Новый год в октябре.

– А между прочим… - начал Чукавин, но договорить ему не дали.

– Все, братцы, - внятно объявил Лукьянов, постучав пальцем по стеклу часов. - Привал закончен. Дорога зовет.

Все, как по команде, повскакивали с мест и, стряхивая с себя крошки, загремели пустыми тарелками и чашками.

Роман отошел к своему столу, заваленному перфолентами, и, шевеля губами, застыл над ними в озабоченной позе. Округлые бугорки лопаток маленькими крылышками выпирали из- под свитера на его сутулой спине.

«А все-таки он с сумасшедшинкой, - снисходительно и грустно размышлял Прошин, в какой уже раз преисполняясь симпатии к этому человеку.- Чудило. И что ему надо? Найти формулу, за которой увилит Бога или лицо мироздания?»

– Пошел я в столовку, пожалуй что, - высказался кто-то из лаборантов. - А то чай этот с философией вприкуску… Живот подвело!

* * *

К Бегунову он заглянул под вечер, но неудачно: у директора сидел заместитель министра Атнонов, дверь кабинета бдительно охранялось секретарем, и Прошину указали на кресло.

Пришлось ждать.

Сначала он нервничал, кляня высокопоставленное препятствие, потом успокоился, придвинул кресло к батарее, уселся, упершись локтем в низкий подоконник, заставленный горшочками с какой-то непривлекательной растительностью, закурил и, глядя на сгущающиеся за окном сумерки, погрузился в опустошенное оцепенение.

В «предбаннике» звенели телефоны, шла возня с бумагами, дробно и сухо, как швейная машинка, стрекотал телетайп…

И вдруг — взрыв тишины. Торжественной и напряженной, какая обычно предшествует взрыву бомбы. Главная дверь НИИ отворилась, и появился Антонов. Точнее, его живот. А уж

затем пегие седины, очки в золотой оправе, дородное, суровое лицо…

– Наконец-то, - отчетливо, с ленцой вырвалось у Прошина. - Наговорились. Бонзы.

Голова Антонова медленно повернулась в его сторону.

– Простите, - осведомился тот с грозной иронией. - Я отнял у вас время?

– Было дело, - рассеянно кивнул Прошин, отыскивая глазами пепельницу.

Бросить окурок в горшочек с казенной флорой, куда до того стряхивал пепел, было неудобно.

На лице Антонова явственно проступило удивление с первыми признаками нарождающегося гнева.

– Вы тут работаете? - спросил он, глядя на Прошина, как психиатр на пациента — с каким-то сочувственным презрением.

– Да, - сказал тот чуть ли не с сожалением. - Работаю, знаете ли… - И опустил окурок в пустую склянку из-под клея, заткнув ее горлышко пальцем. - Начальником лаборатории.

Ему почему-то хотелось вести себя именно так. Непочтительно. Странное дело, но подобное желание при встречах с начальством возникало у него едва ли не постоянно.

– Извините, а фамилия ваша?… - с неблагожелательным интересом вопросил Антонов.

– Прошин, - устало ответил тот. - Все?

– Нет, не все, товарищ Прошин, - веско сказал Антонов. - Я вижу, вас не касаются приказы о курении в отведенных для этого местах…

– Ай, - сказал Прошин и, словно обжегшись о пузырек, поставил его перед замеревшим секретарем. - Виноват!

Из пузырька зыбкой серой змеей тянулся дым. Уголок сигареты шипел, расплавляя засохшие на дне остатки клея, и отчетливое это шипение заполняло наступившую паузу.

– Виноватых бьют, - сообщил Антонов и гадливо посмотрел на склянку. Я объявляю вам выговор.

Он потоптался, раздумывая, что бы сказать еще, но лицо Прошина выражало такое глумливое смирение, что слов у Антонова не нашлось: он пронзил наглеца фотографическим взглядом, буркнул какое- то междометие, в котором угадывалось «сукин сын», и, твердо ступая, вышел.

– Ну, я к директору, сказал Прошин секретарю.

Секретарь восхищенно безмолствовал. Прошин вошел и каблуком затворил за собой дверь.

Бегунов, склонившись над столом, что-то быстро писал.

– Привет! - сказал Прошин довольно бодро. - Верховодим нашей бандой?

Бегунов передвинул бумаги и поверх очков строго уставился на него.

– Пришел отвлечь, - сказал Прошин, усаживаясь рядом. - Вот, - он расстегнул папку розовой кожи с инструктацией, - заявки на детали. В отдел снабжения.

– По-моему, - отозвался Бегунов недовольно, - на это есть мои заместители, Далин, например… - Он небрежно подмахивал кончики разложенных ступеньками листов.

– Заявки — предлог, - сказал Прошин.

Он заметил, что Бегунов подписал абсолютно чистый лист, прилипший к остальным, но промолчал.

– Слушаю… - Бегунов отуинулся в кресле и потер глаза.

– Я решил писать докторскую, - раздельно произнес Прошин.

– Да? И на какую тему?

– Тонкий вопрос, - вздохну Прошин, оглядывая загромоздившие углы кабинета модели спутников, радиотелескопов, высокие, задрапированные окна, фикус. - Создание на базе кандидатской более весомой работы. Ты как насчет научного руководства?

– Не понял, - сказал Бегунов. - Тонкий вопрос насчет создания или насчет руководства?

– В таком случае , - сказал Прошин, - два тонких вопроса.

– Я помогу, - с сомнением проговорил Бегунов. - Только… кандидатская, насколько представляю, труд законченный. Красивое решение сложной задачи. И никаких ответвлений…

– Есть ответвления, - перебил Прошин. - Нашлись.

– Ну, давай, - сказал Бегунов. - Излагай.

Прошин изложил.

– Неинтересно. - Бегунов задумался. Бесполезно, понимаешь? Огромное исследование, рассчетов уйма, а ради чего? Это называется рубить мыльные пузыри топором.

Хлопотно.

– Похлопочем. - Прошин откусил заусенец на пальце и сплюнул его через плечо.

– Но ради чего? - повторил Бегунов.

– Ради того, - объяснил Прошин, - чтобы стать доктором. Наук.

– Ну, знаешь, - сказал Бегунов. - Это не разговор.

– Начинается, - с тихой яростью констатировал Алексей. - И тут мордой о паркет! В чем дело, а? Курс политики по отношению ко мне меняется, что ли? Я в опале? Самая пакостная работа — мне, в Австралию — Михайлов, с диссертацией — шиш…

– Ты… не горячись, - урезонил его Бегунов. - Работа у тебя замечатьльная. В Австралию надо отправить радиоастронома. Ты не радиоастроном. А если о диссертации, то помилуй — какая же это диссертация? Халтура. И тут я тебе не пособник.

– Халтура, - подтвердил Прошин, остывая. - Но мне необходима бумага. Путевка на большую административную работу. Кто я с этой кандидатской? Тьфу. Она у каждого третьего. Но каждый третий наукой занят или по крайней мере верит, что занят, а мне-то обольщаться не с чего! А ходить всю жизнь в полуученых, полуначальниках… Уж лучше что-то одно и безо всяких «полу». Я выбрал амплуа чиновника. Меня оно устраивает. А твоя щепетильность… Слушай это же глупо! Кто-кто, а мы-то с тобой знаем, какой иногда бред защищается…

– Если защищается, - сказал Бегунов, - то не при моей помощи.

– И все же я готов стать исключением в твоей однообразной практике, - с веселой наглостью заявил Прошин.

– И напрасно, - сказал Бегунов. - Потому как считаю исключение в правиле коррозией правила.

– Интересная мысль. - Прошин, паясничая, воздел глаза к потолку. - Как думаешь, выпускают правила из нержавеющих материалов?

– Вот что. - Бегунов вновь склонился над бумагами. - Мысль свою доразвей на досуге, а пока скажу одно: будет хорошая идея — приходи. Не будет — не обессудь. И хотя пули логики ты отливаешь превосходно, мой лоб они не пробьют. Работай. Думай. А пролезать окольным путем, сдирая шкуру, не рекомендую. Кривой путь — это путь в тупик.

«Удивительно, - думал Прошин. - И он выбился в академики… Сколько же у него врагов?

Нет, надо быть гениальным и чистым, чтобы перешагнуть расставленный против тебя рогатки, даже не заметив их. Вот они — благость и счастье таланта».

– Дидактичность твоя очаровательна. - Он дергал заевший хомутик «молнии», пытаясь застегнуть папку. Но с чего это на тебя нашло, а? Раньше, помнится…

– И давай без упреков, - оборвал его Бегунов. - Это в конце концов не порядочно.

Вся моя предыдущая поддержка — аванс. Аванс, данный тебе для дальнейшего самостоятельного, бескорыстного служения науке. В качестве ученого, администратора - все равно. Пусть аванс дан тебе как сыну. По блату, что называется. Но я надеюсь, на индульгенцию со временем ты мне заработаешь…

– Так, - сказал Прошин, поднимаясь. - Значит гуляй Вася, искупай мои грехи?

К нему медленно подкатывала беспомощная, слепая злоба… Все рушилось!

– Леша, - смягчился Бегунов. - Хорошо. На условное научное руководство я согласен. Но куда ты торопишься? Все впереди. И докторская и Австралия…

Это привело Прошина в бешенство.

– Ты меня за дурака считаешь? - еле слышно процедил он и, ухватив спинку стула, с силой отпихнул его в сторону. - Оптимизм какой, скажите пожалуйста! Впереди!

Знаешь ты, что впереди, как же! Тоже мне, господь Бог и сонм пророков!

– Ну, не Австралия, так что-нибудь другое, - улыбаясь, сказал Бегунов.

– Ты… - выдохнул Прошин, поджимая губы. - Ты… изгаляешься надо мной. Да?!

Осенила… человека благодать! Под старость! Снизошло! Принципиальность. Да чтоб.. я… еще…

Когда он выходил из кабинета, то неудержимо захотел хлопнуть дверью. Так хлопнуть, чтобы вся штукатурка поосыпалась. Но и это желание осталось неосуществленным: вошедший Михайлов, учтиво наклонив голову и придержав дверь пропустил его вперед.

Дверь плавно затворилась. Прошин очутился в «предбаннике» и, чувствуя себя растоптанным, подло обманутым и вообще дураком, состроил кислую улыбку курьерше, поливавшей цветочки, и вышел вон.

– Тьфу, ты, - вырвалось у него растерянно и бессильно. - Надо же… как.

Он остановился у висевшей в коридоре доски почета и механически обозрел фотографии передовиков.

Михайлов улыбался во весь рот, и улыбка его показалась Прошину издевательски-злорадной. В лице Лукьянова застыло тоже нечто подобное: какая-то плутоватая ирония…

Рядом с Лукьяновым красовалось изображение его, Прошина.

Он уставился на своего двойника взглядом, исполненным безутешной мольбы и скорби, словно делясь горестями и ища поддержки, но напрасно: тот смотрел куда-то вскользь, мими, и глаза его выражали ледяное равнодушие и презрение.

Пока разогревался двигатель и отпотевали стекла, он сидел, ощущая под пальцами холодную пластмассу руля, и, неопределенно тоскуя, созерцал опустевшую стоянку автомобилей. Рабочий день кончился, институтские корпуса темными глыбами теснились на обнесенном забором пустыре, и лишь лампа над воротами, звеня жестяным колпаком, раскачивалась на ветру, слабо освещая заснеженный пятачок перед КПП.

В машине потеплело, но уезжать он не спешил. Собственно, он и не знал, куда уезжать. И тут кольнуло: если позвонить Ирине? Прямо сейчас. Позвонить, подъехать, встретиться…

Позвонить Прошин решил из автомата возле ее дома. Так, по его мнению, было даже лучше. Существовало, правда, одно «но»; встреча могла и не состояться. Но сумасбродное желание толкало в этом случае на поступок вовсе нелепый: просто побродить вокруг дома, с юношеским благоговением созерцая стены, тротуары, деревья, видевши ее…

Возле ее дома повесили «кирпич», но бросать машину на улице и топать пешком во двор к автомату Прошин не пожелал и проехал под знак. Впереди шагала парочка: парень и девица. Прошин мигнул фарами, но дорогу ему не уступили: парень- расхлябанный. Долговязый, в облезлой шубке и голубых порточках в обтяжку, - не оборачиваясь, указал в сторону

«кирпича».

Прошин передвинул рукоять переключения передач на нейтраль; двигаясь по инерции, подъехал к ним вплотную и, когда бампер почти коснулся ноги парня, выжал газ. Мотор взревел на холостых оборотах, и парочку разнесло по сторонам. Прошин ухмыльнулся. И обмер: перед ним, испуганно выставив руки, стояла Ирина.

– Ты что… дурак?! Псих?! - в оконце появилось неестественно белое, с черной полоской усиков лицо парня. - Ты… сволочь… - Рот у него дергался. - Перепил. Да? Там знак!

– У вас машина — людей давить? - с возмущением начала она и осеклась…

– Здрасьте, - сказал Прошин весело. - Простите, что напугал.

– Да у тебя права надо отобрать! - разорялся парень, вращая глазами. - Напугал, ничего себе!

Прошин, морщась, посмотрел на него. И неужели этот…

– Боря, - сказала она, приходя в себя. - Это.. Алексей.

– Чего? - не понял тот.

– Алексей. Ну, я говорила же…

– А-а, - протянул Боря с невыразимым проезрением. Он отступил на шаг и, поправляя свои мушкитерские волосы, взглянул на Прошина так, словно приготовился с одного маха проломить ему череп. - Но нас вроде никуда подвозить не надо…

Он, видимо, был обо всем информирован.

Прошин рассеянно отвернулся. Оскорбление было столь велико, что убило способность к каким-либо эмоциям, лишь отстраненно представилось, как сейчас с размаху, боком он ахнет этому мерзавцу коленом в солнечное сплетение и, когда тот, по рыбьи разинув рот, начнет оседать на землю, подцепит его апперкотом в челюсть.