От голубого к черному

Позже мы пообедали в старомодном пабе. Когда Карл поднял стакан, я заметил, что у него трясется рука. Губы у него пересохли. Рейчел сфотографировала нас троих, затем заставила меня снять их с Йеном. Думаю, она пыталась подчеркнуть, что она здесь с ним, а не с «группой». Через дорогу от паба был вход в крытый рынок — огромный, слабо освещенный амбар с ларьками, торгующими старыми книгами, пластинками и тому подобным. У одного торговца нашлось несколько подержанных гитар, акустических и электрических. Карл купил «Фендер Стратокастер» за двести фунтов, у него не хватило ирландских денег и пришлось использовать кредитную карточку, но торговец не возражал.

— По-настоящему эту гитару ты можешь купить только за доллары.

Эта ремарка стала поводом для дискуссии в поезде по дороге обратно в Дублин. Рейчел пыталась нас убедить, что ты не можешь по-настоящему играть на «Страте» до тех пор, пока ты не отработаешь смену на автомобильном заводе в Детройте, уделав масляными пятнами свою клетчатую рубашку. Йен предложил написать на обложке нашего следующего альбома: «На гитаре играли Карл Остин и дух Джима Моррисона». Я сказал, что мы можем назвать альбом «Центральные графства снова восстанут». Йен спросил:

— Ты о чем это?

Карл заявил, что лучше бы он и не прикасался к этой штуковине. Я хмыкнул, что ему придется это сделать, когда он потащит ее домой, вместе со всем своим прочим добром. Рейчел сказала, что по-настоящему ее нести он сможет, только если самолет упадет и все погибнут.

— Нет, — настаивал Карл, — по-честному будет везти на поезде.

В ту ночь, в своей квартире, Карл наиграл мне мелодию новой песни: «Порванные струны». Без усилителя «Стратокастер» звучал как призрак: ржавеющий остов автомобиля без колес. Песня была очень странной, Карл пел почти шепотом. «Куда они идут, кому принадлежит их время?/ Плывут по подземной реке/ Мимо гниющих тел и фотографий/ Пока не останется лишь звук». К настоящему времени мы более или менее ее подлатали. Я знал, что он использует алкоголь в качестве оправдания своему эгоистическому поведению, не упуская ни единого шанса и прячась от последствий, но что тревожило меня гораздо больше, так это, что алкоголь, похоже, начал брать верх. Я мог бы жить, смирившись с его играми, мне приходилось переживать и не такое. В глубине души я надеялся, что, приняв это как должное, я избавлю себя от худшего. Если он не сможет удержать нож своих желаний, кого он им поранит?

Несколько недель спустя «Черный камень» играли в Дигбетском ирландском центре. Мы вчетвером пошли на них посмотреть. Хорошее получилось выступление, хотя публика была малочисленная и не особо отзывчивая. Резкие всплески трэшовой гитары и быстрый, яростный ритм ударных создавали ощущение атаки, но в публике не хватало панков, и это, по-видимому, сдерживало группу. После шоу мы зашли за кулисы поздороваться. Они поделились с нами своим «Гиннесом», готовые проявить гостеприимство даже на чужой почве. Карл и вокалистка Берни обменялись телефонами. По дороге домой в автобусе я заметил, что панк похож на блюз, изначально и то и другое было скорее состоянием сознания, но теперь превратилось в набор технических приемов. Карл уныло посмотрел на меня: — Я устал от этих твоих разговоров.

В день когда «Жесткие тени» вышли в свет, мы играли в Амстердаме. Алан Уинтер устроил этот концерт, на самом деле это скорее был предлог для него и прочих сотрудников «Фэрнис Рекордз» провести уикенд в Диснейленде взрослых удовольствий. Из-за того, что номера в гостинице заказывались в последнюю минуту, наша группа растянулась на три отеля в районе Рокин. Никто из группы раньше не бывал в Амстердаме. Я ездил в Париж, когда жил с Адрианом, и Амстердам сперва показался удивительно знакомым, вплоть до колеса обозрения, которое виднелось из отеля. Как и Париж, Амстердам поднимался снизу вверх. Мы с Карлом жили в отеле настолько узком, что там не было ни лифта, ни центральной лестницы, только лестничные пролеты, соединявшиеся площадками в самых неожиданных местах.

В Париже мы с Адрианом заказали двухместный номер в маленьком отеле в центре. Мы прибыли, распаковали вещи и немного отдохнули, прежде чем отправиться на прогулку. Менеджер остановила нас в холле и сказала, что ей пожаловались на шум, доносившийся из нашего номера. Адриан сказал, что это ошибка, мы вовсе не шумели. Он пришел в замешательство. Мне пришлось объяснить ему, что это упреждающий удар со стороны менеджера против гомосексуального секса, возможно, это обычная практика. Я не думал, что столкнусь с подобными проблемами в Амстердаме. (И я не ошибся).

Мы все договорились встретиться на площадке, в одном из центральных ночных клубов, около восьми вечера. «Лента» — наша разогревающая группа, с Мэттом Пирсом на клавишах, слегка тяготели к психоделике и намеревались усугубить эту тягу сегодня вечером. У Йена, Карла и меня были менее амбициозные планы. Мы купили унцию марокканского гашиша в ближайшем кофешопе, выкурили небольшой косячок, а остальное заначили на потом. Затем мы набрели на бар и засели там, потягивая неразбавленный еневер, чувствуя, как сквозь нас проходит мягкая вибрация. Еневер — мягкая версия джина, которую порекомендовал нам Мэтт. Мы сидели, скрючившись в углу, обдумывая наше выступление, бессознательно имитируя обложку «Жестких теней». Закольцованные басовые партии и ломкие аккорды «Дрянной жизни» New Order разносились по бару.

Выступление было не слишком впечатляющим — камерным, если проявить великодушие, «никудышным» — если нет. Публика в узком прокуренном зале, состоявшая из обдолбанных обитателей сумерек, едва ли могла нам чем-то помочь. «Лента» рассыпалась на нитки: если им удавалось всем вместе начать играть одну и ту же песню, это можно было считать редкой удачей. Джон, гитарист, пялился на лампочки над головой до тех пор, пока Алекс не заставил притушить их до яркости свечей. Мэтт явно аккомпанировал голосам, звучащим в его голове. Похоже, у него там распевал церковный хор под аккомпанемент Napalm Death.

Мы довольно вяло прошлись по всем песням альбома, кроме «Фуги», плюс «Из глины» и «Порванные струны». Странно, насколько устаревшим казался материал «Жестких теней» теперь, когда у нас был записанный, упакованный в коробочки артефакт. Карл произвел несколько невнятных аккордов и сбил нас с Йеном с толку, вернувшись к студийной версии «Стоячей и текущей воды». Мы планировали сыграть анкор «На расстоянии», но вместо этого воткнули его в конец нашего выступления. После последнего куплета раздался глубокий вой фидбека и огни погасли. Это вышло не преднамеренно, но получился достойный финал.

После концерта мы скурили оставшийся гашиш и выпили бессчетное количество бутылок отличного голландского пива. Алан предложил Карлу «марку», но он отказался, к моему величайшему облегчению. Мысль о Карле под кислотой меня пугала. Голландские ребята из музыкального бизнеса и друзья Алана были с нами очень любезны. Мы начали мечтать о европейском туре в декабре, после завершения британского тура, о котором мы старались не думать. Клуб все еще был открыт, индустриальная музыка пугала неподвижных обитателей, смотревших во мраке свои личные фильмы. «Лента» вернулись к себе в отель почти сразу же после выступления.

На следующее утро мы пропустили завтрак, выбравшись лишь глотнуть кофе и забили на ланч. Небольшая порция еневера помогла избавиться от головной боли. Карл с некоторым удивлением уставился на прозрачную жидкость в своем стакане.

— Почему в других странах не пьют еневер вместо джина? — сказал он. — Тогда бы количество самоубийств резко упало. «Самаритянам» стоило бы заняться его рекламой. И какое воздействие это бы оказало на население? Нас поглотит маниакально-депрессивный психоз. Экономика начнет меняться каждый день. Леонард Коэн попал бы в Top of the Pops.

Мы провели день, болтаясь по окрестностям, покупая диски и майки со странными рисунками. В каждом баре, куда мы заходили, играло какое-то техно с сэмплами из старых записей: соул-вокал, фортепьянная мелодия, одинокая труба. Призрак из машины. Мы поспорили о том, означает ли сэмплинг конец настоящей музыки или же он просто подворовывает из ее музыкального шкафа. Йен сказал:

— Вы оба просто повторяете то, что где-то вычитали.

Мы втроем поели в эфиопском ресторане в студенческом квартале, упомянутом в путеводителе «Тайм-аут», еду там подают на гигантском блинчике, от которого ты отрываешь куски и макаешь в соус. После этого Йен, который был непривычно тихим в тот день, отправился куда-то по своим делам, а мы с Карлом решили посетить Вармусстрат [56].

Через два часа, пройдя несколько тематических баров, мы вошли в клуб, где большая часть стен была зеркальной. Внезапно отражение оказывалось настоящим баром. Музыка — техно-эквивалент спид-метала. Здесь были мужчины со всей Европы и из Америки: джинсовые куртки, кожаные жилетки, облегающие комбинезоны, трусы-стринги, боксерские шорты, блестящий макияж. Их оцепенелый, безмятежный вид намекал, что чтобы ни случилось дальше, они уже оказались там, где хотели. Только некоторые из них — одинокие новички — активно искали партнеров, остальные уже нашли их по случаю, точно на неожиданной распродаже в музыкальном магазине. Интернациональный язык любовной прелюдии заменял беседу. Некоторые пары уходили вместе, другие перемещались в дальние комнаты клуба.

Неизбежно, там была ничем не помеченная дверь. Точно запасной пожарный выход. Оттуда вышел мужчина, с красным лицом, застегивая на ходу джинсовую рубашку. Карл потянул меня за рукав:

— Мы можем посмотреть?

Я встревожился, но не подал виду и лишь пожал плечами. Два парня вышли, держась за руки, одинаково улыбаясь. Вокруг нас загорелые, затянутые в кожу ребята пили бутылочное пиво. Стены были украшены гигантскими рисунками Тома Финляндского [57] — фигуры почти в натуральную величину, детали — нет. В качестве сидений использовались старые бочки. Кондиционер очень мощный, изо рта понимались облачка пара. Я поежился, засэмплированная дива завывала из колонок под потолком. Карл потянул меня за собой.

— Там будет теплее.

Там действительно было теплее, но только благодаря жару тел. Бледно-красный верхний свет, точно здесь царил вечный закат, делал фигуры едва различимыми. Единственная мебель — пара столов с чашами, по-видимому, полными презервативов. Звучал медленный, монотонный хаус, один и тот же закольцованный фрагмент повторялся снова и снова. Я не мог с уверенностью сказать, были ли стоны и бормотание, что я слышал, живыми или записанными. Парочки лежали на полу и стояли, прислонившись к стенам, используя друг друга или третью сторону в качестве мебели. Это не походило на Тома Финляндского. На самом деле я подумал о другом финском художнике — Туве Янссен: ее пухлых муми-троллях и остроголовых, глазастых призраках. Я потянулся к руке Карла, он целовал кого-то.

Я схватил его за рукав и покачал головой. Его партнер, мускулистый парень с короткими светлыми волосами, улыбнулся мне. Точно во сне я увидел, как его рука переместилась в промежность Карла и расстегнула молнию. Карл нежно сжал мою руку, затем он принялся ласкать парня. Мне стало холодно, точно я вновь переживал то, что однажды уже случилось. Когда они начали дрочить друг друга, я пошел прочь. Чья-то рука, погладившая меня по заднице, замерла.

Я подумал, а на хрен все это. Он был крепкий, темноволосый, похож на валлийца, единственное слово, которое он произнес — «да». Я прижал его к стене и поцеловал, пытаясь освободить свой рассудок от мыслей. Он погладил мою промежность, но я не позволил ему расстегнуть молнию: это было бы слишком, вроде моих «раздетых» снов. Вместо этого я взял в рот его член так яростно, что он почти моментально кончил, он двигался в такт музыке, его пальцы запутались в моих волосах. Затем я прижался к стене, закрыв лицо руками. Спустя какое-то время я почувствовал чью-то руку на своем плече. Это был Карл.

— Пойдем, — сказал он.

Мы вернулись в Рокин в молчании. Дождь кончился, но воздух был холодным. Черные отпечатки листвы разметили желтую мостовую. Канал казался лентой, сотканной из мрака, свет фонарей мерцал в нем, точно фары машин в тумане. Большинство баров были все еще открыты, но в кафе царила темнота. Наконец Карл остановился у входа в бар, находившийся в подвале, зеленая неоновая вывеска с силуэтами остроконечных листиков обрамляла темное окно.

— Хочешь накуриться? — я посмотрел на него. — Пошли.

Внутри свет был опутан неподвижными трехмерными тенями. Альбом Боба Марли тихо играл где-то в глубине бара. Большинство столиков было занято, но никто не разговаривал. Изучив написанное от руки меню, я купил два косяка с «хаус-ред». Очень хорошая трава. Очень, очень… хорошая. Мой гнев съежился и стал хрупким, скорее орнамент, нежели пламя. Карл посмотрел на меня сквозь облако горького дыма.

— Почему ты не остановился? — спросил я.

— Чтобы заставить понять тебя кое-что.

— Что? Понять что?

— Чтобы ты увидел. Если ты задаешь вопросы, значит ты не врубился.

— Я видел, на что ты хотел заставить меня смотреть. Вы с этим парнем, присосавшиеся друг к другу, точно парочка сладких педиков. Но, блядь, что ты… Господи, мать твою, Иисусе, слезоточивый.

— Я хотел, чтобы ты кое-что понял. Про меня. Про то, что случилось с Дином. Про себя. Я не могу найти слов для этого. Никогда не мог. Но мне кажется, до тебя что-то дошло. Потому что ты не просто смотрел. Я видел тебя.

Просидели какое-то время, накуриваясь. Свет расплывался пятнами на бледном потолке. Где-то позади нас Марли пел о том, как выбраться из бездонной ямы. Я прислушался и почувствовал, как нечто осело внутри меня, какая-то печаль. Я потянулся через исцарапанный столик и сжал руку Карла.

Из кафе мы оба вышли слегка дезориентированными в пространстве. Улица была пустынна. Я посмотрел на свою карту, но ничего не понял. Карл быстро пошел вперед, хотя, как я знал, и в неверном направлении. Когда я попытался его остановить, он пробормотал:

— За нами идут.

Я оглянулся и увидел фигуру, идущую по другой стороне улицы. Мы пересекли еще один канал и оказались в квартале красных фонарей. Розовые неоновые вагины вспыхивали над дверными проемами, голые женщины стояли в застекленных окнах, двигаясь медленно, точно рыбы в полупустых аквариумах. Карл потянул меня за рукав.

— Идем быстрей. Здесь мы от них оторвемся.

Мы быстро шли по улицам, заполненным глазеющими туристами, полураздетыми проститутками и привратниками в кожаных пиджаках. Затем мы дошли до еще одного канала. Карл повернул налево, потом еще раз налево, направляясь в Рокин. Внезапно порношопы и бордели закончились, и мы оказались в обычном районе, освещенном только старомодными фонарями. Переходя мост над каналом, я увидел тело, болтающееся в черной воде. У него не было головы. Когда я остановился, то увидел, что его плечи зацепились за нос затопленной лодки, ее киль торчал, как какой-то грязный позвоночник.

Вскоре мы подошли к еще одному каналу, мало чем отличающемуся от предыдущего. Вот уже несколько минут нам не попадалось ни одного человека. Карл помедлил и оглянулся через плечо.

— За нами никто не идет, — сказал я.

— А им это и не надо. — Его глаза расширились от страха. — Ты знаешь, где мы?

— Не уверен, но отель не…

— На хрен, Дэвид. Ты что, не понимаешь? Где мы? — он в отчаянии посмотрел по сторонам. — Это не то, что ты думаешь. Это не Амстердам. Он здесь. Он ждет меня.

Мы все утро будем смеяться над этим, подумал я. Утро казалось таким далеким. Я обнял Карла за плечи, они были точно деревянные. Он закрыл глаза, его била дрожь.

— Помоги мне, пожалуйста, помоги.

Я вытащил карту и заставил себя собраться с мыслями, мысленно вычерчивая маршрут. Отель был всего в четырех улицах от нас.

На следующее утро мы все сидели в зале ожидания аэропорта, из-за плохой погоды рейс отложили на час. Карл сидел рядом со мной, вдыхая пар от пластиковой чашки кофе. Я все еще думал о «Песни искупления» Марли: о том, что нам нужно освободить свое сознание. Затем я подумал о «Фуге», песне, которую мы не играли на концерте. Ее обрывки мелькали у меня в голове все утро, смешиваясь с шумом машин, гулом аэропорта, детскими криками. Я посмотрел на Карла и понял, что он, как и я, прислушивается.

Глава 8

Блюзовая импровизация

И я носил маску искренности.

Felt

Обложка для «Жестких теней» оформлялась в спешке, бюджет был крошечным. Ее делали в расчете на виниловую пластинку, хотя компакт-диски уже стали доминирующим форматом в мейнстриме, маленькие независимые лейблы по-прежнему предпочитали иметь дело с винилом. Через два года, разумеется, все полностью изменится. Передняя обложка была вариацией на тему старого постера «Треугольника»: те же контуры трех лиц, но внутри красного треугольника. Мне она нравилась, потому что напоминала о первом альбоме группы Тома Робинсона — «Власть во тьме». На обратной стороне названия песен были расположены рядом с зернистой черно-белой фотографией эстакады в Хокли. На внутренней стороне — три отдельные фотографии — Карла, Йена и моя, плюс еще три вида Бирмингема: аллея вдоль канала, начинающаяся в Акок-Грин, виадук в Дигбете и разломанный высотный дом в Ли-Бэнк. Обложки кассеты и компакта шли с теми же фотографиями, только по-разному обрезанными. Вкладышей с текстами не было.

И Джон Пил [58] и Марк Редклифф [59] поставили несколько песен в своих вечерних шоу. Редклифф заметил, прокрутив «Загадку незнакомца»: «Неплохо. А ты как считаешь, Лард?» Райли помолчал, потом сказал: «Ага, ничего. Этот певец, кажется, я его знаю. Он дерьмо. Хороший гитарист, но сможет ли он сыграть на гобое? Забудь».

На следующий день после возвращения из Амстердама я пошел в «Рыбу-меч», посмотреть, поступил ли к ним наш альбом. Едва открыв дверь, я услышал «Некуда идти». Я просматривал тускло освещенные стойки с дисками, слушая «Его рот», на такой громкости тенор-саксофон в начале и конце песни был отчетливо слышен. Я больше не работал в «Темпест Рекордз», но они заказали сотню подписанных экземпляров пластинки. Обложка была слишком темной, так что мы расписались на внутренней стороне. Месяцы спустя Марк в магазине повторял, когда бы я ни пришел: «Все еще полно осталось».

Первые отзывы появились в еженедельных музыкальных газетах. Джуди Смит из «Мелоди Мейкер» отвесила нам сомнительный комплимент:

«Есть ли в «Треугольнике» лишенная иронии смесь ярости и отголосков эха, столь важная для 1990-х? Они носят армейские куртки или анораки? Ответ кроется не в их удивительно старомодной музыке, но в тех моментах, когда Карл Остин вкладывает свою душу — и задницу — в мелодию. Он — не непорочный Моррисси, обдолбанный свидетель урбанистического насилия и подавленности. Эти песни поются на диалекте страха. Кое-кто скажет, что «Треугольники» продолжают жать на кнопку сигнала тревоги. И забывают про педаль спецэффектов.»

Стюарт Харви из «NME» сказал то же самое, только другими словами:

«Ритм-секция «Треугольника» обеспечивает довольно мощную поддержку голосу Остина, приземляя его в нужных местах. Но голос — как и маниакальная, ненадежная гитара Остина — пришел из иного мира: между голубым и черным. Ориентиры этого альбома — New Order, Вэн Моррисон, Питер Хэммил — кажутся частью отчаянной попытки найти историю, объяснение состоянию рассудка, который не принадлежит ни к одному миру».

Единственная реакция Карла на это: «Но я, блядь, ненавижу Питера Хэммила».

Обе рецензии похвалили «Загадку незнакомца», и «Фэрнис» решил выпустить ее на сингле. Карл и Пит Стоун пару дней протрахались с мастер-тейпом «Вставай и иди», которую мы не включили в альбом. Мы отказались от этого трека после бесплодного дня, проведенного в студии. Они наложили на нее крики и отзвуки голоса, затем перемикшировали басовую партию и ударные из других треков. Результат длился пять минут и был абсолютно не слушабельным. Его использование в качестве би-сайда было оправдано, когда «NME» назвали его «завораживающим», в то время как сторона А объявлена «банальной, одной из многих». В «Мелоди Мейкер» был некий пацан, помогавший разбираться обозревателю с вышедшими синглами; насколько я помню, пацанчик сказал: «Да, это серьезная штука. Нам нужно заявить, что она нам понравилась?», — и обозреватель ответил: «Нет».

Ежемесячная музыкальная пресса оказала альбому чуть теплый прием. «Кью» похвалила «крепкие ритмичные треки», в то время как «Селект» описывал нас как «некую невнятную разновидность Felt». «Тайм-аут», похоже, увлекся региональной повесткой дня:

«Дебютный альбом «Треугольника» — это крик о помощи, донесшийся из трущоб Бирмингема. В песнях, столь же мрачных и запутанных, как карта Центральных графств, эта талантливая, но обреченная гитарная команда использует свое горькое наследие. Как поется в одной из их самых пугающих песен, там некуда идти. В Бирмингеме никто не услышит твой крик. Но спасибо чуду звукозаписывающей технологии, эти потерянные голоса спасены ради нашей забавы».

Хелен Фелл из «Брум Бит», писавшая о нашем концерте в «Органной трубе» в начале года, выдала самый прямой и положительный отзыв:

«Со времен «Бормотания» REM ни одной группе не удавался столь же мощный дебют. «Треугольник» — это три парня, играющие угловатый, жесткий рок, чтобы выразить совсем не мачистские эмоции — боль, страх и утрату. Шрамы, оставленные жестоким любовником; закрытое общество, выступающее против аутсайдера; человек, освободившийся из тюрьмы, чтобы обнаружить, что он несет свою тюрьму внутри себя. Но это отнюдь не сиротские жалобы: на каждую обнаженную травму приходится десяток невысказанных или высказанных только через музыку. Позади жестких теней этой пластинки видится странный и пугающий свет. Это песни, которые «Треугольники» считают себя обязанными сыграть, и они заслуживают того, чтобы быть услышанными».

Практически сразу после выхода интервью мы получили сообщение от Мартина, что Хелен хочет взять у нас интервью. Она приехала из Вулверхэмптона, чтобы встретиться с группой в кафе «Зебеди» в «Алум-роке» — анархистском центре в одном из самых бандитских районов Северного Бирмингема. Здесь царили скорее панки, чем хиппи, скорее классовая война, чем кампания за ядерное разоружение. Мы вчетвером расселись вокруг белого стола, поедая вегетарианскую пиццу и запивая ее самодельным кофе. Хелен была бледной, довольно угрюмой молодой женщиной с йоркширским акцентом. Первые полчаса мы провели, болтая о новом альбоме REM, который только что вышел. Слишком много синглов было вытащено из него позже. У нас у всех оказались разные любимые песни: Хелен нравилась «Заведи меня», Йену — «Человек на Луне», Карлу — «Ночное плаванье», а мне — «Ничья земля». Я и месяц спустя продолжал слушать этот альбом.

Дискуссия перешла на «Треугольник» и наш альбом. Я попытался объяснить, как Пит разбивал каждый трек на составляющие, а затем снова собирал их вместе:

— Когда мы играем вживую, это проще. Ничего лишнего на заднем плане.

— Это не живой альбом, — сказал Карл. — Но он настоящий. Я хочу сказать… ты не можешь быть настоящим все время. Ты не можешь быть живым все время. На альбоме звук — настоящий. Вот почему он называется «Жесткие тени». Вы понимаете?

— Не совсем, — сказала Хелен. — Могу я спросить о «Его рте»? Что за идеи выражает эта песня?

— Ну, это… — Карл задумчиво глотнул кофе. — Это блюзовая вещь, в духе Вэна Моррисона. Очень мужская. Вообще-то это песня Дэвида. Я только написал слова, чтобы лучше раскрыть ее.

Я смущенно посмотрел на него: сперва ты написал слова.

— Это получилось… ну знаете, как The Cure используют джазовые элементы, но при этом не облегчают звук, своего рода негативный джаз. Вот что-то в этом роде.

Хелен улыбнулась:

— Вы нарушаете правила. Я подаю реплики, а вы делаете разоблачения. Хорошо?

Карл пожал плечами.

— Я имела в виду, что вы пытались выразить в этой песне?

— Как ты хочешь любить кого-то, и в итоге все, что ты можешь делать, это сосать его член.

— Эээ, мы не сможем это напечатать… — Хелен попыталась сделать еще один заход. — Тема преследований и гонений проходит сквозь многие ваши песни. Вам довелось это испытать на себе?

Карл уставился в стол, затем пробормотал нечто невразумительное по поводу того, как сложно сейчас заниматься музыкой. Йен сказал:

— Так или иначе всем приходилось это испытывать на своей шкуре. Разве нет? В школе, на работе. Везде находятся свои задиры и драчуны.

— В вас много сдерживаемой агрессии? — спросила Хелен.

Мы все хором сказали «да» и посмотрели друг на друга.

— Она находит свое выражение на сцене. Но ее все еще приходится сдерживать, верно? Вы не можете ее выпустить так, как это делают группы вроде Manics. Существует некое напряжение.

Поза Карла за столом была превосходной иллюстрацией к этому, вдруг понял я: голова наклонена вперед, спина согбенна, руки сжимают кружку в нескольких сантиметрах от лица. Он закурил сигарету, парень, убиравший со столов на другом конце зала, подошел к нам, и Карл затушил ее, не сказав ни слова.

Хелен задала нам нейтральные вопросы о гитарах и технике записи.

— Наших читателей интересуют такие вещи. Увы, вот такая с ними фигня.

Затем она закусила губу и обратилась к Карлу:

— В ваших песнях очень много религиозных образов. Таких как… наказание и искупление, Ад и божественное правосудие. Дети, взывающие к Богу. Ощущаете ли вы конфликт между религией и сексуальностью?

Лицо Карла стало пустым.

— Я не… знаю. И то и другое очень мощные вещи. Но дело не в конфликте, нет.

Он помолчал немного, затем пожал плечами, уставился куда-то в сторону.

Хелен показала на меня, предлагая мне как-то прокомментировать. Я выдал пустое замечание по поводу поддержки новозаветного взгляда на содомию: лучше давать, чем получать. Карл сжал мое колено под столом.

— Ты мне никогда это не говорил, — сказал он с невинной улыбкой.

Все немного успокоились и перешли к политике. Мы обменялись живыми и непечатными замечаниями по поводу грядущих пяти славных лет. Нарисованная Йеном картинка, как Норма Мейджор трахает мужа крикетным столбиком, а он кричит: «Пожалуйста, сумочку! Время подошло!» — была одним из самых мягких комментариев. Затем Хелен спросила Карла о его семье, об ирландских корнях. Считает ли он, что процесс мирного урегулирования в Ольстере к чему-нибудь приведет? Карл устало посмотрел на нее:

— Едва ли я могу квалифицированно ответить на этот вопрос, — сказал он. — Точно так же, как и большинство задниц, пишущих в британской прессе. Точно у всех есть точка зрения.

Интервью появилось в следующем номере «Брум Бита» под заголовком «У всех есть точка зрения». Хелен проделала отличную работу, сделав интервью вполне связным и логичным, перефразировав большую часть наших ответов и заполнив страницу информацией о группе. Там было наше фото, мы стоим возле «Зебеди» в потоке солнечного света, усиленного с помощью увеличителя. После интервью Йен поехал на автобусе в город, а мы с Карлом отправились в ближайший паб.