Перья

— Бад нес чепуху. Повози­ла по тарелке лежащие на ней фасолины.

— Откуда у вас вообще взялся павлин? — поинтере­совалась Фрэн.

Олла подняла глаза от тарелки.

— Я всегда мечтала завести павлина. Еще дев­чонкой, даже картинку нашла в журнале. Мне каза­лось, что красивее ничего на свете не бывает. Вы­резала картинку и повесила у себя над кроватью. Ох как долго она у меня там провисела. И, когда мы с Бадом купили этот дом, вдруг появилась воз­можность. Я говорю: «Бад, я хочу павлина». Он только посмеялся.

— Я потом тут поспрашивал, — сказал Бад, — и мне рассказали про этого старичка из соседнего округа, который их выращивает. Называет их райскими птицами. Нам эта райская птичка обо­шлась в стольник. — Он хлопнул себя по лбу. — Бог ты мой! Женушка мне досталась с большими за­просами.

Он ухмылыгулся и посмотрел на Оллу.

— Бад, — сказала Олла, — ты же знаешь, что это не так. И к тому же, Джоуи хороший сторож, — ска­зала она, обращаясь к Фрэн. — С ним никакой соба­ки не надо. Слышит каждый шорох.

— Если придут тяжелые времена — а все к тому идет — я Джоуи засуну в кастрюлю, — пообещал Бад. — Только пух и перья полетят.

— Бад! Не смешно, — сказала Олла, но сама же рассмеялась, снова дав нам возможность полюбо­ваться ее зубами.

Ребенок опять подал голос. На сей раз раскричал­ся не на шутку. Олла положила на стол салфетку и встала.

Бад сказал:

— Не одно, так другое. Неси его сюда, Олла.

— Я так и хотела, — Олла пошла за малышом.

Снова завопил павлин, да так, что у меня на за­гривке зашевелились волосы. Я посмотрел на Фрэн. Она взяла салфетку, потом снова положила. Я взгля­нул на кухонное окно. Оказывается, уже стемнело. Окно было открыто, но затянуто сеткой. Кажется, птица копошилась на веранде.

Фрэн смотрела в сторону коридора. Ждала Оллу с ребенком.

И вот она вошла. Я посмотрел на младенца и чуть не ахнул. Олла села с ребенком к столу. Она держала его под мышками, чтобы он встал ножками ей на ко­лени, лицом к нам. Она посмотрела на Фрэн, потом на меня. На этот раз она не покраснела. Она сосре­доточенно ждала, чего мы скажем.

— Ах! — вырвалось у Фрэн.

— Что такое? — быстро спросила Олла.

— Ничего, — сказала Фрэн. — Мне показалось, там что-то за окном. Вроде как летучая мышь.

— У нас тут нет летучих мышей, — сказала Олла.

— Может, просто бабочка, — сказала Фрэн. — Не разобрала, что. Да, — продолжила она, — вот это ма­лыш так малыш.

Бад смотрел на ребенка. Потом посмотрел на Фрэн. Откинулся вместе со стулом, оторвав от пола его передние ножки, и кивнул. Кивнул еще раз и ска­зал:

— Да ладно, чего уж там. Мы и сами знаем, пока его на конкурс красоты не возьмут. Не Кларк Гейбл. Но делать выводы рановато. Если повезет, вырас­тет — будет как папа.

Ребенок стоял у Оллы на коленях и таращился на нас через стол. Она теперь держала его попе­рек туловища, и он раскачивался на своих толстых ножках. Честное слово, я в жизни не видел мла­денца уродливее. Такой уродец, что мне и сказать-то было нечего. Слов не находилось. Не то чтобы он был больной или недоразвитый. Ничего тако­го. Просто уродливый. Огромное красное лицо, глаза навыкате, широкий лоб и еще большие тол­стые губы. Шеи будто не было и вовсе, зато три или четыре подбородка. Подбородки подползали под самые уши, а уши стояли торчком на лысой го­лове. На запястьях висели складки. Руки и ноги за­плыли жиром. Назвать его уродом — значит не ска­зать ничего.

Уродливый младенец немного похныкал и запры­гал на коленях у матери. Потом перестал прыгать, свесился вперед и потянулся жирной ручкой в ее та­релку.

Младенцев я перевидал много. Пока я рос, две мои сестры успели нарожать шестерых. Еще паца­ном когда был, на них насмотрелся и в магазинах, да мало ли где. Но такой мне еще не попадался. Фрэн тоже уставилась на него. По-моему, и она не знала, что сказать.

— Крупный он у вас, правда? — наконец изрек я.

— Он скоро станет, как футбольный мяч, — про­бурчал Бад. — Уж где-где, а в этом доме его кормят как на убой.

Будто в подтверждение его слов, Олла наколола на вилку ломтик сладкого картофеля и поднесла ко рту сына.

— Ты моя цыпочка, — сказала она маленькому жирдяю, не обращая на нас никакого внимания.

Ребенок потянулся к картофелю и распахнул рот. Попытался ухватить вилку, которой Олла запихива­ла в него картофель, потом рот захлопнул. Он жевал и раскачивался у Оллы на коленях. И так таращил глаза, будто был подключен к какому-то моторчику.

Фрэн сказала:

— Да, Олла, вот это малыш.

Малыш скривился. Он снова начинал капризни­чать.

— Пусти сюда Джоуи, — сказала Олла Баду.

Бад стукнул ножками стула об пол.

— Мне кажется, сначала нужно спросить гостей, не против ли они.

Олла посмотрела на Фрэн, а потом на меня. Лицо ее опять стало красным. Малыш топтался у нее на коленях и рвался на пол.

— Мы же свои люди, — сказал я. — Делайте, как знаете.

Бад не желал уступать:

— А может, люди не хотят, чтобы тут ошивалась здоровенная птица, вроде нашего Джоуи. Ты об этом подумала, Олла?

— Вы как, ничего? — спросила Олла. — Можно, Джоуи войдет? Что-то с ним не то нынче вечером. Да и с малышом тоже. Он привык, что по вечерам Джоуи запускают в дом и перед сном дают им вдвоем поиграть. А так оба они никак не угомонятся.

— Ну что ты нас спрашиваешь? — сказала Фрэн. — Мне лично все равно, пускай заходит. Я никогда еще с ними так запросто не общалась. Но мне все равно.

Олла посмотрела на меня. По-моему, она хотела, чтобы я тоже что-нибудь сказал.

— Да конечно, чего там, — сказал я. — Запускайте.

Я взял стакан с молоком и допил.

Бад встал со стула. Подошел к входной двери, от­крыл ее. Включил наружный свет.

— А как зовут малыша? — поинтересовалась Фрэн.

— Гарольд, — ответила Олла. Она дала ему еще кар­тофеля со своей тарелки. — Он очень умненький. Всё схватывает на лету. Всё понимает, что ему гово­рят. Правда, Гарольд? Вот подожди, Фрэн, пока у те­бя будет свой ребенок. Тогда увидишь.

Фрэн молча смотрела на нее. Я услышал, как от­крылась и закрылась входная дверь.

— Еще какой умненький, — сказал Бад, снова входяв кухню. — Весь в папу Оллы. Вот уж башковитый был старик, это точно.

Я посмотрел Баду за спину и увидел, что павлин стоит в гостиной, поворачивая голову во все сторо­ны, как поворачивают ручное зеркальце. Он встрях­нулся, звук был такой, будто в соседней комнате пе­ретасовали колоду карт.

Он сделал шаг в нашу сторону. Потом еще один.

— Можно подержать малыша? — спросила Фрэн.

Спросила так, будто это было невероятное одолжение.

Олла через стол передала ей ребенка. Фрэн стала усаживать его к себе на колени. Но тот стал вырываться и пищать.

— Гарольд, — позвала Фрэн.

Олла смотрела, как Фрэн пытается угомонить ре­бенка. Потом сообщила вот что:

— Когда дедушке Гарольда было шестнадцать лет, он задумал прочитать энциклопедию от корки до корки. И ведь прочитал. Закончил в двадцать. Как раз перед тем, как познакомился с мамой.

— А где он теперь? — поинтересовался я. — Чем за­нимается?

Интересно было узнать, что стало с человеком, поставившим себе такую цель.

— Умер, — сказала Олла, продолжая смотреть на Фрэн, которая наконец уложила Гарольда на спинку поперек своих коленей. Фрэн пощекотала его под одним из подбородков. Чего-то залепетала и засю­сюкала.

— Он работал на лесоповале, — пояснил Бад. — На него упало дерево.

— Мама получила деньги по страховке, — сказала Олла. — Но всё потратила. Бад ей посылает кое-что каждый месяц.

— Не так уж много, — уточнил Бад. — Больше у нас просто нет. Но она как-никак мать моей жены.

Тем временем павлин набрался храбрости и начал потихоньку, подпрыгивая и раскачиваясь, проби­раться к кухне. Голову он держал неподвижно, слег­ка ее наклонив, и сверлил нас красным глазом. Над головой торчал хохолок, эдакий пучочек из неболь­ших перьев, в несколько дюймов. Зато хвост украша­ли роскошные длинные перья. Он остановился, не дойдя до стола, и стал нас разглядывать.

— Не зря их называют райскими птицами, — заме­тил Бад.

Фрэн даже на него не посмотрела. Она была за­нята младенцем. Она играла с ним в «ладушки», и тому это нравилось. Ну, по крайней мере, он пере­стал пищать. Она подняла его и что-то шепнула ему на ухо.

— Только, — сказала она, — никому об этом ни гу-гу.

Ребенок уставился на нее своими выпученными глазами. Потом протянул руку и ухватил в кулачок прядку ее светлых волос. Павлин подошел ближе к столу. Все мы молчали. Маленький Гарольд увидел птицу. Он выпустил волосы Фрэн и встал у нее на ко­ленях. Ткнул жирным пальчиком в птицу. Потом за­прыгал и залепетал.

Павлин быстро обошел вокруг стола и двинулся к ре­бенку. Потерся длинной шеей об его ноги. Засунул клюв под рубашонку и помотал своей твердой башкой. Гарольд засмеялся и задрыгал ногами. Выгнувшись, он сполз с колен Фрэн на пол. Павлин продолжал его под­пихивать, словно это у них была такая игра. Фрэн при­держивала ребенка у своих ног, а он вырывался.

— Ну ничего себе! — воскликнула она.

— Чокнутый у нас этот павлин, честное слово, — сказал Бад. — Чертова птица не знает, что она птица, вот в чем беда.

Олла усмехнулась и опять показала зубы. Посмот­рела на Бада. Бад отодвинулся от стола и кивнул.

Да, ребенок был урод уродом. Но, наверное, для Бада и Оллы это не имело значения. А если имело, они, наверное, просто сказали себе: ну, ладно, он урод. Но это же наш ребенок. И вообще, это у него такой период. А потом будет следующий. Сейчас один период, за ним будет другой. А как пройдем все периоды, всё станет хорошо. Наверное, что-нибудь такое они себе и сказали.

Бад подхватил Гарольда и стал подбрасывать его над головой, пока тот не завизжал. Павлин встопор­щился, не сводя с него глаз.

Фрэн снова покачала головой. Разгладила платье там, где лежал ребенок. Олла взяла вилку и стала до­едать фасоль.

Бад перекинул Гарольда на бедро и крикнул:

— Впереди еще кофе с пирогом!

Этот вечер у Бада и Оллы был особенным. Я знал, что он особенный. В этот вечер я был практически полностью доволен своей жизнью. И мне хотелось поскорее остаться с Фрэн вдвоем и поговорить о том, что я чувствую. В этот вечер я загадал желание. Сидя за столом, я зажмурил глаза и напряг мозги. Вот что я загадал — пусть этот вечер запомнится на­всегда. И это мое желание сбылось. Правда, мне на горе. Но, конечно, тогда я не мог об этом знать.

— Ты о чем думаешь, Джек? — спросил Бад.

— Да так, просто думаю, — ответил я.

— Ну, поделись, — сказала Олла.

Но я только усмехнулся и покачал головой.

Когда в тот вечер мы вернулись от Бада с Оллой и забрались в постель, Фрэн сказала:

— Милый, наполни меня своим семенем!

Эти слова отозвались во всем моем теле, в каждой жилке, и я взревел и — сорвался.

Потом, когда все у нас изменилось, появился ре­бенок и все что за этим следует, Фрэн почему-то придумала, что именно этот вечер у Бада и стал на­чалом перемен. Только она не права. Меняться все начало позднее, и когда начало, это будто бы проис­ходило с другими, потому что с нами такого быть не могло.

— Черт бы побрал эту парочку с их уродливым младенцем, — бывает, говорит Фрэн ни с того, ни с сего, когда поздно вечером мы сидим у телевизора. — И эту их вонючую птицу, — добавляет она. — Надо же, завести себе такое! — говорит Фрэн.

Она часто говорит что-то в таком роде, хотя с тех пор ни разу не видела Бада и Оллу.

Фрэн больше не работает в молочном магазине, и волосы она давно остригла. И еще она растолстела. Мы об этом не говорим. Что тут скажешь?

Я по-прежнему встречаюсь с Бадом в цеху. Мы вместе работаем и вместе разворачиваем бутербро­ды в перерыв. Если я спрашиваю, он рассказывает про Оллу и Гарольда. С Джоуи всё. Однажды вече­ром он взлетел на дерево — и с концами. Больше не вернулся. Состарился небось, говорит Бад. А дальше совы разобрались. Бад пожимает плечами. Он жует бутерброд и мечтает, что Гарольд когда-нибудь ста­нет полузащитником.

— Ты бы посмотрел на этого парня, — говорит Бад.

Я киваю. Мы, как прежде, друзья. Тут ничего не изменилось. Но я теперь думаю, что ему говорить, а что нет. И знаю, что он чувствует это, и хотел бы, чтоб все стало по-старому. Я и сам бы хотел.

Раз в год Бад вдруг спрашивает о моем семействе. И тогда я говорю, что всё ничего. «Всё ничего», — го­ворю я. Убираю бутерброды и достаю сигареты. Бад кивает и потягивает кофе. На самом деле, сын у ме­ня растет шалопаем. Но я ни с кем об этом не гово­рю. Даже с его матерью. С ней — особенно. Мы с ней вообще говорим все меньше и меньше. В основном, сидим у телевизора. Но я не забыл тот вечер. Я по­мню, как павлин высоко задирал свои серые лапы, шагая вокруг стола. А потом мой друг с женой по­прощались с нами на веранде. Олла дала Фрэн пав­линьих перьев, взять с собой. Помню, как мы пожа­ли друг другу руки, обнялись, сказали все слова, ка­кие положены. В машине, по дороге домой, Фрэн сидела совсем рядом. И не снимала ладони с моего бедра. Так мы и ехали домой от моего друга.