Командарм Лукин

(…)Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. В Польше и на Западе мы могли позволить себе известные вольности и отступления от уставных принципов: теперь это уже недопустимо».

Тяжелые потери несли и наши войска.

Полковник Краснорецкий доносил Лукину, что противник захватил Острог и ведет наступление на Шепетовку.

Это серьезно встревожило командарма. Надо было их выбить из Острога во что бы то ни стадо. Но не так-то просто это было сделать. Захватив город, враг быстро организовал довольно крепкую оборону. Дело в том, что на окраине Острога, со стороны Шепетовки, еще с XVI века сохранились башни и мощные стены городских укреплений и княжеского замка на берегу реки Горынь. К ним примыкали каменные стены Богоявленской церкви. Все строения гитлеровцы превратили в опорные пункты, в каменных стенах сделали проемы и установили орудия и пулеметы.

Чтобы преодолеть такую оборону, нужна была артиллерия, а у Краснорецкого ее было слишком мало. И все же дивизия предпринимала атаку за атакой. Полки несли большие потери. Командиры полков и сам командир дивизии лично водили бойцов в бой. В одной атаке был тяжело ранен полковник Краснорецкий. Узнав об этом, командарм тут же выехал на командный пункт комдива.

Смурыгин гнал машину по разбитому бомбами и снарядами грейдеру. Изредка он тормозил, сворачивал к обочине и на малой скорости пропускал беженцев. Но ближе к Острогу их становилось все меньше. Очевидно, это были последние, кто покидал город, за который уже второй день шли ожесточенные бои. И Лукину было непонятно, как этим людям удалось прорваться через передний край.

На встречную машину никто из них не обращал внимания. Люди торопливо шагали, то и дело оглядываясь назад. Лишь однажды какой-то старик остановился, замахал руками и, пропуская машину, крикнул:

— Куда прешь? Там немцы!

Сидящий рядом с водителем адъютант Прозоровский оглянулся и вопросительно посмотрел на генерала. Лукин молча махнул рукой — вперед.

За Славутой, ближе к Острогу, уже отчетливо слышался шум боя. Автоматная и ружейная трескотня заглушалась частыми разрывами снарядов. Фонтанами взлетала земля, в безветренном воздухе висел черный пороховой дым, закрывая очертания пригородных строений Острога.

По дороге и вдоль нее по пшеничному полю бежали люди. Прозоровский взвел автомат и опять посмотрел на командарма:

— Неужели немцы?

— Да какие немцы! — притормаживая машину, воскликнул Петя Смурыгин. — Это же наши драпака дают.

— Стой! — крикнул Лукин шоферу, расстегивая кобуру.

Он выпрыгнул из эмки и бросился навстречу отступающим, которые скопились возле узкого деревянного мостика через широкий ручей.

— Стой! Стой! — кричал генерал.

Некоторые останавливались, повинуясь окрику генерала, другие, побуждаемые чувством страха, снова устремлялись на восток.

— Прозоровский справа! Смурыгин слева! Остановить!

Подбегая к ручью, Прозоровский дал в воздух очередь из автомата. Бойцы попятились назад. Лукину удалось схватить за рукав одного из них. Тот ошарашенно, безумным взглядом смотрел на генерала и бессвязно повторял одно и то же:

— Танки! Танки!

— Какие танки? Где ты видишь танки? — тряс его Лукин, приводя в чувство.

— Там… Там немецкие танки, — чуть успокоившись, кивал боец.

— Где ваш командир?

— Не знаю… Должно, убит…

— Из какой части?

— Триста восемьдесят первый полк, — уже бодрее ответил боец и только теперь, поняв, с кем разговаривает, принял строевую стойку. — Красноармеец Струмилин… Василий Федорович.

— Что же ты, Василий Федорович, а? Фашистских танков испугался?

— Так ведь прут, товарищ генерал.

— Будешь так от них бежать, они до самой Москвы допрут. Бить их надо, красноармеец Струмилин.

— Нечем, товарищ генерал.

— Найдем чем бить. Прозоровский! — окликнул Лукин. — Собери всю эту «гвардию» и назад в боевые порядки. Петро, едем на КП дивизии.

…Краснорецкого уже укладывали на носилки, готовясь отправлять в тыл. Увидев командарма, он улыбнулся одними глазами.

— Вот какая незадача, Михаил Федорович, — пересиливая боль, шептал он пересохшими губами. — Выходит, не мы, а нам дали прикурить…

— Помолчи, Николай Павлович, не оправдывайся. Ты свой долг выполнил честно. Кто за тебя остался?

— Пока мой заместитель полковник Сидоренко. Но… — Краснорецкий шевелил губами, тяжело дышал. Санитар поднес к его губам флягу с водой. Сделав несколько глотков, полковник продолжал: — Но я не уверен, справится ли Сидоренко. Обстановка, товарищ командующий, сами видите…

— Да, жарче и быть не может. А если подполковника Подопригору?

Не случайно командарм назвал эту фамилию. Командира 381-го стрелкового полка он знал хорошо. Это был грамотный, расторопный командир.

— Так что, Николай Павлович, ты не против Подопригоры?

— Вполне достоин. Отважный командир. Но триста восемьдесят первый втянут в бой. На левом фланге брешь, туда прут фашистские танки. Подопригора сам повел полк… — Голос Краснорецкого звучал все глуше.

— Помолчи, помолчи, Николай Павлович, — положив ладонь на горячий лоб комдива, проговорил Лукин и приказал стоящим рядом санитарам: — Немедленно в госпиталь!

Однако не удалось командарму после боя встретиться с подполковником Подопригорой. Вскоре на командный пункт 109-й дивизии пришел старший политрук Батманов, который находился в полку Подопригоры. Он не ожидал увидеть командарма на КП дивизии и теперь слегка растерялся. Стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, что ты мнешься, Анатолий Иванович? — хмуро спросил Лукин, не понимая растерянности политрука.

— Да вот… Тут письмо… — Батманов достал конверт и протянул генералу.

Лукин машинально вскрыл конверт, развернул листок. «Товарищ Лобачев!..»

— Это же письмо не мне, — удивленно проговорил командарм и хотел было вернуть его Батманову.

— Не вам, но… всех нас касается, — сбивчиво объяснял Батманов. — Я знал, что он…

Лукин снова развернул листок. «Товарищ Лобачев! — читал он вслух. — Под Острогом погибло много наших бойцов, в этом месте не было полевых частей, и 381-й полк должен был закрыть брешь. Я не знаю, правильное ли это решение? Сразу было убито 800 человек. Люди дрались честно. У немцев много танков, а у нас не оказалось противотанковых средств. Я не выдержу суда за гибель людей. Когда вы получите это письмо, меня не будет в живых. Простите, что я так позорно погибаю, смалодушничал. Вы, товарищ Лобачев, меня в партию рекомендовали. Подопригора».

Лукин мельком взглянул на Батманова.

— Как он мог? — проговорил политрук. — Это же… Это…

— Погоди ты! — Лукин еще раз перечитал письмо и надолго задумался.

Что толкнуло командира полка на такой поступок? Конечно, он был потрясен гибелью восьмисот человек. Но его нельзя было ни в чем упрекнуть. Подопригора честно выполнил свой воинский долг. Жаль, что в тот момент рядом с ним не оказалось человека, который бы сумел его поддержать, ободрить.

Раздумья Лукина прервал зуммер телефона. Лукин спрятал письмо в конверт и протянул Батманову:

— Передашь адресату. А сейчас, Анатолий Иванович, отправляйся в Шепетовку к Маланкину. Я пока остаюсь здесь. Держите со мной связь.

Лукин взял трубку. Докладывал полковник Сидоренко. Он находился на правом фланге дивизии.

— Товарищ комдив, немцев на правом фланге остановили! — услышал Лукин в трубке.

— Полковник Краснорецкий ранен. У телефона генерал Лукин. Что у вас?

— Закрепляемся на высотках, положение стабилизировали.

— Хорошо, держите фланг. Вам приказываю явиться на КП дивизии.

Едва Лукин положил трубку, как снова раздался зуммер. Докладывал Маланкин.

— Михаил Федорович, вам необходимо быть в Шепетовке.

— Что случилось?

— В городе какие-то воинские части. Следуют через станцию.

— Найдите старшего начальника и прикажите от моего имени задержать войска. Задержите до моего приезда. Я скоро буду.

В блиндаж вошел полковник Сидоренко. Гимнастерка, брюки, сапоги в пыли. Глаза ввалились, широкие скулы были покрыты рыжеватой щетиной. Доложив обстановку, он ждал дальнейших приказаний.

— Полковник Краснорецкий отправлен в госпиталь. Командование дивизией приказываю принять вам.

В это время в блиндаж вбежал Прозоровский. Глаза его азартно блестели.

— Товарищ командующий, ваше приказание выполнено! — доложил он на подъеме. — Бойцы влились в свои подразделения, — И, переступив с ноги на ногу, уже неофициально добавил: — Хорошие в общем-то ребята. Испугались чуть…

Лукин повернулся к адъютанту:

— Хорошо, Сережа, молодец! — И приказал Сидоренко: — Перебросьте часть танков из сто четырнадцатого полка сюда, на левый фланг. Долго пехота не продержится. Я в Шепетовку. Держитесь. Постараюсь чем-нибудь помочь, подброшу подвижной отряд. — И, уже направляясь к выходу, тихо проговорил: — И найдите, Николай Иванович, время побриться, пожалуйста.

Оперативная группа

Шепетовку походным порядком проходила 213-я механизированная дивизия, направлявшаяся в 5-ю армию генерала Потапова. Командир дивизии полковник Осьминский не имел связи ни со штабом армии, ни со штабом фронта. И месторасположение штаба армии Потапова ему не было известно. Генерал Лукин подчинил дивизию себе и поставил ей задачу оборонять Шепетовку.

Все это время Лукин безуспешно пытался связаться с командующим фронтом Кирпоносом. Наконец с большим трудом удалось через управление железной дороги в Киеве установить связь с заместителем командующего фронтом генерал-лейтенантом Яковлевым, который со штабом тыла находился в Киеве. Лукин доложил обстановку:

— Последний эшелон вместе с членом военного совета Лобачевым убыл двадцать восьмого июня. Не отменен ли приказ о передислокации войск армии на Западный фронт?

— Приказ не отменен, — ответил Яковлев. — Но пойми, Михаил Федорович, Шепетовку надо держать.

— Да, я понимаю обстановку, Всеволод Федорович, и принимаю все меры, чтобы остановить врага. Но слишком мало сил. Если бы со мной были сейчас мои забайкальцы…

— Я попытаюсь доложить Кирпоносу о твоем положении. Примем меры. Держи пока связь со мной.

А между тем обстановка в Шепетовке вроде бы начинала стабилизироваться. Налицо две дивизии, танковый полк и четыре подвижных отряда. Кроме того, командиры импровизированного штаба, направленные Лукиным встречать отходящие части на дорогах севернее Шепетовки, докладывали, что уже собрано около двух полков пехоты и до трех дивизионов артиллерии.

Так была сформирована группа войск, правда собранная, как говорится, с бору по сосенке, но это были уже полнокровные войсковые части. И теперь в сводках штаба фронта и в Ставке эти войска стали именоваться «оперативной группой генерала Лукина».

После короткой передышки противник ввел свежие силы и снова перешел в наступление. Он нащупал разрыв между группой войск Лукина и 36-м стрелковым корпусом восточнее Дубно и ринулся в эту брешь. Бои за Острог не прекращались ни днем ни ночью. Старинный украинский город уже несколько раз переходил из рук в руки. Истекающие кровью, измотанные до предела части Лукина снова и снова контратаковали противника. Но разрыв с правым соседом все увеличивался.

О тяжелом положении на шепетовском направлении стало известно в штабе Юго-Западного фронта. Генерал Кирпонос попытался было задержать танки Клейста силами 8-го мехкорпуса генерала Рябышева. Но Рябышев сам оказался в крайне тяжелом положении: значительная часть корпуса уже сражалась в окружении в районе Дубно. Реально Кирпонос мог рассчитывать только на 5-ю армию генерала Потапова и на оперативную группу Лукина.

А из Москвы в штаб Кирпоноса шла телеграмма за телеграммой. Начальник Генерального штаба генерал Жуков требовал: «В связи с нарушением границы Венгрией организовать тщательное наблюдение и разведку в сторону Мукачево. Особенно нарком настаивает на закрытии разрыва на участке Луцк, Станиславчик, чтобы изолировать прорвавшуюся мотомеханизированную группировку противника. Одновременно нужно добить ее в районе Острог, Дубно, Ровно. Для этого танковые части Лукина в полном составе бросить в направлениях на Здолбунов и Мизочь».

Ставка требовала от штаба Юго-Западного фронта главное внимание уделить развитию событий на шепетовском направлении, где действовала группа Лукина. Озабоченность Ставки положением в районе Острог, Дубно, Ровно была понятна и реальна. Нереальными были требования Жукова бросить танковые части Лукина «в полном составе». Ведь по приказу Ставки танковые части 5-го механизированного корпуса и 57-й отдельной танковой дивизии были уже переброшены на Западный фронт. В распоряжении Лукина оставался лишь один танковый полк — 114-й.

А между тем танковые дивизии Клейста продолжали изо дня в день усиливаться на шепетовском направлении. Их поддерживали пехотные дивизии 6-й полевой армии немцев.

Весьма ощутимыми были наши потери. Мало осталось артиллерии, танков. Но особенно велики были потери в командном составе. За пять-шесть дней боев выбыли из строя почти все командиры рот, три четверти командиров батальонов, пять командиров полков, один командир дивизии. Еще хуже обстояло дело с младшими командирами — сержантами. Их укомплектовывали из рядового состава.

Учитывая, что противник подбрасывает на шепетовском направлении все новые и новые части, а оперативная группа тает с каждым днем, Лукин докладывал в штаб фронта, что ни доблесть, ни отвага, ни самопожертвование войск не смогут дальше удерживать Шепетовский узел, если не будет дано сильное подкрепление.

Наконец было получено сообщение, что из Днепропетровска прибывает 7-й стрелковый корпус под командованием генерал-майора Добросердова, который принимал командование шепетовским боевым участком. Этот корпус должен был упрочить положение на стыке 5-й и 6-й армий.

Штаб 7-го стрелкового корпуса прибыл на станцию Шепетовка в первых числах июля. Лукин ознакомил командира корпуса с обстановкой, дал характеристики командирам и комиссарам соединений и частей, входивших в оперативную группу.

Наконец-то выпала свободная минута написать домой. 3 июля он отправил в Москву первое письмо с фронта:

«Дорогие Надюша и Юлечка! Сердце обливается кровью за свой народ. Армия наша дерется героически. Принимаем все меры. У нас ни у кого нет ни малейшего сомнения, что фашизм будет разбит. Не так уж он силен и страшен, как это многим кажется. Нам надо, чтобы наш тыл не был панически настроен. Временные неудачи — это еще не значит поражение. Мы все твердо уверены в успехе, верьте и вы в тылу. Вас я очень, очень люблю, в эти слова вложено все. Прощайте, мои милые, дорогие, вернее, до свидания. Крепко вас целую».

Настроение Лукина было неопределенное. С одной стороны, он радовался, что наконец-то уезжает в свою родную армию. С другой — ему было жаль расставаться с бойцами и командирами 109-й дивизии, танкистами 114-го полка. Он просил генерала Добросердова при первой же возможности вывести эти части из боя и отправить к нему в 16-ю армию на Западный фронт. Добросердов обещал. Но оба генерала понимали, что и дальше под Шепетовкой легче не будет.

Да и 213-я дивизия, другие сформированные Лукиным части оперативной группы стали для него родными. С ними он принял не один бой, под его командованием пролили они свою кровь. Утешало командарма лишь то, что все сражавшиеся под его началом тысячи людей теперь уже были другими. Он научил их стойко сражаться и верить в победу. Им предстояло еще отходить, отступать и наступать, перед ними только начинались нескончаемо длинные и многотрудные дороги войны. Но люди уже были готовы к этим дорогам, ко всем трудностям.

3. Смоленская сеча

А разве могут быть забыты героические действия войск, 16-й армии генерала Лукина в борьбе непосредственно за город Смоленск… Основные группировки врага, действовавшие на московском направлении, были изрядно измотаны. Задержка наступления врага на главном — московском направлении явилась для нас крупным стратегическим успехом. Советское командование получило дополнительное время как для создания новых мощных резервов, так, и для укрепления Москвы.

Маршал Советского Союза А. М. Василевский 1978 г.

Накануне

Петя Смурыгин едва успевал притормаживать эмку на крутых поворотах и снова гнал машину по шоссе. Но резвости хватало ненадолго — то и дело приходилось сбавлять скорость перед воронками и выбоинами. Машину трясло. Сидящий рядом с шофером лейтенант Прозоровский недовольно поглядывал на Петра, косил глазами на заднее сиденье, где, прислонившись к спинке, дремал Лукин. Машину снова тряхнуло.

— Да что же ты делаешь, Петро! — вполголоса возмутился Прозоровский. — Дай командарму вздремнуть. Нельзя потише?

— Не могу, Серега, — улыбался Смурыгин. — Не видишь, машина сама рвется. Железная, а понимает, что домой едем.

— Скажешь тоже — домой, — усмехнулся Прозоровский. — Мой дом во Владивостоке, за тысячи верст… А ты говоришь — домой.

— Правильно говоришь, Петр, домой едем, — послышался спокойный голос Лукина.

— Вы не спите, товарищ командующий?