Перья

Я сказал, что мне без разницы. Так оно и было. Фрэн пожала плечами. Будто хотела сказать: а мне-то что? В смысле: день все равно угроблен.

— Им осталось кругов двадцать, — сказал Бад. — Скоро закончится. Чуть раньше у них была такая свалка. Штук пять машин в кучу. Некоторые водите­ли травму получили. Насколько все серьезно, пока не сказали.

— Не выключай, — сказал я. — Давай посмотрим.

— Может, какая-нибудь из этих чертовых железок взорвется прямо у нас на глазах, — сказала Фрэн. — Или, врежется в прилавок и размажет по нему про­давца этих кошмарных сосисок в тесте.

Она пропустила между пальцами прядку волос и уставилась на экран.

Бад посмотрел на Фрэн, — не понимая, шутит она или нет.

— Что тут творилось, ну, свалка, такая, просто ой-ой-ой. Сперва одно, потом дальше пошло-поехало по цепочке. Машины, детали, люди так и летели во все стороны. Ну, чего вам налить? Есть эль, есть вис­ки, бутылка «Олд кроу».

— А ты что будешь? — спросил я Бада.

— Эль, -—ответил он. — Холодненький, самое то.

— Мне тоже эля, — сказал я.

— А мне, пожалуй, «Олд кроу», с водой, — сказала Фрэн. — Если можно, в стакане. Со льдом. Спасибо, Бад.

— Запросто, — сказал Бад. Глянул на экран и по­шел на кухню.

Фрэн толкнула меня в бок и кивнула в сторону те­левизора.

— Смотри, что там наверху, — прошептала она. — Ты тоже видишь?

Я посмотрел, куда и она. Там была узкая красная вазочка, в которую кто-то засунул несколько марга­риток. Рядом с вазочкой, на салфетке, стоял старый гипсовый слепок с чьих-то зубов, кривых и неров­ных до невозможности. Губ на этой жуткой штукови­не не было, челюстей тоже, только гипсовые зубы, воткнутые в какую-то подставку, напоминавшую жел­тые десны.

Тут вернулась Олла с банкой ореховой смеси и бу­тылкой шипучки. Фартук она сняла. Орехи постави­ла на столик, рядом с лебедем.

— Угощайтесь, — сказала она. — Бад сейчас прине­сет выпить.

Когда она заговорила, лицо у нее опять стало красным. Она села в старое бамбуковое кресло-ка­чалку и начала покачиваться. Отпила шипучки и по­смотрела на экран. Пришел Бад с деревянным под-носиком, на котором стояли стакан с виски для Фрэн и бутылка эля для меня. Была еще одна бутыл­ка, для него.

— Тебе стакан дать? — спросил он.

Я покачал головой. Он хлопнул меня по колену и повернулся к Фрэн.

Она взяла, у Бада. стакан и сказала «спасибо». Взгляд ее снова приклеился к гипсовым зубам. Бад заметил, куда она смотрит. Визжали машины на кольце. Я взял свой стакан и сосредоточился на эк­ране. Очень мне нужны эти зубы.

— Это как выглядели у Оллы зубы, пока ей не на­дели брекеты, — пояснил Бад. — Я к ним привык. Но, наверное, смотреть на это противно. Понятия не имею, какого черта она их там держит.

Он посмотрел на Оллу. Потом на меня. Сел в шез­лонг и закинул ногу на ногу. Отхлебнул эля и снова уставился на Оллу.

Та опять покраснела. Она держала в руке бутылку с шипучкой. Немного отпив, сказала:

— Чтобы все время помнить, как много Бад для меня сделал.

— Как-как? — переспросила Фрэн. Она копалась в банке с орехами, выбирала кэшью. А тут остано­вилась и взглянула на Оллу. — Прости, я не расслы­шала.

Теперь Фрэн внимательно смотрела на Оллу, до­жидаясь, что та скажет.

Олла еще больше покраснела.

— Я ему много за что благодарна, — сказала она. — И за это тоже. Я держу этот слепок на виду, чтобы помнить, как много Бад для меня сделал.

Она снова отхлебнула шипучки. Потом поставила бутылку и продолжала:

— У тебя красивые зубы, Фрэн. Я сразу заметила. А у меня они с детства были враскоряку. — Она посту­чала ногтем по передним зубам. — Выпрямлять их моей семье было не по карману. Вот они и росли в разные стороны. Первому моему мужу было пле­вать, как я выгляжу. Какое там! Ему на всё было пле­вать, главное — было бы где взять денег на очеред­ную бутылку. Только с ней он и дружил. — Она пока­чала головой. — А потом появился Бад и вытащил меня из этой дыры. И, когда мы сошлись, Бад мне сразу сказал: «Мы тебе зубы приведем в порядок». Этот слепок сделали сразу после того, как мы с Бадом познакомились, когда я второй раз пришла к ор­тодонту. Перед тем как мне надели брекеты.

Ее лицо продолжало полыхать. Она поглядела на экран. Глотнула еще шипучки — похоже, больше ей сказать было нечего.

— Ортодонт вам попался что надо, — сказала Фрэн и посмотрела на страшную штуковину на теле­визоре.

— Просто отличный, — согласилась Олла.— Вот, глядите. — Развернувшись в кресле, она открыла рот и снова продемонстрировала нам свои нынешние зу­бы, теперь уже совсем не стесняясь.

Бад шагнул к телевизору и снял с него зубы. Подо­шел к Олле и поднес их к ее щеке.

— До и после, — сказал Бад.

Олла протянула руку и забрала у него слепок.

— А знаете, что? Ортодонт хотел оставить его се­бе. — Она положила слепок себе на колени. — А я ска­зала: фигушки. Напомнила ему, что это мои зубы. Тогда он его сфотографировал. Сказал, что напеча­тает фотографии в журнале.

— Представляю, что это за журнал, — сказал Бад. — Вряд ли он пользуется большим спросом, — добавил он, и мы все засмеялись.

— Мне как сняли брекеты, я все прикрывала рот рукой, когда смеялась. Вот так, — показала Олла. — Иногда и сейчас прикрываю. Привычка. Бад однаж­ды сказал: «Прекрати, наконец, это делать. Нечего прятать такие красивые зубы. У тебя теперь отлич­ные зубы».

Олла посмотрела на Бада. Бад ей подмигнул. Она улыбнулась и опустила глаза.

Фрэн отпила немного виски. Я хлебнул эля. Не знал, что на все это сказать. Фрэн тоже не знала. Но точно знал, что у Фрэн много чего найдется сказать потом.

Я завел речь о другом:

— Олла, а я ведь вам однажды звонил. Ты подо­шла. А я повесил трубку. Сам не знаю, почему.

Сказанул и быстренько отхлебнул эля. Не пони­маю, с чего это у меня вдруг вылетело.

— А я и не помню, — сказала Олла. — Это когда было?

— Давненько уже.

— Нет, не помню, — повторила она и покачала го­ловой. Потрогала слепок, лежащий у нее на коле­нях. Посмотрела, как там гонки, и снова принялась качаться.

Фрэн глянула на меня. Поджала нижнюю губу. Но ничего не сказала. Бад спросил:

— Ну, а чего у вас новенького?

— Возьмите еще орешков, — сказала Олла. — Ужин чуть позже.

Из какой-то дальней комнаты долетел крик.

— Только не это, — сказала Олла Баду и страдаль­чески скривилась.

— Старина карапуз, — сказал Бад. Он откинулся в кресле; мы досмотрели гонку до конца, три или че­тыре круга, без звука.

Раз-другой из дальней комнаты донесся плач ма­лыша, отрывистый и требовательный.

— Прямо не знаю, — сказала Олла, поднимаясь. — Всё почти готово, можно за стол. Осталось соус пе­релить. Но я лучше сначала зайду к нему. Вы пока перебирайтесь на, кухню и садитесь. Я быстро.

— Я бы посмотрела на маленького, — сказала Фрэн.

Олла все еще держала в руках свои зубы. Она по­дошла к телевизору и поставила их на место.

— Он может раскапризничаться, — сказала она. — Не привык к чужим. Давайте-ка я попробую его уго­монить. Потом можешь зайти и посмотреть. Как ус­нет.

Сказав это, она пошла по коридору, открыла там какую-то дверь. Проскользнула в комнату, закрыла дверь за собой. Ребенок замолк.

Бад вырубил телевизор, и мы пошли за стол. Мы с Бадом поговорили о работе. Фрэн слушала. Иногда даже задавала вопросы. Но я видел, что ей скучно, и она, кажется, обиделась, что Олла не позволила ей взглянуть на ребенка. Она изучала кухню Оллы. На­матывала прядь волос на палец и придирчиво рас­сматривала каждую вещь.

Вернулась Олла и доложила:

— Я его переодела и дала соску. Может, теперь он даст нам поесть. Хотя, кто знает. — Она подняла крышку с кастрюли и сняла ее с плиты. Налила крас­ный мясной соус в мисочку и поставила ее на стол. Сняла крышки с каких-то еще посудин и посмотре­ла, все ли как надо. На столе стояли окорок, карто­фельное пюре, тушеная фасоль, кукурузные почат­ки, сладкий картофель, зеленый салат. Каравай Фрэн занимал почетное место рядом с окороком.

— Салфетки забыла, — спохватилась Олла. — Вы начинайте. Кто что будет пить? Бад всегда за едой пьет молоко.

— Мне тоже молока, — сказал я.

— А мне воды, — сказала Фрэн. — Я сама могу на­лить. Что ты будешь за мной ухаживать? Тебе и так дел хватает. — И встала было со стула.

Олла воспротивилась:

— Что ты. Вы же гости. Сиди. Я принесу. — Она опять покраснела.

Мы сидели, сложив руки на коленях, и ждали. Я все думал про гипсовые зубы. Олла принесла салфетки, большие стаканы с молоком для нас с Бадом и стакан воды со льдом для Фрэн. Фрэн поблагодарила.

— Не за что, — сказала Олла, усаживаясь. Бад про­кашлялся. Опустил голову, коротко помолился. Так тихо, что я едва мог разобрать слова. Я понял толь­ко общий смысл — он благодарил Всевышнего за пи­щу, которую мы сейчас будем есть.

— Аминь, — сказала Олла, когда он закончил.

Бад передал мне окорок и положил себе пюре. Мы принялись за еду. Говорили мало, разве что иногда Бад или я замечали: «Отличный окорок» или: «Куку­руза отменная, в жизни не ел вкуснее».

— Главное тут сегодня — хлеб, — сказала Олла.

— Можно мне еще салата, Олла? — спросила Фрэн, вроде как немножко оттаяв.

— Бери еще, — говорил Бад, передавая мне око­рок или миску с соусом.

Время от времени мы слышали ребенка. Олла по­ворачивала голову и прислушивалась и, убедившись, что он просто попискивает, снова принималась за еду.

— Чего-то он сегодня беспокойный, — сказала Ол­ла Балу.

— Я все равно хотела бы на него взглянуть, — ска­зала Фрэн. — У моей сестры тоже ребенок. Но они живут в Денвере. Когда я еще выберусь в Денвер. Вот, есть племянница, а я ее никогда не видела.

Фрэн минутку об этом поразмышляла, потом сно­ва стала есть.

Олла подцепила вилкой кусок окорока и отправи­ла в рот.

— Будем надеяться, что он скоро заснет, — сказа­ла она.

Бад посетовал:

— Вон сколько всего осталось. Положить кому-ни­будь еще свинины с картошкой?

— В меня больше не влезет, — сказала Фрэн и опу­стила вилку на тарелку. — Очень вкусно, но я больше не могу.

— Ты оставь местечко, — сказал Бад. — Олла ис­пекла пирог с ревенем.

Фрэн сказала:

— Ну, кусочек я, конечно, съем. Только вместе со всеми.

— И я тоже, — сказал я. Правда, исключительно из вежливости. Я терпеть не могу пирог с ревенем, с тринадцати лет, когда объелся им до рвоты — ел тог­да с клубничным мороженым.

Мы подчистили тарелки. Чертов павлин опять по­дал голос. Теперь он взгромоздился на крышу. Кри­чал прямо у нас над головами. И расхаживал по дранке, звук был такой, будто тикают часы.

Бад помотал головой.

— Джоуи скоро заткнется. Устанет и завалится спать. Он спит на каком из деревьев.

Павлин снова закричал: «Мо-о-ау!». Все промолча­ли. Да и что тут было говорить? Потом Олла сказала:

— Бад, он хочет в дом.

— Не пойдет он в дом, — отрезал Бад. — Ты что, забыла, что у нас гости? Им только не хватало, чтобы по дому шлялась эта птица. Вонючая пти­ца, да еще этот твой слепок! Что люди о нас поду­мают, а?

Он снова помотал головой и засмеялся. Мы все за­смеялись. И Фрэн тоже.

— Он не вонючий, Бад, — сказала Олла. — Что с тобой сегодня? Ты же любишь Джоуи. С каких это пор он стал вонючим?

— С тех пор, как насрал на ковер, — ответил Бад. — Извиняюсь за выражение, — добавил он, обращаясь к Фрэн. — Но, если честно, иногда мне хочется свер­нуть этой паскуде шею. Его и убить-то много чести, верно, Олла? Иногда как заорет среди ночи, так и подпрыгнешь на кровати. А пользы от него ника­кой, — правда, Олла?

Олла покачала головой: