Новый год в октябре.

Глинский недоуменно оскалился.

– Ишь, - укоризненно сказал Прошин. - Здоровый у тебя клык вырос на Авдеева…

Сергей побледнел от обиды, закаменев лицом, губы его дрогнули, шевельнувшись в ругательстве, он повернулся к выходу, но Прошин, перегнувшись через стол, ухватил его за рукав.

– Злопамятный ты мужик, - заговорил он, посмеиваясь. - И нет в тебе великой благ ости человека мудрого: умения понять и простить.

– А это?! - Сергей машинально указал на синяк.

– Пройдет.

– Так ведь и жизнь пройдет!

– Не зуди, - тон Прошина стал деловит и угрюм. - Колю я помиловал, да.

И вот почему. Во времена былой безыдейности ты, друг ситный, предложил мне маленький бизнес: сделать музыкальную аппаратуру, сдав ее в аренду. Помнишь, надеюсь? Ну да, как же, до сих пор, небось, денежки капают…

– Д-давно… нечего… - спотыкаяся на каждой букве, промямлил Глинский.

– Заливай. Прикарманиваешь дивиденты и меня за нос водишь, вот и вся твоя порядочность. Короче. У Коли Авдеева имеются документы, указывающие на присвоение гражданином Глинским исправный деталей путем подлога выданных за списанные. - Он выдержал паузу. - Теперь ясно, что значит умение понять и забыть?

Глинский издал звук, похожий на стон.

– Мы с ним пришли к джентльментскому соглашению. - продолжал Прошин

– Он молчит, соблюдая в отношении тебя политику нейтралитета, и вы воюете холодной войной за сердце и прочее мадемуазель Ворониной. Вариант из серии — меньшее из двух зол. Но… все может быть. Не терзай его, не дразни зверя, выставляя напоказ свой успех… И работай над темой «Лангуст». В ней твое спасение. Ты делаешь прибор с Лукьяновым. Он разрабатывает его как надо, ты как скажу я. И, когда начнется подгонка блока к генератору, снимешь фазово- частотные и прочие характеристики на всем рабочем диапазоне. Интервалполгерца.

– Но это же гора графиков! - ахнул Сергей. - А расчеты какие.

– А с расчтами — к Роману Навашину, - участливо сказал Прошин. - Он математик.

Ученый. Получает за это дело зарплату. Ну, а при условии представления мне подобного научного материала я смогу внятно ответить на вопрос о растаявших детальках, увязав их с теми бумаженциями. Да, детальки ушли. На такую-то работу.

У Глинского нервно дергалась нога, вышибая морзянку по паркету. Прошин отвернулся, пряча улыбку. Итак, первый ход сделан. Соперники стравлены, и теперь, темня друг перед другом, примутся за общее дело. И умно и смешно. Настроение омрачал лишь Лукьянов.

Если тот — хваткий, бескомпромиссный — уловит связь между тремя китами, на коих зиждется афера- докторская: датчиком, диссертацией и «Лангустом», то киты… перевернутся кверху брюхом.

– Так я пойду? - спросил Глинский тускло.

– Давай, - согласился Прошин, снимая трубку дребезжащего телефона.

– Алексей Вячеславович? - Тон секретарши Бегунова был вежлив и сух.-

Соединяю с городом… Тут какие-то иностранцу, а директор в отъезде…

Что- то щелкнуло, и донеслось смущенно- вопросительное:

-Хелло?

-Да, сказал Прошин. - Иностранный отдел. голос. - Мы из инститьют космоса исслелования… Остров… А-стралия. Мы здэсь. Отель.

Мы проездом… мимо… И а-а хочим сказать об обмен спешиалист. Мы имеем время до вечерка. Потом — самолет.

– Я понял, - сказал Прошин. - Буду через час. Я еду к вам.

Он позвонил в диспетчерскую, схватил дубленку; уже выйдя в коридор, вновь суетливо возвратился, достал из сейфа «аварийную» бутылку «Изабеллы» и бросился вниз.

– Вынимание, вынимание! - вещал во дворе динамик голосом Зиновия. - Машина 00-70 — к поъезду номер два!

Белая «Волга», недовольно пофыркивая на легкий снежок, плавающий в воздухе, выползала из мрачного чрева гаража.

Сорок минут дороги показались Прошину сорока часами. Он буквально изнывал под бременем уже выверенной, будоражившей его идеи, что затмила и перепутала все, казалось бы, непоколебимые планы и требовала теперь воплощения в жизнь.

Клеть лифта мягко затормозила плавное свое скольжение, он выскочил в коридор, мгновенно узрел нужную дверь и, приблизившись к ней, застыл, закрыв глаза и машинальна проверив, застегнуты ли пуговицы в надлежащих местах и не сбился ли галстук.

Когда он открыл глаза, дверь была распахнута, и на него вопросительно смотрела голенастая блондинка со вздернутум носом, на котором висели очки в тонкой оправе. В глубине номера, возле журнального столика, заставленного лимонадом и буфетной снедью, виднелся диван; на нем восседал грузный краснолицый мужчина с обширной веснущатьй лысиной и с трубкой в зубах. Тугая «бабочка» поддерживала все три его подбородка.

– Добрый день, - сказал Прошин. - Я сотрудник Бегунова. Моя фамилия Прошин. Я начальник иностранного отдела и одной из лабораторий.

– Отчень карашо, - сказал мужчина на диване.

– Мы… - девица протянула Прошину руку. - Хэтэвэй. Я — Лорел. Он — Джордж. Мы быть… путешествовать в Европе…

– Были в отпуске? - подсказал Прошин.

– Да. Отпуск. - Она замолчала, подбирая слова, затем рассмеялась, видимо, так и не найдя их… - Мы говорим по-русски. Да. Мы теперь учимся с вами.

Она делала самые невероятные ударения.

– Лорел, - сказал Джордж, на что Лорелл кивнула и с великолепной быстротой соорудила три коктейля.

– Я думаю, - сказал мистер Джордж, разглядывая бокал на свет, - вы должны знать об обмен спешиалист все. Это карашо быть до рождество.

Прошин подобрался. Он ждал этих слов, в корне губивших все задуманное. Он наметил себе срок еще не написанной докторской — август. В течении этого времени предполагалось свернуть работу над анализатором, чтобы развязав себе руки, смело идти к Бегунову с предложением, чтобы в Австралию послали его, Прошина.

– Это совершенно невозможно, - сказал он. - Обмен состоится осенью следующего года, не раньше.

– До рождество — карашо, затем чуть-чуть плохо, - возразил мистер Джордж, выковыривая вилкой из консервной банки кусок сайры. - Наш спешиалист затем имеет работа. Это… у нас… план!

Прошин невозмутимо курил, разъясняя, что Бегунов не в состоянии отправить в Австралию кого попало; он обязан послать туда опытного, эрудированного человека, а подобные люди руководят в настоящее время ответственными работами.

– Вы сказал: осэнь? - Мистер Джордж задумчиво подвигал нижней челюстью.

Челюсть у него была громадной, двигалась во все стороны, и жила как бы своей отдельной жизнью. - Осэнь.. Это есть не удобнас.. удобность! - Он махнул рукой — Ладно, пусть будет так.

– Вот и чудесно, - утомленно сказал Прошин и посмотрел на часы. Пятнадцать ноль ноль… Где же конец этому суетному, долгому дню?

Он полез в портфель и извлек бутылку.

– Оу! - серьезно сказал мистер Джордж, с уважнением бутылку принимая. - Это есть отчень карашо.

Когда вслед за бутылкой опустел запас изысканных анекдотов и потянулись паузы, Прошин извинился и вышел позвонить Бегунову.

В полутемном коридоре было тихо и пусто, как на ночной стоянки поезда в спальном вагоне. Тусклые блики от ламп застыли на пластиковой, под мореный дуб, облицовке дверей.

Звук шагов утопал в пружинящем ворче паласа.

Он мысленно поздравил себя с окончанием первого дня игры. Цель обозначилась окончательно, как мищень на стрельбеще после подгонки оптического прицела, и туманное ее пятно превратилось в четкий контур. Теперь дело за стрелком, за его умением плавно вести курок, не сбивать мушку и не пугаться грохота выстрела.

– Ты почему не едешь? Где Австралийцы? - В голосе Бегунова звучало явное недовольство.

– А зачем? - спросил Прошин. - Мы все обговорили, обмен состоится осенью следующего года, вам — сердечные приветы.

– Осенью? А раньше что, нельзя?

– А это, - сказал Прошин, - не мой вопрос.

– Ну осенью так осенью, - помедлив, сказал Бегунов.

Когда Прошин вернулся в номер, господин Хэтэвей, дымя трубкой, красовался перед зеркалом, оглаживая на себе парадный, но крайне бездарно сшитый костюм, подчеркивающий страшно худые ноги и страшно выпуклый живот его владельца, а Лорелл, отмахиваясь от падающих на лицо волос, сидела возле дивана на объемистом чемодане, упершись в его крышку коленями, и пыталась застегнуть замки.

– Время идни в аэрпо-от… - подняв глаза на Прошина, пропела она.

– Прошк извиняй. - Мистер Джордж вытащил блокнот и перо. - Я совершенно забыл. А… как фэмилья опытного эрудированного спешиалист, отправля… направле… к нам?

– Колдобины русского языка?

– Да-да… фэмилья…

– Его фамилия Прошин, - скучно сказал Алексей.

– Но Прошин… вы — Прошин…

– Да, - подтвердил Прошин, глядя как Хэтэвей записывает его имя. - Прошин — это я.

* * *

Алексей не помнил, кто установил традицию, но примерно раз в неделю, во время обеда, в лаборатории проходило «большое чаепитие». Участие в этом мероприятии он принимал редко, раздражаясь от никчемности царивших там разговоров, но главным образом его отвращало от сослуживцев ощущение собственной инородности; они были далеки от него, словно находились в ином октанте жизни, и не существовала ни единой точки соприкосновения мира их нужд и увлечений с тем, что хотя бы на йоту интересовало его. Он был отчимом этой дружной семьи и скучал в ее окружении.

И сегодня он сидел, отстранившись от шума застолья, и думал о докторской. Не блажь ли это? Не трата ли времени? Одно дело, когда ты занят наукой и подобный шаг необходим в закреплении за собой определенного этапа изысканий, но какие к черту изыскания у него?…

Деньги? Только отчасти. Лезть выше? Но зачем? К чему менять свободу передвижения ферзя на символическое величие короля, ковыляющего с клеточки на клеточку и отвечающего за всю игру? Будет власть, кресло, большая зарплата, но будет и ответственность, уйма работы… А с другой стороны, король — фигура статическая, он не ферзь, что по проклятью своего положения блуждает по доске, натыкаясь на фигуры и фигурки и мешая им, стремящимся к удобной личной клеточке и больше того — тоже подчас желающих передвинуться… А потому фигурки дорого готовы заплатить за свержение шагающего через все поле. А он к тому же ни за белых, ни за черный, он некий третий ферзь — без войска, беж жажду победить, с одной лишь мечтой ходить куда возжелается. А такого сразят. И его спасение — превратиться в короля, отвечающего за игру либо белых, либо черных.

Прошин взглянул на собрание. Закипал какой-то диспут, на этот раз с участием Навашина, математика лаборатории.

– Человечеству повезло, - говорил тот, - именно повезло, что идеи и нормы поведения в процессе его развития получились различными. Борьба за правильность той или иной категории, за принятие ее как догмы заполняет подспудную неосознанность себя в этом мире.

Человек не хочет прожить жизнь даром и потому бьется за свои или же чужие идеи, чтобы отогнать от себя страх за бесцельное существование. Он отгоняет этот страх опять-таки неосознанно, по велению инстинкта морального самосохранения, не менее сильного чем инстинкт самосохранения физического; инстинкт самосохранения морального — это и иммунитет против мыслей о неминуемой смерти. И люди, потерявшие его, те, в который вселились мысли-микробы о неизбежной бренности и бесполезности их дел, умирают.

Сначала морально, потом физически.

– Все эти умные разговоры. - сказал Лукьянов. - кончаются одним и тем же вопросом: зачем мы живем?

– Ну, - сказал Авдеев. - и всамом деле, какого хрена?

– А ты не в курсе? - Лукьянов, жмурясь, поглаживал теплые батареи под окном. - Чтобы строить культурнейшее общество, развивать науку… Чтобы, наконец, проложить дорогу новому поколению, чьи косточки выложат следующеи километры дороги.

– Дорога может никуда не вести, - сказал Навашин.

– Во! - заорал Чукавин скандальным своим голосом. - От таких все зло!Эгоисты и трепачи. А чтоон мне вчера сказал?.. Город, мол, - скопище пороков и грязи. Смог, отходы, никотин- алкоголь. Я, говорит, уежзаю вскорости в горы. Буду нюхать цветочки, смотреть на звезды и заниматься, чем хочется. А вас — на фиг.

– Минутку, - встрял Лукьянов. - Ты куда это намылился, Рома?

– В Осетию, - отчужденно ответил тот. - В один небольшой поселок. Буду преподавать математику в школе.

– Вот так вот, - сказал Чукавин. - А математическая модель датчика и расчет «Лангуста» - это ему до фонаря.

– «Лангуст» я рассчитаю, - сказал Навашин устало. - А анализатор — бред! Плод, созревший в праздной голове; плод, доказывающий, что древо познания — саженец. Врачи бессильны и уповают в своем бессилии на технику. Но рак ей не победить. Его победит лекарство. Или математика.

– Хе, - сказал Чувашин. - Математика!

– Да, - кивнул Навашин. - Составить систему уравнений и решить ее. Найденные неизвестные — компоненты лекарства.

Лукьянов, беззвучно смеясь, качал лысой головой.

– И дело в шляпе! - выдавил он сквози смех. - Тебе легко жить, Рома, с таким запасом идеализма, завидую. Но почему заниматься математикой в Осетии удобнее, чем здесь?

– А здесь я не занимаюсь математикой, - отрезал тот. - Здесь я трачусь на прикладные, ремесленные выкладки.

– Так. А какая математика тебе нужна?

– Теория чисел, алгебраическая геометрия…

– Она что, непременима на практике? - с интересом спросил Лукьянов. Он, чувствовалось, готовил подкоп.

– Нет. Почти нет.

– Ну, а философская ценность в не есть по крайней мере?

– Надеюсь.

– В таком случае все твои доводы, Рома, пустословны и бесполезны, как некотарые красивые формулы. А шубе, в которую ты запахиваешься людей, недостает идейной подкладки. Что здесь ты сидишь, что в горах, труд твой так или иначе перейдет к людям, хоть ты от них, мягко говоря, не в восторге. А потому ты тоже косточка на одном из метров дороги.

Которая, по твоим словам, никуда не ведет. А вообще болтовня это… Будем проще. Делай порученное дело, в нем твое счастье и так далее. Смысл.

– Очень может быть. - Роман теребил бородку, густо росшую на его сухом, красивом лице. - Только, делая порученное дело, мало кто знает, для чего оно… Да и кого это интересует!

Главное — быть как все! Попади некий делопроизводитель из главка в восемнадцатый век, неплохо бы там прижился, уверен! Ходил бы в должность, получал свои рублишки, мечтал о прибавке жалования…