От голубого к черному

Но по-настоящему репутация «Треугольника» начала складываться после интервью Майка Уэста для «NME». Алан Уинтер позволил нам на час воспользоваться его офисом, поделившись бутылкой бренди «Наполеон». Майк задал несколько интересных вопросов о группе: что мы слушаем, каково нам работается вместе. Он сказал нам, что наши песни ведут «в ландшафт умершей индустрии, в самое сердце Угольной страны». Его густой шотландский акцент был каким-то крайне убедительным, несмотря на то, что заикание вынуждало его бросать предложения незаконченными или менять их на полпути.

— Думаю, что альбом как путешествие в … вы знаете, покидаешь дом, потом возвращаешься, чтобы увидеть… Куда вы направлялись? Что это было за путешествие?

Часть смысла затерялась в непроизнесенных фразах.

Говорил по большей части Карл. Он пребывал в энергичной фазе быстрого опьянения, которая шла перед сумраком, сопровождавшим пьяный ступор. В какой-то момент Майк спросил, есть ли у нас возражения против того, что нас воспринимают почти как The Smiths — группу, делающую упор на старомодную концепцию музыкальной «аутентичности». Карла передернуло от этого слова.

— Речь идет не о каком-то особом звуке, — сказал он. — Все звуки настоящие. А вот люди далеко не все. Я хочу сказать, на Дилана нападали за то, что он играл рок-музыку, потому что электрические гитары не были «аутентичными», но его песни куда более подлинные, чем все творения какого-нибудь Донована. Все дело в смысле, а не в технологии. Ты не сможешь объяснить фанату металла, почему Nirvana — настоящие, a Iron Maiden — нет. Либо ты это слышишь, либо нет.

— Вы говорите о том, что не следует искать смешную сторону? Рок-группе необходимо чувство юмора?

— Чувство юмора по поводу чего? — взволнованно сказал Карл. — Если вы прикалываетесь по поводу собственной музыки, значит вы себя не уважаете. В подлинном юморе есть ярость, есть чувство опасности. Это не забава. Это причиняет боль.

— Вы испытываете страдания? — спросил Майк.

Карл не ответил.

Мы вчетвером прикончили бренди, поболтали о планах на будущее и вышли на неожиданно холодные улицы Хокли. Фотограф Пол, который провел этот час на улице, делая снимки местности в свете заходящего солнца, отправился с нами к эстакаде. Мы позировали на северном конце бетонной дорожки, машины громыхали мимо нас в ночи, точно красные обломки метеоритного дождя.

Статья Майкла «Отправная точка» вышла три недели спустя. Сложно было увязать его официальный, эрудированный стиль с быстрой запинающейся речью, которую мы слышали; точно Билли Коннолли [60] превратился в Грейла Маркуса [61] (чего еще не произошло, к тому времени). Он был одержим идеей индустриальной фолк-музыки: «Не музыка скрипок и гармонии, но машин и диссонанса… музыка, с помощью которой урбанистический ландшафт превращается в миф». Он поместил «Треугольник» в конце цепи, что протянулась от американского блюза через The Doors, Iggy and the Stooges и Лу Рида к The Fall, Joy Division и Triffids.

«Жесткие тени» — это путешествие сквозь мертвое пространство и утраченное время: путешествие через смерти, с которыми мы все сталкиваемся. Дети умирают и становятся взрослыми. Общества умирают и становятся отдельными личностями. Любовники умирают и превращаются в ты и я. Как говорит Карл Остин: «Ребенок невинен. Эта невинность опасна. Она не имеет ничего общего с первородным грехом. Невинный не видит разницы между праведным и неправедным».

Фотография получилась неважной: наши три лица почти белые на фоне тени от эстакады, точно негативы.

Мы сыграли два концерта в сентябре: один в «Руно и бочонок» в Бирмингеме, а второй в «Надежде и якоре» в Айлинггоне. Мартин намеревался сделать нас известными в Лондоне до того, как мы сыграем там в конце нашего октябрьского тура. В Бирмингеме все прошло хорошо, разве что звучание получилось тяжеловатым, мы решили попробовать тяжелый, ломкий звук, но низкий потолок привел к тому, что мы чуть не оглохли от вибраций. Мы играли с местными панками под названием «Ослепительные». Стефан и Джеймс, друзья Карла из Стоурбриджа, приехали на выступление. Они зашли за кулисы, но не сказали почти ничего, кроме «Привет», «Косячка не найдется?» и «Поздравляем».

Дайан тоже пришла; она рассказала мне, что порвала с Энди.

— Мы подсели на тяжелое дерьмо, — сказала она. — Депрессанты, потом героин. Я хотела остановиться, а он — нет. Так что мы разошлись. Невозможно встречаться с торчком и при этом оставаться чистым. Но с группой все в порядке. Мы должны стать лучше. Нечего терять.

Лондонское выступление прошло довольно бестолково. Карла снова накрыл страх перед сценой и его раскоординированность выбила нас с Йеном из колеи. Забавно: когда Карл был в форме, «Треугольник» отлично работал как единое целое, но если он обламывался, мы с Йеном чувствовали себя подыгрывающими музыкантами. Но все же ярости там было предостаточно, пусть и не хватало контроля. Разогревающая команда была местной техно-группой под названием «Зловещее племя», они играли рваные, мрачные ритмы, используя записи и драм-машины, это походило на призрак реальной группы. Мы ощутили себя слегка не в своей тарелке. После выступления парень из «Лондон Рекордз» сказал Карлу, что «Треугольник» могут стать новыми The Smiths.

— Кто такие The Smiths? — с невозмутимым лицом спросил Карл.

Парень поспешно исчез.

В Лондоне мы дали интервью гей-журналу под названием «Рывок». Их музыкальный обозреватель, Мэтт Грей, связался с «Фэрнис Рекордз», после того как увидел рецензию на «Жесткие тени». Нам пришлось потратить немало времени, чтобы добраться до офиса журнала в Бэрон-корт из нашего отеля в Тоттенхэме. Хотя Карл прожил здесь год в восьмидесятых, он запутался в каменных лабиринтах подземки. Мы оба маялись похмельем и пребывали в мрачном настроении. Йен решил с нами не ходить. Когда мы добрались, опоздав на полтора часа, нам пришлось ждать в приемной, точно мы пришли на собеседование по поводу работы.

Наконец появился Мэтт: высокий юнец лет двадцати с обесцвеченными волосами и в майке с портретом Кайли Миноуг. Он провел нас в офис, где пол был завален журналами и компактами. Мы сели на диван, обитый искусственной кожей; Мэтт устроился напротив нас на вращающемся стуле. Позади него пустой экран огромного телевизора отражал серое осеннее небо.

— Боюсь, времени у нас маловато, — сказал он. — Значит, «Треугольник». Вы двое — любовники, верно?

Карл пробормотал в знак согласия.

— Устраивайтесь поудобнее на диване, можете даже обняться, я не возражаю. А как насчет вашего барабанщика? Он один из нас?

— Нет, — сказал Карл. — Он один из нас. Мы в первую очередь группа. Тот факт, что…

— Вот что меня больше всего в вас беспокоит, — оборвал его Мэтт. — Вот почему я хотел уточнить, что вы оба открытые геи.

— Вы слишком многое предполагаете, — сказал Карл. — Послушайте, может мы поговорим о музыке?

— Разумеется. На вашем альбоме есть очень гомо-эротическая песня — «Его рот». Об отношениях слуга-господин. Это важно для вас?

— Она скорее о близости и человеческой памяти, — сказал я. — Любовник превращается в икону в твоих воспоминаниях. Ты ищешь в нем какие-то особые черты, и они превращаются в магию.

Мэтт поднял брови, точно удивляясь тому, что получил такой осмысленный ответ от бас-гитариста. Карл ничего не добавил.

— Ммм. Понимаю, о чем вы. Но это единственная настоящая гей-песня на альбоме, верно? Не считая «Загадки незнакомца». И в «Третьем пролете», про парня, которого избивают, это явно про драку геев.

— Вообще-то нет, — сказал Карл. — Она посвящена черному парню, которого чуть не убила банда неонацистов в Бирмингеме в прошлом году. Они охотились за ним в высотном доме, где он жил, и выбросили его из окна его собственной квартиры. Затем спустились за ним по лестнице, а он не смог убежать.

— Вам нужно было поподробнее рассказать об этом в песне. Я хочу сказать, вы использовали эту историю, но не растолковали ее. В ваших песнях есть гомосексуальные темы, но есть и гетеросексуальные в паре песен, в «Дороге в огонь» — у парня есть женщина и ребенок, ждущие его. Это ведь не про вас, верно?

— Ну я был женат. И девушек у меня было больше, чем парней. Кроме того, речь идет о лирическом герое, а не обо мне.

Мэтт возвел глаза к небесам.

— Пожалуйста, приберегите это для музыкальной прессы. Меня вы не убедите. По моему опыту, все так называемые бисексуалы обычно или завравшиеся гетеросексуалы или завравшиеся гомики.

— Вам бы следовало набраться побольше опыта, — сказал я.

Карл рассмеялся.

Мэтт бросил на меня взгляд, а затем снова уставился на Карла.

— Как вы можете говорить, что вы бисексуал, когда у вас такой умненький, хорошенький бойфренд?

Я почувствовал, что краснею. Господи, этот парень знает, как манипулировать людьми. Карл попробовал объяснить еще раз.

— Сексуальность — это всего лишь одна из сторон нашей жизни. В песнях мы пытаемся охватить более объемную картину мира. Если вы признаете, что другие вещи не менее важны, это еще не значит, что вы отрицаете вашу сексуальность.

— Вы сами себе противоречите, — манерно протянул Мэтт. — Если вы на самом деле не голубой, то это всего лишь опыт, почему бы вам не писать песни о гетеросексуальных вещах, вроде пива или футбола? Почему вы заимствуете идеи из гей-культуры…

— Что? — У Карла был угрожающий вид. Какая-то часть меня сочла ситуацию ужасно депрессивной, другая же с трудом сдерживала смех.

— Значит, мне нужно ваше разрешение, чтобы сосать чей-нибудь член?

— Если это не мой, то нет. Все, о чем я говорю, это то, что вы отрицаете гомосексуальность вашей музыки. Это просто обычный инди-рок с добавкой гомосекса. В ней нет истинной голубой чувственности. Нет утонченности или брутальности.

Карл сделал глубокий вдох, затем устало сполз на диване.

— Если хотите знать, какой я гей, просто повернитесь и нагнитесь. Можно я задам вам вопрос? Зачем вы пишете о музыке, если она вас не интересует?

Мэтт посмотрел на часы.

— Я теряю с вами время. — Он встал и старательно расправил свою футболку. — Пойдемте, мальчики, я провожу вас до выхода.

Он вывел нас в приемную, затем пропустил нас вперед на выходе. Когда я проходил мимо него, он похлопал меня по заднице, я с трудом сдержал порыв расквасить ему физиономию.

— Наверно, я не стану использовать этот материал, — заявил он. — Это ваша вина. Вы пришли сюда с негативным настроем.

Мне снова показалось, что это собеседование при приеме на работу, когда на выходе ты понимаешь, что провалился.

По дороге в отель Карл молчал, поджав губы. Коротко рассказав Йену о том, что случилось, мы больше не касались этого интервью до глубокой ночи. Мы вдвоем вернулись в Бирмингем и пили в квартире Карла, слушая альбом Kitchens of Distinction «Любовь это ад». Карл посмотрел на меня поверх пустого стакана, качая головой.

— Я не был враждебно настроен. Это он провоцировал меня всю дорогу. Много ли мостов между музыкальным миром и миром геев? The Kitchens, Husker Du, Том Робинсон. Большинство гомиков слушают дерьмо вроде Эрты Китт и Дани, мать ее, Миноуг. Это все равно что сказать — если ты любишь кого-то, то должен изменить свою внешность, музыкальный вкус, всю личность целиком, вот просто так. Но ты не можешь этого сделать. Он посмотрел на меня и взял меня за руку:

— Я люблю тебя, Дэвид.

— Я тоже тебя люблю, — сказал я, в голове у меня все спуталось от вина и дурных предчувствий. То был первый раз, когда мы сказали это друг другу. Возможно, нам не стоило этого делать. Я купил два номера «Рывка», но интервью в нем так и не появилось.

Мы намеревались провести сентябрь, репетируя и работая на новым материалом для тура. Но мы с Карлом почти ничего не писали. Мне нужны были его тексты, чтобы построить вокруг них свою музыку, а того, что нужно было Карлу, ему найти не удавалось. Мы заказали время для репетиций в «Рич Бич Студиоз» в Эдгбастоне, оно было потрачено на эксперименты с оставшимися треками и альтернативными аранжировками. Одну песню мы записали в то время — «Потерянный вид», вдохновленную одним из наших любимых прогулочных маршрутов в Эрдингтоне: через Уиттон-лейкс к окраине предместья Бруквайл, откуда была видна окраина Спагетти-Джанкшн и через Астон к центру города. «В день, когда твой дом развалился/ Ты бежал по выжженному склону/ Отыскивая обломки/ Но нашел лишь это». Мы решили, что она слабовата и не стали включать ее в следующий сет.

После недоразумения с «Рывком» Карл решил на время завязать с интервью.

— Мы попадаем в ловушку разговора, — сказал он. — Это все чушь из вторых рук. Нам нужно просто играть. Пусть музыка говорит за нас.

Он пил больше, чем когда-либо раньше, но старался скрывать это. Внезапно, посреди дня он начал трястись и весь покрылся потом, он списывал это на желудочную инфекцию, которую подцепил в Амстердаме. Я встревожился и уговорил его сдать анализы на ВИЧ в Центральном госпитале Бирмингема. Он настоял, чтобы мы сделали это вместе, хотя я проверялся в 1991 году, а он не делал этого никогда.

— Нам нужно начать с нулевого уровня, — сказал он. — Чтобы в точности выяснить, где мы оба находимся.

У обоих результаты оказались отрицательными. Но этот опыт настолько сказался на Карле, что он на несколько недель совсем отказался от секса, для меня это было куда более тягостным, чем его неверность. Чтобы компенсировать недостаток секса и сохранить отношения, я попробовал пить наравне с ним, но потерпел крах. Карл никогда не нуждался в сексе так, как я, но я не знал, в чем же он нуждается. В конце сентября он отправился нанести ряд визитов, вкратце объяснив, куда направляется: родители в Ковентри, жена и дочь в Олдбери, друзья в Лондоне и Манчестере. Точно он не мог усидеть на месте, но не знал, куда бежать, ему нужно было ощущение движения, а выпивка его больше не давала. Он сообщил мне, что рассказал о нас своим родителям. Его отец спросил его: «Так кто же из вас мужчина, а кто женщина?» Он не жаждал, чтобы я с ними встречался. Так странно, что мы сделали это. Разнесли в клочья наши жизни, точно это были записи, которые мы сможем перемикшировать позже.

Глава 9

Эпизод

Дневной свет коснулся камня,

Воспламеняя твою кровь.

«Треугольник»

Первые выходные октября я провел у матери в Эксетере. Теперь она жила одна, но у нее было множество друзей и серый кот со странно-неподвижной мордой, как у героев старых немых фильмов. Я вернулся в Бирмингем вечером в воскресенье и позвонил Карлу со станции, чтобы предложить встретиться и выпить. Последний раз я видел его в пятницу утром, после того как провел у него ночь. К нему завалились Стефан и Джеймс, я ушел, оставив его беседовать с ними, и лег спать. Когда Карл присоединился ко мне, он не стал меня будить. Он был неразговорчив в то утро, как и всю неделю до того. Я ушел, когда он еще лежал в постели.

Телефон прозвонил раз десять, но ответа не последовало. Карл ненавидел автоответчики. Мне хотелось повидаться с ним, убедиться, что он в норме. Тур начинался во вторник, нам было нужно еще порепетировать. Обычно помешанный на контроле, Карл выказывал странное отсутствие интереса к делам группы. Возможно, когда он начнет играть с «Треугольником», он захочет снова спать со мной. В конце концов нас свела музыка. Это был еще один тур из семи выступлений: Глазго, Ньюкасл, Лидс, Манчестер, Ливерпуль, Лестер, Лондон. На сей раз не треугольник, больше похоже на кособкую Z.

Я все равно решил заехать к нему. Мой «Роквуд» и большая часть одежды остались в квартире Карла. Я намеревался переехать в ближайшие недели, но настроение Карла не способствовало переменам. Со временем Мозли становился все более ветхим, культура менялась от дружелюбной беззаконности к жестокой озлобленности. Хиппи, торговавшего травой в местных барах, до смерти забил профессиональный дилер. Нигде нельзя было почувствовать себя как дома. Я был одинок и раздражителен. Темный, каменный ландшафт Эрдингтона — отчасти футуристический, отчасти викторианский — слегка успокаивал меня.

Карла все еще не было. Я сделал себе кофе и принялся ждать его, воображая себе грустные сцены, как он приходит домой с кем-нибудь. Возможно, мне следовало уйти, чтобы избежать скандала. Но скорее всего он придет один, пьяный, возможно, захочет поговорить. Я потерял нить. На кухне в раковине валялся разбитый стакан, пятна красного вина застыли причудливыми узорами. Я включил радио, чтобы послушать вечерний выпуск, но не услышал ни звука, хотя лампочка горела. Колонки были отсоединены от стереосистемы. Я подумал, может, сюда кто-то вломился. Но, похоже, ничего не исчезло. Я пошел проверить спальню. Когда я включил свет, комната вдруг поплыла у меня перед глазами. Что-то вроде скачков напряжения, что-то, чего я не мог понять.

Кровать и пол были завалены журналами и бумагой. По-видимому, он что-то искал в коробках со старым барахлом. Письма, фотографии, вырезки о любимых группах Карла, старые музыкальные издания. Среди прочего несколько страниц, выдранных из порно-журналов, и голубых и натуральных. Пожелтевшие странички с текстами песен или просто стихами, написанные более детским, чем сейчас, почерком Карла, некоторые с размеченными аккордами. Ничего нового среди этого не было.

Вернувшись в гостиную я налил себе большую порцию водки и присел к столу. Его стакан, его кресло. Я почувствовал себя преследователем. Затем я заметил маленький красный блокнот на подоконнике. Он был полон недавних текстов, в том числе и различных версий «Порванных струн». Подчас записи становились бессвязными и почти нечитабельными — когда он бывал пьяным. Последняя страница была такой: случайные линии, образующие углы, заканчивающиеся словами «все потерять/ пустой и совершенный». Телефон не звонил. Около часа я собрал все бумаги в комнате, свалил их возле стены и лег в постель.

Я спал плохо, осознавая, что Карл так и не вернулся. Он бы предупредил меня, если бы собирался уехать? Я сказал, что позвоню ему в воскресенье вечером, может, он забыл. Я продолжал воображать его руки, обнимающие меня сзади. Его губы, ласкающие мой затылок. Утренний свет был холодным, с такими оттенками розового, что казался искусственным. Я позвонил Йену, он сказал, что не видел Карла после лондонского концерта.

— С ним все в порядке? Я знаю, что он был малость расстроен.

Я ответил, что, надеюсь, с ним все хорошо.

— Дай мне знать, когда найдешь его. Нам нужно быть в «Скарабее» завтра в это время. Как скарабеи узнают друг друга?

Я ответил, что не знаю.

— По вкусу.

К этому времени я уже начал беспокоиться. Если ты встречаешься с кем-то, то не можешь, сознательно или подсознательно, не ощущать, что с ним происходит. Мелодия была мне неясна, но ритм я слышал отчетливо. Входная дверь скрипнула, но это оказалась всего лишь почта: квитанция за электричество и буклет с текущим счетом муниципального налога. Я позвонил Мартину, но не стал ничего наговаривать на его самодовольный автоответчик. Затем я набрал номер Дайан, никто не ответил. Я положил трубку, и телефон зазвонил.

— Алло? Карл? А, привет, Дэвид. У меня потрясающие новости. Боб Моулд хочет, чтобы вы отправились в тур с его теперешней группой «Сахар» в новом году.

— Охренеть! Карл будет на седьмом небе. Он обожает Боба Моулда. Кстати, ты часом не знаешь, где может быть Карл? Его не было дома со вчерашнего дня.

— Нет, я не видел его с субботы. Он заскочил позаимствовать ключи от студии на Фейзли-стрит. Сказал, что хочет записать демо новых песен, прежде чем начнется тур.

Что-то прозвенело в глубине моего сознания, как эхо.

— У тебя есть второй комплект ключей?

— Конечно, но если он там, то они тебе не понадобятся. — Он замолчал, потом произнес: — Дерьмо. Послушай, оставайся на месте. Я заеду за тобой и привезу ключи.

Через полчаса мы припарковались возле студии в Дигбете. Дверь была заперта, но на лестнице горел свет. До меня донеслось ритмичное гудение станков соседней фабрики. Алан пробормотал что-то на иврите. Мы взлетели по холодным, ничем не покрытым ступенькам и бросились в коридор. Дверь в студию была незаперта, когда я толкнул ее, то первое, что мы увидели — свет включен. Первое, что мы услышали — тишина.

Пол выглядел так, точно кто-то растерзал огромный букет красных хризантем и оставил лепестки сохнуть на солнце. Кучи разбитого стекла разбросаны вдоль стен.

Кровь была повсюду, засохшая тонкой пленкой. Запах сырого мяса смешался с густым запахом виски. Я разглядел наклейки на некоторых обломках стекла. Дрожащий ртутный свет отражался от острых краев, точно затухающий огонь. Это было удивительно красиво.

В глубине студии микшерный пульт был увенчан бутылочными розочками, точно окурками сигарет. Кабели выдраны. Вспоротые колонки демонстрировали полное проводов нутро. Карл стоял за микшерским пультом, прислонившись с стене. На нем была черная денимовая рубашка и джинсы. Руки покрыты кровью, он неотрывно смотрел на них.

Когда я направился к нему, я почувствовал, как стекло хрустит у меня под ногами, и, что гораздо хуже, кровь просачивалась с пола в ботинки. Казалось, он меня не замечал. Он дышал медленно, будто во сне.

— Карл! Карл!

Я коснулся его руки и почувствовал, какая она одеревенелая и холодная. Возможно ли умереть и продолжать дышать? Губы у него посинели. Его дыхание отдавало виски, как обычно. Крохотные кристаллы стекла впились в его руки, но кровь уже не текла.

— Ну же, друг.

Он тупо посмотрел на меня. Я обнял его за спину и осторожно подтолкнул вперед.

— Пожалуйста, пойдем. Давай свалим отсюда.

Алан так и стоял в дверях. У него был такой вид, будто его сейчас стошнит.

— Может, мне позвонить в «скорую»? — спросил он. — Я, конечно, могу отвезти, но…

Он старался не смотреть на Карла.

— Возможно, получится быстрее, если ты нас отвезешь, — сказал я. — Кровь уже почти не идет, но он в шоке.

Я спустился с Карлом по лестнице, стараясь подстроиться под его замедленные, как у зомби, движения. Руки у него снова начали кровоточить, я нашарил толстую пачку бумажных платочков в кармане, он скомкал их с отсутствующим видом. Я вспомнил концерт Bunnymen, на котором они проецировали на экран изображение покрытых снегом горных вершин: когда свет становился красным, горы превращались в вулканы. Эти мысли помогли мне сосредоточиться на том, что нужно вывести Карла из здания и усадить в машину. Он молчал.

Алан обычно водит весьма безрассудно, но на этот раз он ехал осторожно, опасаясь, что у него сдадут нервы. Отделение «Скорой помощи» Центральной больницы находилось всего в десяти минутах езды от студии, листва уже начала осыпаться. Алан переговорил с дежурным. Дыхание Карла немного выровнялось, коснувшись его плеча, я почувствовал, что он немного расслабился.