Миссия на Маврикий

– Я тебе уже столько рассказывал о Ройял Нэви, а много ли ты запомнил? Только вчера я слышал, как ты давал Фаркъюхару ну очень странную трактовку разницы между халфдеком и квартердеком, да и сегодня я не уверен, что ты знаешь разницу между... Тут Джека прервали: сначала мистер Петер, тот самый молодой человек в черном, со связкой бумаг, затем посыльный от генерала из Кейптауна, затем Сеймур, с которым надо было тщательно обсудить список переводимых на «Нереиду» – проштрафившихся, а также тех, в ком на фрегате была срочная нужда. И, наконец, последним зашел секретарь командующего базой, узнать как дела у его кузена Петера, и передать, что адмирал Берти поправляется и шлет свои наилучшие пожелания и, хотя он совершенно не намерен торопить коммодора, он будет счастлив услышать о выходе эскадры в море.

– Ну вот, Стивен, вот они, забавы коммодора, – хмыкнул Джек, выпроводив последнего посетителя. – Во-первых, это не звание, а должность – и мистер Дж. Обри ни на сотую дюйма не продвинулся в списках капитанов Королевского Флота. Должность эта временная, и, когда время закончится, я останусь тем же, кем был. Но пока оно продолжается – меня можно назвать исполняющим обязанности контр-адмирала (но без контр-адмиральского жалованья), я командую эскадрой.

– Ну что ж, это должно греть тебе душу. Ты ведь часто сетовал на свое подчиненное положение.

– Так и есть, для меня это слово звучит зовом боевой трубы. Но в то же время, признаюсь в этом только тебе, Стивен, имея в руках такое предприятие, предприятие, в котором ты всецело зависишь от других, понимаешь, сколь тяжел адмиральский хлеб.

– Под «другими» ты имеешь в виду других командиров? Да, они – существенный фактор, это совершенно ясно. Прошу тебя, будь со мной абсолютно откровенен в этом вопросе, здесь не должно быть умолчаний.

Джек и Стивен ходили вместе на многих судах, но они никогда не обсуждали офицеров: Стивен Мэтьюрин, будучи корабельным хирургом, принадлежал кают-компании, хотя и был другом капитана, и тема эта никогда не поднималась ими. Сейчас ситуация изменилась: Стивен теперь являлся коллегой Джека и его политическим советником, с другими же командирами эскадры он никаких отношений не имел.

– Давай начнем с адмирала. И, Джек, пока мы работаем друг с другом открыто, мы должны и говорить все в открытую. Я знаю твои предубеждения к некоторым вещам, и я их уважаю, но, поверь мне, братец, сейчас для них не время. Итак, ожидаешь ли ты полной поддержки от мистера Берти?

– Он веселый малый, – заметил Джек, – и он настолько любезен и предупредителен со мной, насколько я только мог бы желать, он сразу утвердил мое назначение Джонсона, самое приятное, что он мог для меня сделать. До тех пор, пока все будет в порядке, я не сомневаюсь, он будет поддерживать нас во всем. Кроме всего прочего, это и в его интересах. Но его репутация по службе... На Ямайке его прозвали «сэр Джайлс Оверрич», как того парня в пьесе, ты знаешь. И он таки переиграл бедного Джеймса. Хороший офицер, заметь, хоть и не видит сквозь кирпичную стену лучше других.

Джек немного поколебался и закончил:

– Но если я ошибусь, я не удивлюсь своему смещению. Равно если я стану между ним и лакомым куском. Впрочем, при нынешнем положении дел последнее вряд ли возможно.

– Однако, ты невысокого мнения и о его голове и о его сердце.

– Ну нет, так далеко я не захожу. У нас разные мнения о том, что есть порядок на корабле, конечно... Нет, я скажу тебе одну вещь, из-за которой я не могу на него полагаться. Этот русский шлюп. Он, конечно, был бы тем еще подарочком для любого. Адмирал очень хочет избавиться от него, но отпустить русских – нет, такую ответственность он на себя брать не хочет! Но и объявлять русских пленниками он тоже не торопится – ведь среди прочего их придется кормить – за его счет, если правительство не утвердит его решение. И вот он заставляет русского командира дать слово не бежать, а с другой стороны – просто выживает Головнина в море, отказывая ему в провианте. Денег у Головнина нет, и местные купцы отказываются принимать чеки, подписанные в Петербурге. Идея в том, что, в конце концов, Головнин нарушит слово и исчезнет ненастной ночью, когда задует норд-вест. Для иностранца его слово ничего не значит, говорит адмирал со смехом и интересуется, почему тот не сбежал еще полгода назад – он, де, ждет – не дождется, когда русских снимут с его шеи. Он говорит об этом, как о само собой разумеющемся, без всяких колебаний – такой умный способ прикрыть себя. У меня душа в пятки уходит при мысли о таком начальнике.

– Да, я замечал, что некоторые в преклонном возрасте совершенно теряют чувство чести, – задумчиво проговорил Стивен, – и позволяют себе куда как странные действия. Что еще гнетет тебя? Корбетт, полагаю? Это тот случай, когда цербер сгрыз изнутри человека.

– Так и есть, он просто работорговец. Обращаю твое внимание, мне нечего сказать против его отваги, он доказывал ее много раз. Но по моим заметкам его судно на самом деле в отвратительном состоянии. Изрядное старье, к тому же всего лишь двенадцатифунтовки. И при всем этом нам без него не обойтись.

– А что ты скажешь о командире «Сириуса»?

– Пим? – лицо Джека просветлело. – Ох, как бы я желал иметь еще троих Пимов и столько же «Сириусов»! Он, может, и не сияющий феникс, но он из того сорта людей, который мне нравится – три Пима – и у тебя будет настоящее братство. Имея трех Пимов мне никого не надо принуждать действовать так, как нужно. Или, на крайний случай, три Элайота, хотя он не задержался с нами. Больше – это был бы уже перебор. Кажется, он собирается уволиться по здоровью, как только сможет. Если это так, мне придется до предела ублажать Корбетта и Клонферта. Потому что без хорошего взаимопонимания на эскадре ей лучше вообще не высовываться из порта. Уж как мне добиться этого с Клонфертом – понятия не имею! Ясно, что без крайней нужды я не собираюсь вставать ему поперек клюзов, но ведь с этим чертовым делом с его женой я уже практически так и поступил. Он ужасно возмущен, отказался от моего приглашения – слыханное ли дело! Независимо от прошлых стычек – так их и не было! Странный это случай, Стивен. Когда мы говорили о нем недавно, я не хотел говорить, что сомневаюсь в его поведении – ужасная штука сказать такое о человеке. Но ведь я действительно сомневался, и не я один! Однако, может быть, я был не настолько мудр, как полагал, хотя он и смотрится, как ярмарочный хлыщ, да и его корабль тоже. Но ведь он неплохо продвинулся на Средиземном с адмиралом Смитом.

– Это оттуда он привез свою звезду? Что-то мне не попадался на глаза приказ о награждении.

– Да, туркам требовались офицеры, но на них смотрели как на диковинку и мало кто из офицеров просился на их службу, собственно, лишь Смит да Клонферт. Но он неплохо показал себя – несколько вполне достойных рейдов и смелых прорывов числятся за ним уже и в этих водах. Он их неплохо знает, да и лоцман он прирожденный. Осадка у «Оттера» мизерная, меньше, чем даже у «Нереиды», поэтому он может свободно ходить среди рифов, а если верить адмиралу Берти – он может потягаться с Кохрейном в игре на нервах противника.

– Да, я уже наслышан о его предприимчивости и о возможности его корабля подходить к самому берегу. Несомненно, мне придется с ним общаться время от времени при высадках и уходах с побережья. Но ты говорил о наших шансах. Какими они тебе кажутся в настоящее время?

– Если просто смотреть по соотношению кораблей и орудий и только с точки зрения чисто морских баталий – все скорее против нас. А если еще учесть, что мы будем за две тысячи миль от наших баз, а они – в своих водах, протяни руку и возьми все, что требуется, ну, можно сказать, что отношение сил – где-то три к пяти. В Канале или в Средиземном я бы посчитал их равными, поскольку в тех водах мы все время в море, а они киснут в портах. Но тут их тяжелые фрегаты в плаваниях уже чуть не год – куча времени для подготовки сплаванного экипажа умелыми офицерами, а французские офицеры не из худших. Но все это гипотезы – слишком много в уравнении неизвестных. Я, скажем, не знаю ничего об их капитанах – а ведь от них зависит все. Увидев их в море хоть раз, я бы мог установить соотношение наших сил гораздо точнее.

– Потому что тут же устроил бы мордобой?

– Нет. Достаточно увидеть их один раз, хотя бы только мачты.

– Неужто ты и в самом деле можешь судить об их возможностях по такой малости?

– Конечно, – бросил Джек, слегка раздражаясь. – Ну что ты за человек, Стивен! Да любой моряк может рассказать все о другом моряке, глядя, как он ставит кливер, меняет галс или управляется с лиселями, точно также, как ты можешь рассказать все о докторе по тому, как он отпиливает ногу.

– Опять это «отпиливание ноги». Все больше убеждаюсь, что для простой публики все благородное искусство медицины только и сводится к ногоотпиливанию. Я вчера встретил человека, который был столь любезен, что позвал меня сегодня, довольно рассудительного – он скоро, думаю, изменит твое мнение о предмете. Он – врач с «Оттера». Мне бы в любом случае пришлось поддерживать с ним знакомство для наших целей, поскольку «Оттер», как бы ты сказал, наш прибрежный корабль, но я не жалею, что встретил его. Он – человек блестящих качеств (или был таким). Но, возвращаясь к нашим шансам – ты оцениваешь их как три к пяти в пользу французов?

– Что-то в этом роде. Если просто складывать тоннаж, пушки и экипажи – то выйдет куда хуже, но, по настоящему я ничего не могу говорить о возможностях до того, как все увижу. Хотя я уже отправил сотню из своего экипажа помочь на борту «Сириуса» и хотя я знаю, что Пим делает все возможное, чтоб подготовить корабль к выходу как можно быстрее, мы еще сами должны загрузить припасы минимум на полгода. И надо бы откренговать «Боадицею» – это единственный шанс очистить дно на Бог знает какое время, так что я не вижу возможности выйти раньше субботнего отлива.

Для этого я буду жучить экипажи и давить на арсенал так, что они проклянут меня, но кроме этого я не могу сделать ничего. Да что я, сам Архангел Гавриил больше ничего не смог бы... Так что, Стивен, что ты скажешь о предложении немного помузицировать? Мы могли бы поработать над вариациями на тему «Прочь, скучные заботы!»

Глава 4

Эскадра, идущая на северо-восток с устойчивым попутным пассатом, представляла великолепное зрелище. Идеальная кильватерная колонна растянулась на полмили по морю – и какому морю! Индийскому океану с его лучшим неглубоким сапфировым оттенком, на фоне которого так ослепительно сияла белизна парусов. «Сириус», «Нереида», «Рэйсонейбл», «Боадицея», «Оттер» и, дальше под ветром, быстрая вооруженная шхуна Ост-Индийской Компании «Уосп» – далеко, так что ее треугольные нижние паруса были скрыты линией горизонта и виднелось лишь белое облачко на фоне длинных плоских облаков вокруг притаившихся вдали вершин Реюньона.

Мыс и его грозные шторма лежали теперь в двух тысячах миль за кормой, на юго-западе, и между ними и эскадрой уже пролегли восемнадцать дней хорошего хода. Экипажи только-только приходили в себя после жутких авралов по подготовке судов к выходу в течение всего трех приливов, что казалось просто за пределами человеческих сил. Однако в море новые труды ожидали их, в первую очередь, поддержание кильватерного строя с дистанцией точно в один кабельтов требовало от экипажей непрерывного внимания и массы усилий. «Сириус», с его обросшим днищем, был вынужден идти под брамселями, на «Нереиде» сражались с ее привычкой постоянно уваливаться под ветер, и, стоя на юте «Рэйсонейбла», Джек наблюдал, как на его любимой, хотя (слегка!) медлительной «Боадицее» Элайот отчаянно перетягивает бом-брамселя. Лишь флагман, ходкий, несмотря на солидный возраст, да «Оттер» без труда держали свое место в строю. А сверх того, на всех кораблях, кроме «Боадицеи» творила форменный конец света страсть коммодора к артиллерийской стрельбе.

Он начал эскадренные тренировки, как только из виду скрылся мыс Агалас. Проведение артиллерийских учений было обговорено с командирами кораблей, проходили они по разработанному Джеком плану. Все были уже в готовности, когда в полуденную вахту «Рэйсонейбл» поднял сигнал «Уоспу», а затем всей эскадре – к повороту все вдруг. По всей эскадре разнесся высокий и чистый звук боцманских дудок, экипажи разбежались по местам (соперничество между кораблями было острым, а ужас осрамиться на глазах эскадры – велик) и в тот самый момент, когда «Рэйсонейбл» начал менять курс, другие корабли также начали поворот. Они повернули, идеально сохраняя строй обращенной линии, один румб к ветру, с «Оттером» во главе колонны. Корабли несли небольшую площадь парусов и маневр был прост, но выполнен он был безукоризненно. «Никаких сомнений в сплаванности экипажей», – подумал Джек, глядя на сливающиеся в одну линию мачты «Нереиды» и следующего за ней «Сириуса». В этот момент шхуна начала сбрасывать мишени и с заметным усердием прибавила парусов, спеша выйти за пределы опасной зоны.

Видимо, из-за вполне понятного воодушевления, «Оттер» открыл отличный быстрый плотный огонь, но слегка до того, как цель оказалась перед орудиями. Падения ядер взбили белую пену между мишенью и шхуной. Второй залп лег лучше и мог бы накрыть цель, если бы «Оттер» дождался, пока вершина волны поставит его на ровный киль. Третий практически повторил первый, кроме одного ядра, прошедшего над мишенью, четвертый дать не успели. Джек с часами в руках выкрикивал цифры гардемарину-математику, взятому из своего экипажа на флагман, когда заговорила «Боадицея». Первый залп прошел чуть выше, но чисто вымел палубу гипотетического противника, второй поразил вражеский корпус по миделю, под дикие вопли третий и четвертый размолотили плавающие обломки. «Одна минута, пятьдесят пять секунд», – записал в тетради Пятнистый Дик, сопровождая строчку двумя восклицательными знаками восхищения.

«Огонь по готовности, мистер Виттингтон», – приказал Джек. «Рэйсонейбл», понятно, не мог соревноваться с другими кораблями: из-за солидного возраста быстрая стрельба, когда выстрелы сливаются в слитный рев, от которого дрожат бимсы, была ему противопоказана. Но каждая третья пушка на его нижней палубе с половинным зарядом, и более легкие верхние орудия, загрохотали в пусть неторопливой, но спокойной и непрерывной канонаде, способной нанести противнику ощутимый вред. Куда более ощутимый, чем полные залпы «Нереиды» в белый свет как в копеечку. Они были направлены слишком высоко, только один выстрел лег в цель, выпущенный с квартердека одним из тех матросов, которых Джек наиболее неохотно передал Корбетту. «Сириус» успел сделать два неторопливых бортовых залпа и добавить из пяти кормовых орудий, когда избитая мишень оказалась за кормой, также медленно, но довольно точно для немаленького расстояния.

У Джека не было ни времени, ни пороха, чтоб повторить учения. Как только орудия были принайтовлены, он поднял сигнал к повороту и приказал шхуне занять место с подветренного борта. С выхода из Саймонстауна он внимательно наблюдал за эволюциями подчиненных судов, но никогда не разглядывал так пристально, как в этот момент, «Уосп», несущийся круто к ветру, вздымая пенные усы до самых лееров. Шхуна была прекрасным судном, прекрасно управляемым, казалось, идти так круто к ветру просто невозможно. Однако, озабоченное выражение не покинуло лицо Джека и тогда, когда, заложив красивую дугу, шхуна поравнялась с квартердеком «Рэйсонейбла» и ее капитан вопросительно посмотрел снизу вверх на раскачивающийся ют флагмана.

Джек кивнул шхуне с отсутствующим видом, приказал старшему сигнальной вахты вызвать капитана «Сириуса», а затем прошел с рупором на корму и, окликнув «Боадицею», вызвал на борт флагмана ее временного командира. Коммодор принял прибывших офицеров строго официально, в кормовой каюте, где мистер Питер передал Элайоту письменные приказы:

– проследовать к Маврикию совместно с «Сириусом»;

– там держаться за у Порт-Луи, столицы и главного порта на северо-западе острова и ожидать там встречи с остальной эскадрой;

– во время вторжения следить за перемещениями вражеских сил.

К этому Джек добавил недвусмысленное указание избегать столкновений, за исключением случаев явного превосходства над врагом и несколько советов по проходу Сэйбл Пойнт после наступления темноты и по посылке разведывательных шлюпок в бухту перед рассветом, чтоб им легче было выгребать против берегового бриза. Затем, в заботе о «Боадицее», он собрался просить Элайота не переусердствовать с парусами, не ставить бом-брамселей (потеря рангоутного дерева на этой долготе стала бы настоящей катастрофой), быть с ней поаккуратнее – но понял, что это будет звучать квохтаньем мамы-клуши. Поэтому он подавил готовые вырваться рекомендации о правых кран-балках «Боадицеи», проводил офицеров до борта, посмотрел вслед уходящим на север кораблям и снова спустился вниз, в адмиральский салон, где Стивен, сидя за столом, переписывал письма шифром на листки потрясающе тонкой бумаги.

– Великое достоинство этих ковчегоподобных судов, – заметил Стивен, – состоит в том, что здесь хотя бы можно поговорить без посторонних ушей. Адмирал в этой роскоши, со столовой, спальней, вестибюлем, каютой и этим великолепием с балконом за ним, мог тут просто оргии устраивать для собственного отдохновения – а коммодор может хотя бы спокойно выговориться, дабы облегчить свой разум. Который, я чувствую, отягощен грустными думами?

– Да, здесь довольно просторно, не так ли? – невпопад ответил Джек, выходя на кормовую галерею и глядя на «Уосп», поднимающийся и опускающийся на длинных пологих десятифутовых волнах, временами заполаскивая фор-марсель, чтоб уравнять свой ход с тяжелым двухпалубным кораблем.

Вернувшись в каюту, Джек начал:

– Стивен, мне очень не нравится этот дурацкий план относительно тебя!

– Знаю, Джек. Ты это часто упоминал. И каждый раз я отвечал, что, во-первых, контакты и информация, которую я добываю имеют огромную важность, а, во-вторых, что риск при этом мизерный. Мне всего-то надо: пройти две сотни шагов по берегу вдоль пальмовой рощи, постучаться во второй дом (у меня есть его довольно точное изображение). Там я приобретаю бесценный контакт, получаю нужную мне информацию, отдаю эти документы (видишь, какие тонкие), – Стивен потряс бумагами для убедительности, – которые теперь можно при необходимости проглотить, как того требуют традиции. Затем я ухожу обратно к лодке и на ней к прекрасному паруснику, дабы присоединиться к тебе, с Божьей помощью, за завтраком. Я обещаю тебе не задерживаться, Джек, хотя для философа Реюньон – как новый Офир.

Джек прошелся туда-сюда. Все, что говорил Стивен, было довольно разумно. Но не так давно Джек вытащил его из Порт-Магона на Минорке скорее мертвым, чем живым. Стивен был схвачен во время выполнения секретного поручения и допрошен с поистине инквизиторской жестокостью, едва не искалечен.

– Минорка – совсем другой случай, – заметил Стивен, – там меня взяли во взорванном доме. Тут им такая возможность не представится.

– Дело не только в этом, – ответил Джек, останавливаясь перед картой побережья Реюньона, – только взгляни на эти чертовы рифы. Подумай о прибое. Я повторяю тебе снова и снова, Стивен: эти прибрежные воды дьявольски опасны! Рифы повсюду, половины из них нет на картах, сильнейший прибой. Я знаю, о чем говорю – я был там мальчишкой. Ты едва ли найдешь хоть один пляж, где можно высадиться и при вдвое меньшем прибое. Чтоб войти в твой Петит Энз, ты должен пролезть в щель в рифах, не более кабельтова шириной даже в полный прилив, при лунном свете. И что такое этот парень из Компании? Он ведь не здешний лоцман, он это и сам говорит.

– Альтернативой будет пойти на «Оттере». Клонферт знает эти берега, и у него есть местный лоцман. И уж если мне рано или поздно предстоит провести некоторое время на борту «Оттера» – мне неплохо бы узнать поближе капитана. Многое зависит от взаимопонимания.

– Конечно, он знает побережье. Но и побережье знает его. Он болтался там и сям в этих местах, а «Оттер» – довольно легко узнаваемое судно. И если какой-нибудь рыбак на лодке, или авизо или дозорный на скале увидят его идущим к побережью – все солдаты и вся милиция острова тут же сбегутся к этому месту, стреляя во все, что шевелится. Нет, если уж от этого никуда не деться, то шхуна – самый правильный выбор. Капитан ее – надежный молодой парень, отличный моряк, не фат и не показушник – ни он, ни его «Уосп». Кроме того, время.

– Конечно, я бы предпочел шхуну. Она покинет нас на Родригесе и уйдет в Бомбей, как я понимаю, и это сохранит в тайне мою роль чуть дольше.

– Хорошо, – произнес Джек с видимой неохотой. – Но, предупреждаю, Стивен, я дам ему категорический приказ возвращаться немедленно, если он не сможет обнаружить свои вешки, или обнаружит признаки движения на берегу. И, Стивен, я должен также тебя предупредить: если все пойдет не так, я не смогу высадить партию тебе на выручку.

– Было бы сумасшествием даже пытаться, – спокойно отозвался Стивен, и, после короткой паузы добавил:

– Добрый мой Джек, не будет ли невежливым напомнить тебе, что время не ждет? И, говорят, это же относится к приливным течениям.

– Ладно, в конце концов, – воскликнул Джек, – я могу отправить с тобой Бондена и приказать установить на шлюпку карронаду.

– Было бы очень любезно с твоей стороны. И могу я предложить, что черный экипаж на шлюпке – дьявольски коварный трюк для наших противников. Если не предполагать, что они видят в темноте...

– Займусь этим сию минуту! – воскликнул Джек, выходя, и оставляя Стивена наедине с его шифровкой.

Перед четвертыми склянками полуденной вахты доктор Мэтьюрин был как тюк спущен на качающуюся палубу «Уоспа», где Бонден поймал его, освободил от пяти фатомов толстого линя, обматывавшего доктора до полной последнего неподвижности (не было в экипаже человека, который усомнился в полной неспособности доктора обеспечить собственную безопасность в море), и проводил на корму, шепча на ухо: «Не забудьте снять шляпу, сэр!»

Это была круглая шляпа французского изготовления, и Стивен почти изящно снял ее, адресуясь квартердеку шхуны и ее капитану. Затем, обернувшись с намерением помахать ей Джеку, он обнаружил, что смотрит через широкую полосу морской поверхности на невозмутимую носовую фигуру «Рэйсонейбла». Шхуна уже пересекла курс двухпалубного корабля и неслась, как на крыльях, к облакам, висящим над вершинами Реюньона.

«Если вы пройдете вот сюда, сэр, – произнес капитан „Уоспа”, – я думаю, мы обнаружим, что наш обед готов.»

В этот же самый момент Киллик взобрался на ют «Рэйсонейбла», где Джек продолжал пристально смотреть вслед шхуне, и с долей прежней своей язвительности заметил, что «джентльмены уже оттоптали друг другу ноги на галфдеке за эти десять минут, а их превосходительство все еще в повседневных брюках». Тут Джек осознал, что он забыл о своем приглашении офицеров кают-компании, и что одет он неподобающим для данного приглашения образом (севернее тропика Козерога он снова перешел к легкой и свободной парусиновой форме) – и он находится в реальной опасности опоздать! Он бросился вниз, спешно влез в форменный мундир и ворвался в большую каюту сразу после звона пятых склянок. Здесь он принял своих гостей: моряков в их парадных синих мундирах, морских пехотинцев в алых – всех с красными лицами от жары, ибо они парились в своих пышных нарядах уже не менее получаса. Джек пригласил их в столовую, куда световые люки пропускали лучи жаркого солнца, и где офицеры покраснели еще больше. С самого начала плавания эти пирушки оказались довольно неуклюжими попытками показать принадлежность участников к одному социальному слою, ибо на деле лишь постоянно демонстрировали жесткое распределение офицеров на ступенях служебной лестницы и всепроникающий дух военной субординации. Джек прекрасно осознавал данный факт и изо всех сил пытался придать собранию хоть какое-то подобие естественности.

В данный момент Джек отчетливо ощущал страдания капитана морской пехоты, которого съеденное и выпитое в этой жаре, казалось, вот-вот доведет до удара, однако мысль предложить всем присутствующим снять мундиры была немедля отринута как неподобающая – нельзя выходить за рамки и превращать командирский салон в бордель. Поэтому он ограничился приказом установить палубный тент, снятый для облегчения «перелета» доктора на шхуну, и облить палубу водой.

Хотя сердце Джека было не на месте, он честно пытался быть радушным хозяином, но искусственное веселье редко бывает заразительным. И вот они сидели, распаренные, чопорные и вежливые. Обычай гласил, что никто, кроме капитана не может начать новую тему разговора, и, поскольку офицеры еще не очень хорошо знали нового коммодора, соблюдался он с религиозной истовостью. Однако в данный момент у коммодора было туго с мыслями и потому все его реплики сводились к коротким призывам пить и закусывать. Сам он, в свою очередь, в начале обеда, с трудом мог даже жевать и глотать. Но по мере того, как спасительная прохлада проникала в затененный салон с дуновениями юго-восточного пассата, бутылка живее пошла по кругу, и еще до того, как на стол выставили портвейн, глаза присутствующих уже блестели, а в осанке появилась излишняя напряженность людей, изо всех сил старающихся держаться прямо. Графин с портвейном пошел по кругу, но и он не смог сделать атмосферу менее унылой.

Совсем по другому протекал в то же время обед в низенькой треугольной каюте «Уоспа». Поскольку предстоящая ночная высадка требовала максимального напряжения разума, Стивен попросил слабого холодного кофе, а мистер Фортескью вообще вина не пил. Так что приготовленная им для гостя к обеду бутылка так и стояла нетронутой между кувшином с лимонным соком и высоким медным кофейником, пока оба собеседника расправлялись с горами острого, как лава Везувия, карри, перед которым бы побледнело даже тропическое солнце. Оба оказались страстными орнитологами, и сейчас мистер Фортескью излагал все, что ему было известно о буревестниках. Закончил он выводом, что только моряк может как следует познать мир.

– Сэр, сэр! – воскликнул Стивен, размахивая куском утки по-бомбейски, – как вы можете это утверждать?! Каждый корабль, на котором я служил, можно было бы смело назвать «Тантал». Они приносили меня в удивительные страны, полные райских птиц, страусов, священных ибисов, но при этом мне приходилось оставаться в неотличимых одна от другой даже по запаху гаванях, а затем меня выдергивали и волокли дальше. Таким образом, сокровища Индии ускользнули от меня, а мы снова неслись в какой-то вонючий порт за тысячу миль, где все повторилось вновь. Справедливости ради должен признать, что океан способен приоткрыть такие чудеса, которые с лихвой компенсируют скуку корабельного заточения и даже халдейские ритуалы морской жизни – альбатросы! Но увы, и это лишь отблески чуда. Мы ничего не знаем об их жизни: каковы их брачные ритуалы, как они заботятся о потомстве, где и как они гнездятся? Все эти знания у нас почти в руках, полученные неимоверными усилиями духа и материальными затратами общества, и все они отшвыриваются прочь! О нет, я убежден, нет более незавидной доли для натуралиста, чем жизнь моряка, чей жребий – пересекать это мир, не видя его. Но, возможно, сэр, вы были более удачливы?

Мистер Фортескью, хотя и охотно согласился с суждениями доктора в принципе, оказался, и правда, более счастливым, особенно по части больших альбатросов Diomedea exulans, о которых доктор столь патетически рассуждал. Мистеру Фортескью приходилось ходить на Тристан-да-Кунья, где он пожил среди альбатросов, тысяч и тысяч альбатросов, не говоря уж о пингвинах, крачках, поморниках, китовых птицах, местных пастушках, и все еще ждущих описания зябликах. Он сидел среди альбатросов во время высиживания, он измерял, взвешивал и ел их яйца, познакомился с их брачными церемониями. Перед отъездом, вооружившись огрызком карандаша и Полным Практическим Навигационным Журналом, он запечатлел их на незаполненных страницах последнего.

– Так у вас где-то есть иллюстрированные записи!? – завопил Стивен, блестя глазами, – господи, как бы я желал посмотреть их, хоть ненадолго!

Мистер Фортескью ответил, потянувшись к книгам на полке, что, совершенно случайно, они у него с собой и, конечно, в полном распоряжении доктора Мэтьюрина, равно как и экспонаты: яйца, шкурки и кости, лежащие в рундучке, на котором доктор в данный момент сидит.

Они все еще пребывали среди своих альбатросов, когда на фоне заката появились силуэты хаотичного нагромождения гор Реюньона. В этот момент Джек с медным вкусом во рту и с больной головой начал свое бесконечное хождение на юте, при каждом повороте поглядывая на запад, хотя малейшие шансы разглядеть «Уосп» исчезли еще задолго до заката. Это хождение продолжилось под светом ярких звезд южного неба, вахта сменяла вахту под аккомпанемент шагов на юте. Вначале нервные, эти хождения быстро приобрели характер монотонных движений маятника, помогая Джеку успокоить и освободить свой разум. Поглядывая на звезды, Джек еще и еще раз повторял свои вычисления, каждый раз приходя к одному и тому же успокаивающему результату: Реюньон лежал в вершине треугольника, основанием которого был путь эскадры с полудня до утра, южной стороной – примерно пятидесятимильный путь «Уоспа» к месту высадки Стивена, а северной – обратный путь «Уоспа» со Стивеном на борту. Именно чтобы оказаться в четыре склянки в северной вершине равнобедренного треугольника с основанием в восемьдесят миль, Джек вел эскадру под одними топселями, регулярно сверяясь с показаниями лага. В этих водах с их постоянными ветрами подобные маневры могли исполняться с изумительной точностью, единственной неопределенной величиной было время, которое Стивен проведет на острове, и которое Джек произвольно посчитал равным трем часам.

Ночная вахта шла своим чередом, один раз летучий кальмар врезался в большой кормовой фонарь, чуть нарушив ночную рутину идущего постоянным курсом корабля. Ветер пел на одной ноте в снастях, скользила вдоль бортов вода, фосфоресцирующий кильватерный след тянулся за кормой и разбивался носовой волной идущего в двух кабельтовых «Оттера», при каждом ударе колокола, отбивающего склянки, перекликались на своих постах часовые на корабле и по всей эскадре.

«Боже, надеюсь, у них все в порядке», – подумал Джек. Он спустился на квартердек и снова взглянул на грифельную доску с показаниями лага. Его подмывало влезть на марс или даже на топ мачты, но это бы показалось безусловно странным и привлекло бы излишнее внимание к событию – и он вернулся к своим одиноким бдениям на юте, лишь приказав вахтенному офицеру послать самого зоркого из команды наверх с ночной подзорной трубой и наказом смотреть в оба.

Он все еще слонялся по юту, когда звезды на востоке начали бледнеть, уже началась утренняя вахта и матросы сновали по темной палубе, рассыпая песок. Треугольник его рассыпался еще час назад, превратившись в бессчетное количество неопределенных построений, и он стоял, облокотившись о релинг, и осматривал горизонт с запада на юго-запад. Вот показался сияющий край солнца, яркий всполох на восточном горизонте и вместе с ним раздался крик дозорного: «Парус, хоу!»

– Где!? – крикнул Джек.

– Справа по борту, сэр. Это «Уосп». Держит сюда.

И это и правда была шхуна, пока только ее мачты, прилично к востоку, ее треугольные паруса отражали лучи восходящего солнца. Джек, наконец, прекратил свои мотания по юту и крикнул на квартердек: «Сблизиться с „Уоспом”!» Шуршала пемза, хлопали швабры – дневная жизнь возвращалась на «Рэйсонейбл», пока корабль, поставив брамсели, ходко шел на пересечение курса шхуны. Но только когда мощная труба позволила Джеку разглядеть прогуливающегося по палубе Стивена, он сошел вниз, кинув на ходу: «Завтрак в кормовую каюту, Киллик», – и растянулся на койке. Он слышал крик свободного от вахты офицера, приказывающего подать беседку, возбужденные крики «Осторожнее, осторожнее там! Обводите его за бакштаг!» – и, чуть погодя, знакомые шаги Стивена.

– Доброе утро, Стивен, – приветствовал он вошедшего, – ты выглядишь довольным, как Панч. Путешествие было столь же удачным, надеюсь?

– Лучше не бывает, спасибо, Джек – и тебе также доброго утра. Лучше не бывает, взгляни! – он вытянул обе руки и продемонстрировал большое яйцо, лежащее на ладонях.

– Да, великолепное яйцо, и правда, – согласился Джек, и, возвысив голос, крикнул:

– Киллик, живее с завтраком! Поторапливайся!

– Много чего привез я с собой, – заметил Стивен, вытаскивая из кармана зеленый сверток и ставя большую парусиновую сумку на стол, – но ничего, сравнимого с этим поистине королевским даром благороднейшего мистера Фортескью. Ибо то, что ты видишь, Джек, есть доказательство огромной любви альбатросов. А вот это, – указывая на аккуратно уложенный сверток, – всего лишь попугай, обыкновенный зеленый или западно-африканский, чересчур болтливый, к своему несчастью.

Стивен развернул байковую ткань, аккуратно освободил крылья попугая от пеленающей повязки и поставил птицу на ноги. Попугай тут же забормотал: «A bas Buonaparte. Salaud, salaud, salaud[2]», – металлическим возмущенным голосом, взобрался на спинку стула и начал чистить свои взъерошенные перья.

– С другой стороны, в сумке содержится немного лучшего кофе из всего, что я когда-либо пробовал, к огромному нашему счастью, он растет на острове.

Завтрак, наконец, появился, и когда они снова остались вдвоем, Джек спросил:

– Думаю, ты потратил время на берегу не только на птичьи гнезда. Не будет ли правильным поведать мне о других сторонах твоего вояжа?

– А, это? – рассеянно переспросил Стивен, ставя яйцо на блюдо с маслом, чтоб видеть его под лучшим углом, – да, да. Обычная рутина, ничего необычного, как я тебе и говорил. Хотя и плодотворная. Ничего тебе не скажу о своем информаторе – в таких случаях чем меньше знаешь, тем лучше, кроме того, что это источник, вполне заслуживающий доверия, за исключением, разве, его привязанности к этой неблагоразумной птице (в чьем поведении он сам и виноват). Не буду забивать тебе голову политическими аспектами, перейду сразу к военной стороне дела. Вот последняя диспозиция, надеюсь, она тебя порадует. Во-первых, увеличение наших сил противнику все еще неизвестно. Во-вторых, оба недавно захваченных компанейских корабля, «Европа» и «Стритем», находятся в гавани Сен-Поля на другой стороне острова, вместе со своим захватчиком, фрегатом «Кэролайн». У него какие-то неприятности с корпусом, из-за которых он задержится в порту еще примерно на две недели. На самом деле его командир, молодой повеса Феретье, волочится за женой губернатора, генерала Десбрюсли, горячего джентльмена, который на ножах с капитаном Сен-Мишелем, комендантом Сен-Поля (и с большей частью всех остальных офицеров на Реюньоне). В настоящий момент он находится в Сен-Дени, его силы можно оценить примерно в три тысячи штыков, включая и милицию. Но эти силы разбросаны по всему острову, гарнизоны отделены друг от друга двадцатью-тридцатью милями сложной гористой местности. Так что, хотя Сен-Поль защищен укреплениями и батареями, на которых установлены, давай посмотрим, девять и восемь – семнадцать, семь пишем, один в уме, пять и пять – десять, ну да, сто семнадцать орудий, дело вполне возможно, даже несмотря на трудности высадки на эти берега, о которых ты мне так часто упоминал. Эта грубая схема показывает примерное расположение батарей. Это – расположение частей. Надеюсь, ты простишь мне констатацию очевидной вещи, что в случае, если ты решишь действовать, все будет решать быстрота. Не терять ни минуты, как ты любишь повторять.

– Господи, Стивен, как ты меня осчастливил! – воскликнул Джек, разворачивая схему рядом с картой бухты и побережья Сен-Поля, – да-да, вижу. Перекрестный огонь, конечно. Сорокадвухфунтовки, наверняка. И с хорошей прислугой, несомненно. Ни «компанейцев», ни фрегат и думать нечего вытащить, пока не возьмем эти батареи. А только с нашими морскими пехотинцами и матросами это невозможно, но, думаю, три-четыре сотни солдат с Родригеса изменят наши шансы. Порт мы с ними не удержим, но хоть корабли заберем.

Джек снова посмотрел на карту и план.

– Да, крепкий орешек, но если удастся уговорить армейцев на Родригесе выступить немедленно, и если мы сможем провести высадку – мы его разгрызем. Сен-Поль на подветренной стороне, и прибой не будет очень сильным, если только ветер не зайдет с запада... Но я согласен с тобой насчет не терять времени.

Джек выбежал из каюты, и, через некоторое время, Стивен, крутивший в руках яйцо, услышал, как заскрипел «Рэйсонейбл», ложась курсом на Родригес, и прибавляя паруса. Мачты застонали, натянувшиеся снасти запели громче, шум воды вдоль бортов стал громче и ниже: оркестр воды, ветра и снастей вновь начал свою вездесущую песню, столь привычную уху моряка – и не прекращал ее ни днем не ночью, пока эскадра шла пять сотен миль с сильным постоянным юго-восточным ветром в борт.

Родригес: низкий купол острова открылся справа по носу на рассвете четверга, зеленоватый купол, абрис его топорщился пальмовыми деревьями, растущими в зеленой лагуне, окруженной внушительными, в белой пене, рифами. Все это вставало на фоне глубокой синевы океана, которую ничто не нарушало на протяжении следующих пяти тысяч миль по ветру. Птица-фрегат пролетела в нескольких футах над мачтами, ее раздвоенный хвост открывался и закрывался подобно вееру, пока она планировала через завихрения от фор-стакселя и кливеров, но ни Джек, ни Стивен не отвлеклись от созерцания приближающейся земли. На плоском выдающемся мысу, рядом с большим домом и несколькими хижинами, уже были видны аккуратные ряды палаток. Немного, но достаточно, чтоб разместить три или четыре сотни солдат, которых хватило бы для десанта на Реюньон, решись на это их командир.

Джек повидал достаточно совместных операций на побережье, но мало какие оставили по себе добрую память: соперничество между армией и флотом, несогласованное управление, не говоря уж о раздельных совещаниях были ему хорошо памятны. Он был старше по званию подполковника Китинга, но это была простая формальность – отдавать ему приказы коммодор Обри не мог. Так что требовалось либо искреннее сотрудничество, либо ничего. Оставалось надеяться на силу своих аргументов, и, как если бы неотрывный взгляд мог убеждать, труба Джека постоянно была направлена на дом на мысу, лишь изредка поворачиваясь к узкому проходу в кольце рифов.

Разум Стивена, хотя большая его часть была занята похожими размышлениями, живо напомнил ему, что плывущий на них остров является домом огромной сухопутной черепахи, не такой впечатляющей, возможно, как Testudo aubreii, открытая и названная им самим на похожем острове в этом же океане, но, несомненно, также одного из чудес света. И, что еще важнее, до недавнего времени остров служил единственным прибежищем солитера – птицы, идентичной додо, также, увы, уже вымершей, но несравненно меньше известной науке. Доктор Мэтьюрин провернул в голове несколько возможных вступлений к разговору на эту тему, но отверг все их, как неудовлетворительные, помня о полной нечувствительности Джека к отраслям науки, не способным дать немедленный практический выход. Что до птиц, то для капитана Обри, как для натуры чрезвычайно грубой, птицы существовали лишь двух видов: съедобные и несъедобные.

Даже после продолжительной медитации, пока эскадра впервые за пятьдесят два часа убавляла паруса, доктор смог выдавить лишь робкое: «Не придется ли нам остаться на короткое время, пока...» Однако, реплика осталась незамеченной, ибо как раз, когда доктор начал тираду, Джек поднял рупор и окрикнул «Нереиду»: «Входите первым, капитан Корбетт, если не возражаете. И сохрани нас от лукавого.»

«Аминь», – автоматически закончил впередсмотрящий и глянул на коммодора со страхом, поняв, что сказал это вслух.

«... Может, мне будет разрешено взять немного людей...» – продолжал Стивен, – «совсем немного, только ходячих больных...» Он хотел добавить: «... для поиска костей», – но увлеченное выражение лица коммодора подсказало ему, что с тем же успехом в данный момент он может обращаться к носовой фигуре.

Катер с плеском опустился в тихую воду лагуны, команда навалилась на весла, словно участники регаты, и вот уже Джек, с еще более увлеченным выражением, широкими шагами шел по коралловому песку навстречу полковнику Китингу. Они откозыряли друг другу, обменялись рукопожатием, и полковник заметил:

– Вы не вспомните меня сэр, но я был на обеде в вашу честь в Калькутте, после вашей великолепной защиты Китайского флота.

– Конечно, я помню вас, сэр, – возразил Джек, действительно припоминая эту высокую, тощую фигуру и длинноносое, умное лицо, оживившее его надежды, – и очень рад видеть снова!

Полковник выглядел польщенным, и, проводя Джека через двойной ряд своих людей, англичан 56-го пехотного с одной стороны и сипаев 2-го Бомбейского пехотного в тюрбанах – с другой, он заметил:

– Мы так обрадовались, видя ваше прибытие! Мы зверски скучали на этой унылой скале эти последние несколько месяцев. Опустились уже до черепашьих бегов. Ждать нечего – прибытие главных сил ожидается лишь в будущем году, охотиться – не на кого, кроме цесарок.

– Если мы сойдемся во мнениях, полковник, я думаю, я смогу развеять вашу скуку. Я могу вам предложить пострелять в кое-кого, поинтереснее цесарок, – поспешил вломиться в открытую дверь Джек.