавленную за год и обращенную в броню для танковых дивизий, весь алюминий, добытый из бокситов и нефелинов Тюрингии, Силезии и Альпийского нагорья, ушедший на постройку самолетов и брошенный в небо между Курском и Белгородом, все оружие, собранное с заводов Европы, 80 процентов кадрового состава вермахта довоенного призыва, обученного и опытного, участвовавшего в победоносных кампаниях на Западе, — все швырнул Гитлер в пекло разгоревшейся битвы.

Кое-где русских удалось потеснить. Однако после танкового сражения под Прохоровкой фронт стал разваливаться, как глина под дождем. Пылали «фердинанды» и «тигры», «пантеры» и «леопарды». Солдаты бросали оружие и бежали из ада. В штабы непрерывным потоком поступали донесения об истреблении целых батальонов. И ничто не могло остановить бегства.

В это время Шпеер вспомнил о фаустпатроне Хохмайстера. Он вызвал генерала Леша. Тот приехал немедленно. Рассеянно глядя на карту, рейхсминистр проронил:

— Не кажется ли вам, что отныне нам придется только обороняться?

Леш тактично промолчал. То, о чем решается говорить высший чин, не следует повторять низшему.

— Да, это так, генерал, — долговязый Шпеер в упор посмотрел на смутившегося Леша. — Мы реалисты, люди технического склада ума. Ресурсы исчерпаны. За двадцать дней под Орлом, Курском и Белгородом мы потеряли столько металла, сколько не выплавим и за четырехлетку. Нам приходится с ужасом осознавать бесперспективность этой войны…

Шпеер сел за стол, повертел массивный чернильный прибор из бронзы в виде танка — подарок «панцерфатера» Фердинанда Порше.

— Поскольку отныне нам придется обороняться, пора выпускать «фаусты», — задумчиво проговорил рейхсминистр.

У Леша перехватило дыхание. Шпеер опять может уличить его в корысти. Безопасней было бы промолчать, но министр все равно узнает об этом. Лучше от него, чем от кого-либо другого. Вздрагивающими пальцами он расстегнул замок портфеля и извлек небольшую книжку в мягком переплете.

— Что это? — рейхсминистр брезгливо взглянул на славянские буквы.

— Советский журнал «Военное обозрение», июльский номер. — Леш раскрыл страницу в том месте, где было напечатано сообщение о фаустпатроне.

Достаточно было взглянуть Шпееру на точно воспроизведенный чертеж, чтобы понять, о чем идет речь.

— А это перевод статьи, — Леш положил на стол немецкий текст.

Побелевшими от гнева глазами Шпеер впился в бумагу: «На вооружение гитлеровской армии стало поступать новое противотанковое реактивное оружие без отдачи при выстреле с плеч… Фаустпатроны первого и второго образцов отличаются своими размерами и формой головной части корпуса мины. Первый образец с гранатой диаметром 540 мм предназначен для борьбы с нашими танками КВ. 300-мм патрон второго образца — для борьбы с Т-34… Состоит из основных частей: мины кумулятивного действия с хвостовым оперением и трубы-ствола с пороховым зарядом и стреляющим механизмом…»

Буквы запрыгали перед глазами. Шпеер рванул узел галстука:

— Как… Как русские узнали о «фаусте»? Я же приказывал засекретить это оружие!..

— Боюсь, приказ пришел поздней вездесущих русских агентов… Утечка могла произойти только в Розенхайме, но никак не в Карлсхорсте.

— Не хочется обращаться к склочнику Гиммлеру, но придется, — хрипло произнес Шпеер. — Вы же назначьте свою комиссию!

Вобрав в себя воздух, словно собираясь нырнуть, Леш сдавленно ответил:

— Господин министр, тогда позволю сообщить еще одну неприятную весть. Карл Беккер, дядя Хохмайстера, перед тем как покончить с собой, оставил племяннику нечто вроде завещания. Это письмо передали мне из гестапо. Разумеется, о содержании' Маркус не знает.

Леш выхватил из портфеля еще одну бумагу, положил ее перед Шпеером. Рейхсминистр стал читать:

«Дорогой Маркус! Всю жизнь прожив с иллюзиями, трудно с ними расставаться перед встречей с богом. Из наших бесед ты знал о моих воззрениях. Но постарайся понять то, что я не сумел высказать тебе до конца. Другие народы считают нас, немцев, самой воинственной нацией.

Это не так. Народ Германии больше труженик, чем воин. Его беда в том, что в разные периоды истории он позволял одурачивать себя людям, страдающим от чудовищной тяги господствовать и повелевать.

Нацисты тоже обманули его. Но прежде чем погнать на войну, они уничтожили свободу совести, слова, печати, тайну голосования, лишили народ возможности узнавать правду, навязав массовую систему дезинформации. Вопреки здравому смыслу нам стало казаться, что фюрер осчастливил Германию. «Немец — самый счастливый человек в мире», «Чем скорее мы уничтожим низшие расы, тем быстрее добьемся сытого благополучия», «Мы больше, чем просто люди, ибо мы — германцы, мы — немцы!» — разве ты и я не верили этому?

Я сознаю, что своим оружием нес горе другим народам. Но ответственность хочу нести не перед нацистскими судьями, а перед своей совестью. Поэтому добровольно ухожу из этого мира. Не желаю, чтобы и твой «фауст», и ракеты Брауна, и танки Порше, и реактивные самолеты Мессершмитта несли нацистам победу.

Прощай, Маркус. Когда-нибудь и ты поймешь, что истинный прогресс создают не титанические фигуры, не вожди и не партия, не армия и гестаповцы, а простые труженики.

Это они работают, кормят и добавляют в сокровищницу человечества крупицы знаний, мыслей, идей. Именно эти миллионы безвестных тружеников продолжают человеческий род».

Шпеер отодвинул бумагу, долго глядел перед собой в пространство. Потом тяжело поднялся, достал из шкафа коньяк, налил полную рюмку и выпил.

— Письмо я оставлю у себя, — сказал он, поморщившись.

— Но комиссия…

— Комиссии не следует совать нос туда, куда ее не просят!.. Впрочем, выявит или нет она виновных в утечке информации, все равно я не смогу отстоять перед фюрером фаустпатрон Хохмайстера. Отныне секрет лопнул. Скорее я увлеку его идеей ракет «возмездия» Вернера фон Брауна. Это будет главный козырь нашей тотальной войны…

Эпилог

Фаустпатрон — предшественник современных гранатомётов — все же поступил на вооружение. Но поступил он слишком поздно, когда фашистская Германия уже агонизировала. С ним будут умирать в последних безнадежных боях солдаты — старики и мальчики из «фольксштурма».

Странно, но чем больше бед обрушивалось на Маркуса Хохмайстера, тем лучше становилось зрение. В последние месяцы он расстался с зелеными очками. После запрета работ над «фаустом», отправки Аннбиндера на фронт, где он и погиб, после ареста Бера, которого гестапо заподозрило в шпионаже, ферму-лабораторию пришлось продать. Маркус расплатился с долгами отцу и уехал в Альпы на отдых.

Когда осенью 1944 года Шпеер отдал распоряжение о массовом выпуске фаустпатронов и многие заводы получили срочный заказ, Маркус расчетливо и жестоко отказался принимать в этом участие. Придумывать выгодную версию, представляя себя лишь рабом техники, он не хотел. К чему? «Раб техники» не желал превращать технику в рабыню нацизма.

Зато львиную долю заказов отхватил Ноель Хохмайстер. Он быстро реконструировал свой завод. Как в годы былой молодости, он кинулся в изобретательство, рационализацию. Он и умер скоропостижно — за книгой приходов и расходов. Не выдержало беспокойное сердце, источенное заботой о свалившемся богатстве.

В начале 1945 года Хохмайстера вызвали на медицинскую комиссию и признали ограниченно годным к строевой службе. Его направили в Тельтов под Берлин. В это время Германия бросала в бой самых младших своих сыновей — подростков 1929 года рождения. Хохмайстера назначили начальником механических мастерских, где работали такие юнцы. Они чинили подбитые танки и штурмовые орудия, с внутренних стенок и кресел отмывали карболкой кровь убитых танкистов, заваривали швы, меняли моторы, устанавливали огнеметы — последнее новшество для борьбы с пехотой противника.

По радио все чаще и чаще раздавались призывы героически погибнуть. Снова и снова поминался освященный нацистами Вотан — бог войны и победы. В свои небесные чертоги, в свою Валгаллу он принимал лишь тех, кто пал в битве. Сидя перед приемником у себя в конторке, Хохмайстер пытался угадать истинное положение на фронтах. Но вместо этого в динамике грохотали истеричные голоса то Геббельса, то Дитриха, призывавшие к самопожертвованию. Тупость обожествлялась, провидение оказывалось холодным расчетом — вожди рейха хотели уцелеть, даже если погибнет немецкий народ.

Потом наступил день, когда не пришло в ремонт ни одной машины. Тягачи куда-то запропастились. Приближался грохот канонады. Солдатики сняли комбинезоны и разлеглись на траве у бараков, подставив хилые белые спины горячему весеннему солнцу. Вдруг прибежал фельдфебель:

— Майор! Русские танки зашли к нам в тыл!

— За мной на склад! — закричал Хохмайстер, услышав мерный рокот танковых дизелей.

Ребята сорвали замок с оружейного склада. Кто хватал гранаты, кто — карабины. К удивлению Хохмайстера, никто не брал фаустпатроны.

— «Лучшее оружие лучшим солдатам», — фыркнул фельдфебель. — Ну и надули же нас с этим «фаустом»!

Маркус со злостью выхватил у него из рук фаустпатрон и бросился к ограде, окружавшей мастерские. Он спрятался за грудой кирпича. Подобно отбойному молотку, стучало сердце. Маркус ни о чем не думал, ничего не соображал. Им владело только одно — выстрелить в русский танк и умереть.

Гул приближался. Теперь он различал лязг металла. Опытным ухом отметил, что гусеницы ослабли, надо давно сменить траки, что один из цилиндров работает неровно, потому, будто вздрагивая, толкается дизель в стальной утробе танка. Маркус приподнял голову, увидел облако густой желтой пыли. В нем темнела овальная, не похожая на немецкую, литая башня с длинной пушкой. Русский танк отшвырнул створки железных ворот, как картонки, и остановился посередине двора. Пыль осела. Теперь Хохмайстер рассмотрел танкиста на башне с черным от грязи лицом и рафинадно-ослепительными белками, серо-зеленый бок машины в масляных потеках, сильно провисшие гусеницы на больших катках. Русский спрыгнул на землю, взял поданный из люка автомат и пошел к мастерским. Там прятались ребятишки с фельдфебелем во главе. Фельдфебель, видно, и выстрелил первым.

А ему, Хохмайстеру, не хотелось уже ни стрелять, ни тем более убивать. Кому нужна лишняя кровь? Но увидев, как взмахнул руками и повалился на землю танкист, он прижался щекой к гладкому стволу «фауста», поймал в рамку прицела танк, нажал кнопку спуска. Голубая струя рванулась вперед, взвихрилась на броне фонтаном искр. Черное облако окутало русский танк. Больше у Хохмайстера не было никакого оружия, кроме пистолета. Он упал на кирпичи, зажал уши. Только теперь пришел страх. Подошли две тридцатьчетверки и самоходка «ИС». Воздух как стекло стал колоться на осколки, впиваясь в барабанные перепонки, лицо и тело. Хохмайстер хотел вскочить, бежать сломя голову от адского грохота, но не смог даже пошевельнуться. Что-то сильно и тупо ударило в голову, в глазах взвился скоп разноцветных огней и в мгновение все погасло.

Придя в сознание, Маркус перевернулся на бок, ощупал себя. Никаких ранений не обнаружил, только на затылке наткнулся на большую шишку. Недалеко от нею стоял сгоревший танк, над мастерскими ветер гонял пепел… Хохмайстер встал, покачнулся на ослабевших ногах и побрел не зная куда. По шоссе бежали люди с чемоданами, ранцами, велосипедами, детскими колясками. То обгоняя, то отставая, проходили танки, брички, грузовики с солдатами. Горели фольварки, подожженные убегавшими хозяевами.

Вечером Маркуса остановил патруль полевой жандармерии. У него не оказалось документов, были сорваны погоны. Его о чем-то спрашивали, он что-то отвечал. Так и не добившись ничего вразумительного, старший патруля кивнул на стену дома дорожного мастера. Его подвели к холодной каменной кладке. Изможденный солдат с эсэсовскими знаками, в петлицах поднял автомат и стал стрелять по нему. Хохмайстер упал, удивившись, что не чувствует боли. Он лежал и лежал, с безразличным спокойствием думая о себе. Наконец он услышал, как из дома кто-то вышел.

— Надо похоронить его, не может же он здесь валяться вечно, — донесся старческий мужской голос.

— Лучше оттащить куда-нибудь подальше, — посоветовала женщина.

— Нынче тепло, от трупа будет нести, — не согласился старик.

Шумно вздохнув, он взялся за лопату и начал копать рядом яму. Маркус не мог сообразить, что это говорили о нем как о мертвом. Он уснул под убаюкивающее звяканье лопаты и пугливое покашливание женщины.

— Надо позвать пастора, — неуверенно сказал старик.

— Мы даже не знаем его имени, — ответила женщина.

— Но он немец.

— Теперь немцев никто не согласится отпевать…

Его приподняли за ноги и голову, спихнули в яму. Больно ударившись головой о стенку, он издал громкий стон. «Я не мертвый!» — хотелось крикнуть ему, но из груди вырвался лишь кроткий всхлип. Старик стал вытаскивать его из ямы, повторяя с суеверным страхом:

— Господи, кто бы мог подумать…

— Мы же видели своими глазами, как в вас стреляли! — воскликнула женщина.

Хохмайстер смахнул фуражкой грязь с мундира, хотел было пойти к дороге, но старик потянул за рукав.

— Мы копали яму, — напомнил он.

Маркус потянулся к карману, где лежали деньги. Бумажника не оказалось. Тогда он снял часы и отдал соотечественнику.

Через день он снова наткнулся на жандармов. Они отвели его на ферму, где набралось с полсотни таких же, как он, горемык, потерявших свои части. Всем вручили винтовки и приказали пробиваться к Берлину. Ввязываться в бой никому не хотелось. Шли малыми дорогами, запасались едой в брошенных складах или отбирали хлеб у крестьян.

Ночью увидели зарево. Это горел Берлин. Город уже нельзя было ни объехать, ни обойти. Обосновались вместе с беженцами на ночлег во дворе покинутой дачи. Долго не могли уснуть — мешал шум с автомагистрали: с надрывом шли крытые армейские грузовики, бронетранспортеры, текла на запад непрерывная река людей.

Проснувшись утром, Маркус с удивлением заметил, что шоссе опустело. Он выскочил на лужайку. Напряженная тишина была такой глубокой, что в ушах зазвенело само собой. Маркус вздохнул всей грудью, как узник, который только что вышел на свободу. Но скоро он услышал гул, инстинктивно втянув голову в плечи, нырнул в кусты цветущей сирени. Из-за деревьев выскочил зеленый самолет с красными звездами на крыльях, пронесся над крутой крышей виллы, дал очередь из пулеметов. Где-то вдали истребитель развернулся, сильно накренившись на крыло, снова пролетел над головами людей, махавших белыми полотенцами и простынями.

Через час-полтора на шоссе показался танк. На его борту алела звезда, как у самолета. Он юрко вбежал во двор, откинулся люк, на башне появился танкист, крикнул:

— Гитлер капут?

Немцы согласно закивали.

— Тогда по домам! Цурюк нах хауз!