Все оттенки красного

Эдик гнал прочь дурные мысли и убеждал себя, что все идет по плану. Отца больше нет, Настя пока молчит, тетя Нелли тоже умерла. Как там говорится? Мир ее праху. Все хорошо, все замечательно, все идет по плану. Ах, мама, мама, надо же было попасть в дом именно этому пистолету после стольких лет! А старший оперуполномоченный еще удивляется, откуда на нем твои отпечатки пальцев! Но сколько же лет этой истории? Их там просто не может быть, этих отпечатков! Мало ли в чьих руках успел побывать «Деринджер»! Он блефует, просто блефует. Или знает наверняка?

Потом, уже добравшись до дома, он нетерпеливо давил на кнопку, вызывая лифт, и переминался с ноги на ногу. Ну, скорее же, скорее! Как медленно!

Трель звонка зажурчала за дверью квартиры, но не последовало никакого ответа. Он прислушался: шагов нет. Еще раз прослушал простенькую мелодию, все еще не веря в происходящее. Потом вставил ключ в замочную скважину и открыл дверь:

— Маша! Где ты? Маша!

Тишина. Не разуваясь, он прошел через прихожую прямо в спальню. Кровать была не застелена, на столе горы грязной посуды, везде раскиданы испачканные красками тряпки. Самый настоящий бардак. А Маруси нет.

— Маша? Где ты? — прошептал Эдик. — Ты спишь. Я знаю, что ты спишь.

И он начал метаться по квартире, охваченный внезапным приступом ярости: грохнул одной дверью, другой, опрокинул стул, разбил какую-то вазу, на пол упал букет роз. Успевшие увять, цветы были безжалостно раздавлены ногой.

— Я знаю, ты спишь! — кричал он. — Ты спишь!

Маруси в доме не было. В большой комнате на столе он нашел неоконченный пейзаж и на нем записку:

«Мне было с тобой очень весело, корнет. Но сегодня явно не день Бэкхэма».

— Дура! — выругался Эдик. — Девчонка! Дура! Ну, где она теперь? Где?

Арбат

Она шла по улице, самой красивой улице Москвы, и ела мороженое. Телефонный звонок ее разбудил, отрезвил, заставил прийти в себя. В самом деле, не затем приехала в Москву — романов и в родном городке хватало. Замужество? Ха-ха! Но почему они все так суетятся? Подумаешь, деньги, наследство! Будущее? Какое будущее? Будущее вот, оно же и настоящее: брусчатка, по которой весело стучат каблучки, улица, где на каждом шагу встречаются настоящие поэты, те, у кого в душе вечная весна и тяга к полету, к свободе. И хочется быть вечным странником, а не приковывать себя цепями к какому-то богатому дому, к мужу, к детям Не дай Бог, еще и дети пойдут!

Нет, Марусе не хотелось сейчас ни мужа, ни детей. Это не для нее. И ехать по указанному адресу тоже не хотелось. Сначала один заявляет на нее права, потом другой. Да пошли бы они все куда подальше! Надоели! Она свободна. Сво-бод-на. Ото всего и ото всех.

— Девушка, можно с вами познакомиться?

Вот и этот туда же! Познакомиться!

— Нет.

— А куда вы так спешите?

— Еще не знаю. Но спешу.

Она смотрела на картины, выставленные на продажу, и думала: «Мои лучше». Она была в этом уверена, потому что в душе ее всегда было только одно — я лучше всех. И точка. Только бы не оставляло это желание писать, писать, писать… Только это она не могла отдать никому и ни за что, ни за какие деньги, ни за любовь, ни за спокойное, сытое существование. Без творческих запоев жизнь ее просто не имела смысла.

Не поедет она ни в какую квартиру, делать ей там нечего, только сидеть в четырех стенах, зевать, скучать и ждать неизвестно чего. А куда ехать? Пока не ясно. Сама не знает, чего хочется. Может, в следующую минуту возникнет новое желание и заставит предпринять какие-то действия. А пока… Может быть, мороженого?

Она вздохнула и достала из кармана деньги:

— Мороженое, эскимо в шоколаде.

Опять какой-то парень рядом! Поистине, одинокой симпатичной девушке, праздно шатающейся по Москве, просто проходу не дают!

— Девушка, сколько времени, не подскажете?

— Нет.

— Что, часов нет?

— Есть часы. Времени нет.

—: Ох, какая вы, девушка!

— Какая есть.

— Девушка, девушка, давайте, я напишу ваш портрет!

Уличный художник улыбается. Молодой симпатичный парень. Девушке скучно, девушку надо развлечь. Вот тут она и рассмеялась. Портрет? Ее портрет?

— Давай лучше, я твой напишу. За так.

— Какая вы, девушка!

— Что, жалко? Тогда заплачу за то, чтобы написать портрет. Идет?

— Идет! — весело рассмеялся парень.

Маруся села перед мольбертом, взяла в руки сангину и начала работать. Вот так. Еще штришок, еще. Она, Мария Кирсанова, она сама по себе. И не надо жалеть о нескольких потерянных днях, которые были просто наваждением.

— Девушка, да у вас талант!

— Я знаю, — не отрываясь от работы, отмахнулась от парня Маруся. И повторила: — Не верти головой и помолчи, сделай одолжение. Я все про себя знаю.

УВД одного из районов Москвы

Капитан Платошин устал, очень устал. В деле Листовых хотелось сегодня же поставить точку, ан нет, пока не получалось. Следователь целый час бился с подозреваемой в двух убийствах Ольгой Сергеевной Старицкой, но та категорически отказывалась признаться в совершенных деяниях. А мотив вот он: стоило только открыть записную книжечку, и получается, что Старицкая Ольга Сергеевна задумала совершить преступление давным-давно, поэтому-то, может, и цианистый калий из лаборатории украла. И нужна ей была одна только ампула, которая, когда время настало, пошла в дело. Но почему именно Нелли Робертовна? Неужели из ревности? Да ведь художник Эдуард Листов умер давно! Что-то в этом деле не стыкуется.

— Когда я пришла в комнату, хозяйка была еще жива, — упиралась Старицкая.

— А как же ампула?

— Мне же надо было забрать поднос! Как вы не понимаете?

— Понимаем. Значит, вы вернулись в комнату еще раз.

— Да, вернулась. Я увидела, что Нелли… Что она умерла. А под столом валяется пустая ампула. Я сразу поняла, что это та самая.

— Та самая? Что значит, та самая, Ольга Сергеевна?

— Которую я… взяла, а потом ее у меня украли.

— У вас? Украли?

— Ну да.

— Да кто же знал, что у вас есть яд?

— Я как-то сказала… одной женщине. Сказала, что в ящичке моего стола лежит яд.

— Замечательно! Сказали, что в ящичке вашего стола лежит ампула цианистого калия. Это называется просто — подсказали. Ведь с умыслом это было, признайтесь, Ольга Сергеевна?

— Я… Не было никакого умысла.

— Ну-ну, продолжайте.

— Да что вы на меня так смотрите! Не докажите! — Ольга Сергеевна попыталась успокоиться. — Она знала, да. Точно знала. Знала же!

— А зачем же вы уничтожили улику?

— Потому что вы бы все равно узнали, что ампула моя. Она специально это сделала, чтобы меня стали подозревать. Специально отравила Нелли Робертовну цианистым калием. А я раздавила ампулу ногой. Машинально.

Почему же с собой не взяли?

— Вы уже вошли в сад. Я просто испугалась и растерялась. Если бы подумать, поступила бы по другому. Но времени подумать не было. И я сделала глупость.

— Хорошо. Кто же из проживающих в доме женщин знал, что у вас есть яд?

И она назвала имя. Вот теперь и думай: случайное совпадение или не случайное? Сколько же в каждой семье тайн! А может, Старицкая и врет. Один раз зашла, чтобы поставить поднос на стол и цианистый калий в чашку всыпать, второй раз убедиться, что хозяйка выпила кофе и теперь мертва.

Капитан Платошин был расстроен. В этом запутанном деле можно рассчитывать только на признание убийцы, свидетелей-то нет. Следователь тоже это прекрасно понимает: эмоции к делу не пришьешь. Оно рассыплется в суде, словно карточный домик, особенно если адвоката хорошего нанять. А у Старицкой Ольги Сергеевны теперь будут деньги, большие деньги. Немного осталось ждать.

Платошин задержался у стола своего коллеги, потянул за уголок лежащую под листом исписанной бумаги фотографию:

— Это что?

— Дамочка одна заявление написала. Мол, дочь у нее пропала. Уехала в Москву, экзамены сдавать в театральное училище, а через некоторое время ее документы по почте пришли. Вот дамочка и заволновалась. А девица-то, небось, с кавалером на юг укатила. А документики просто потеряла, добрый человек нашел, по почте прислал. А дамочка истерику устроила: ах, моя Майя не такая, ищите! Знаем мы, какие они нынче, молодые девушки! Кто позовет, с тем и улетят на курорт. Какие уж тут экзамены! Девица-то симпатичная, вот и приглянулась какому-нибудь богатенькому Буратино.

— Да, симпатичная, — кивнул Платошин. — Майя говоришь?

— Майя, — коллега пододвинул к себе исписанный лист бумаги. — Майя Николаева, девятнадцати лет. Я так думаю, что протянем недельку-другую, она и объявится. В крайнем случае, через месяц.

— Интересно, очень интересно. А где остановилась ее мать?

— В гостинице. А что?

— Адрес, телефон?

— Да зачем тебе?

— Затем. Я знаю, где сейчас находится эта девятнадцатилетняя особа. Та еще оказалась штучка! На курорт, говоришь? Нет, они сейчас в другие игры играют. Молодые, да ранние.

— Да ну! Адрес? Пожалуйста! Слушай, я рад. Эта мамаша упрямая женщина. Сказала, что будет ночевать на лавочке перед управлением, а? Подайте ей Майю, и все тут!

— Но сначала я следователю Байкину позвоню, обрадую. Надо бы еще раз Старицкую допросить. Странная получается история. Странная и запутанная.

И тут телефон зазвонил сам. Дежурный сообщил:

— Андрей Николаевич? К вам тут гражданин просится.

— Какой гражданин?

— Кувалдин. Сергей Петрович Кувалдин. Говорит, с чистосердечным признанием. Пустить?

— Давай.

Платошин положил трубку, удивленно посмотрел на коллегу:

— Этому-то что надо?

— Кому?

— Кувалде. Как вышел последний раз из тюрьмы, так и затих. Вроде как в отставку вышел. А теперь с чистосердечным признанием. У нас там никого недавно не грабанули?

— Спрашиваешь! Две квартиры вчера обчистили. Да на Кувалду не похоже. Почерк не тот.

— Чего ж он так переполошился?

В дверь поскреблись:

— Разрешите?

— Заходи, Кувалда. То есть, Кувалдин Сергей Петрович. Чего тебе?

Протиснулся бочком, присел на краешек стула. Платошин поморщился, посмотрев на испитое лицо бывшего рецидивиста: сдал, опустился вконец. Сидит, трясется, как заяц.

— Дак. Не искали разве?

— Мы? Тебя? Искали, конечно.

— Дак и я подумал. Раз сынка-то убили, вы теперь ко мне. Только я не виновный. Не было меня там.

— Какого еще сынка? У тебя разве дети есть?

— Выходит, есть. Дак я не про своего. Мой-то, выходит, жив. Художника сынок. Листов по фамилии. Только я в жизни никого не мочил, граждане начальники. Нету на мне крови. Да и зачем мне было его убивать, сами посудите? Он же мне денег давал.

— Каких еще денег? То есть, давай все по порядку, Кувалдин Сергей Петрович. Правила ты знаешь. Ты говори, а мы все, что положено, оформим. Только сначала начинай.