Сказание о Громушкиных

Марина слушала, не шелохнувшись, как завороженная.

– Ну, – говорит, – обалдеть! Прямо научная фантастика, братья Стругацкие! Даже не верится… Только я давно чувствовала, есть у тебя какая-то тайна. Необыкновенная. Не спрашивала, считала: сочтешь нужным, сам скажешь. Ты же в мои дела не лез, вот и я… Только, если теперь ты отправишься… туда, в глубину веков, буду волноваться – а вдруг что не сработает и застрянешь где-нибудь среди дикарей. Вот как, например, ты можешь быть уверен, что пока отлучаешься по своим делам, а Машину оставляешь в лесу, ее не утащат местные. Или сломают. Что тогда?

Об этом Витек и сам не раз думал. Сперва все семейство считало, что поляна, куда их приносит Машина, – уж в такой глуши, что там, как говорят, не ступала нога человека. Но потом старший Громушкин столкнулся с мужиком, которому потребовалась "чугунка", потом Витек обнаружил деревню с церковью, которую посетил. А еще – село, куда ходили на базар Валентина Павловна с дочкой. Старший Громушкин тогда и врезал в дверь такой замок, который и сегодняшним-то ворам не открыть, а что взять с диких крестьян? И все же… Стали, уходя, маскировать Машину, забрасывать ветками, еловыми лапами. А еще позже Витек однажды захватил с собой лопату и обкопал Машину по периметру, отчего она слегка осела, стала казаться ниже. Очень-то зарывать нельзя – дверь не откроешь. Казалось бы, что могли, сделали. А все же, отправляясь надолго в Петербург за книгами, Виктор на обратном пути всегда волновался, выходя на свою поляну. А вдруг да нет Машины? Что тогда?

Бог уберег. Обходилось.

Все это он изложил жене, смягчив краски – мол, никому не под силу утащить такую штуку, тут подъемный кран нужен… ну и так далее. Марина покачала головой, но ничего больше не сказала.

А Витек смеется:

– До сих пор судьба берегла, будем надеяться, и дальше повезет. Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Он чуть не каждый день катался теперь на дачу, а оттуда – куда заранее наметит. Как-то вдруг сестра пристала прямо с ножом к горлу:

– Вить, а Вить! Как бы так сделать, чтобы попасть в тридцать третий год?

– В 1933-й? Зачем тебе?

– Да не понимаешь ты! Не в тысяча девятьсот, а в тридцать третий. От Рождества Христова.

– Зачем?! Чего я там забыл?

– Ты – ничего. А мне надо. Хочу посмотреть, как все там было. Вот родители в Бога не верят и нас так воспитали. Мама, правда, последнее время стала в церковь ходить… Но ведь, если мы там окажемся, мы же все увидим – и Христа, если он был, и Иуду, и Понтия Пилата… Узнаем, как все – на самом деле! На Голгофу взойдем…

– Очнись, Громушкина, то бишь Воскресенская! Охренела? С брюхом ей – на Голгофу! А главное, как же это мы попадем с нашей дачи в Иерусалим? Забыла, что Машина в пространстве не перемещается, только во времени. И возвращается туда, откуда отправилась…

– Нет, ты погоди! – сестра не отстает. – Это важнейшее дело! Поедете в Израиль, возьмите ее с собой, и уж там…

– Где твоя крыша? Совсем уехала? – Как это мы такую бандуру через границу попрем? Кто ее пропустит? И вообще, причем здесь ты? Ей рожать через две недели, а она – Христос.

Еле отбился, пристала хуже банного листа. Открытие ей, видишь ли, сделать надо. Даже разревелась:

– Пусть туда нельзя, в Иерусалим! А здесь сколько всего можно узнать с такой Машиной! Если на то пошло, ты вообще преступление совершаешь, что держишь ее у себя, используешь только ради наживы. Ты обязан отдать ее ученым, это такой переворот в науке! А тебе – Нобелевку.

– Да сдалась мне твоя Нобелевка! Мне бабло нужно, ясно тебе?.. А отец? Да он и слушать не станет. Много у него осталось радостей в его-то возрасте, а ты – отобрать? И чего на тебя нашло? Раньше такого не говорила, одурела, небось, от беременности, башню, видать, снесло…

– Раньше дурой была. И тебя боялась. Отца – тоже… – рыдала Юлька.

Марина, молча слушавшая эту перепалку, вдруг сказала:

– Как говорится, по большому счету, ты, Юля, права. Но ведь каждый по своему счету живет, у каждого свои ценности. Так что пусть уж Витя использует Машину, как ему лучше. И для Тимофея Алексеевича это – любимая игрушка. Придет лето, что он будет делать? Витя дело говорит: у отца теперь одна радость – рыбалка в чистом озере, грибы да природа. А дальше… там видно будет.

И Юля замолчала. Подумала – Витька все равно уезжает, отец уже старик, семьдесят два года скоро. А она – наследница… Стыдно так думать, но ведь правда же!

Через две недели Юлька родила сына. Назвали Алексеем, Алешей. В честь прадеда Громушкина. "Только бы не пошел по торговой части! – подумала. – Хорошо бы – в другого деда, ученого, в Мишкиного папу".

Витек подарил сестре за племянника кольцо с бриллиантом. Лучше бы денег дал на поездку – Миша хотел в Крым на раскопки. Но дареному коню, как известно… Деньги для Миши потихоньку сунула Юльке Марина.

В марте молодые улетали в Тель-Авив. Старый Громушкин вдруг совсем расклеился, в аэропорту даже слезу пустил: когда теперь увидимся? Оттуда, говорят, первый год выезжать нельзя. Витек утешал – соскучитесь, приедете сами. Вызов организовать – раз плюнуть! Мать не плакала. Еще месяц назад вдруг попросила Виктора купить ей компьютер с модемом, книгу для "чайников", теперь осваивала электронную почту. И так здорово у нее это пошло, муж диву давался – вот ведь называл ее в молодости счетами и арифмометром, так и осталась умной да вострой. Так что переписываться с сыном можно будет хоть каждый день. У него в Иерусалиме, в новой квартире, что Гурвичи сняли, уже стоял компьютер последней модели. Квартира – в пригороде Маале-Адумим, рядом с Гурвичами. Те звонили, говорят – вид с балкона изумительный, горы, а сейчас вообще красота, весна – все зеленое, цветет. Теракты? А где их нет? Арабов, правда, везде полно, как собак нерезаных… Противно, а куда от них денешься?

Еще сказали, что ходят в горы по грибы. Там, дескать, полно маслят, а местные дураки их не берут. Вообще по голосу старого Гурвича ясно было – они довольны. Только у матери Марининой сердце что-то пошаливает – перемена климата. Летом будет тяжело, но – ничего, кондишен есть, и врачи тут – не то, что у нас. Короче, ждут молодоженов – не дождутся. Отец Громушкин, когда услышал о том телефонном разговоре, надулся – вечно… этим везет. И арабы им, видишь ли, не угодили, А сами-то? Его собственному сыну свою фамилию втюхали. Умеют устроиться, это уж так. Тогда смолчал, а стали прощаться, слеза и прошибла. Старость, видать, раньше был крепче.

Витек теперь все вечера проводил у сестры в профессорской квартире – ликвидировал свою литературную и историческую серость. А то натаскал Пушкина с Лермонтовым, а там ведь еще и Гончаров с Тургеневым были, и Некрасов, и Гоголь, которого сестра в свое время ему подсунула, когда впервые собрался в Петербург, а в начале XX столетия – Серебряный век: ранняя Ахматова с Гумилевым, Цветаева, Андрей Белый…

Дурак ты был, Витька, вовремя ни фига не читал, вот теперь голова и пухнет.

Составили с Юлией список, из какого времени что лучше брать. Совершил Витек несколько рейсов, "скупился", как Марина шутит, у нее бабушка была с Украины. В здешнем магазине теперь – полный склад, да с собой взяли, сколько можно вывезти. Остальное переслали другими путями, про которые никому знать не положено.

Отбыли, наконец.

Переписка, как и намечалось, шла по электронной почте. Валентина Павловна писала подробные письма – про внука Алешу, про то, что цены растут, про Витин магазин – заходила, смотрела, народу не то чтобы много, но есть покупатели. Хотя про тамошние дела Витек сам знал, переписывался с дружбаном, на которого все оставил. И письма его Виктору не особо нравились, какие-то неконкретные, уклончивые – мол, живем, работаем. Виктор завелся, велел прислать финансовый отчет, из которого стало ясно, что торговля идет вяло. Дескать, мода на редкие издания проходит, то, се… Врет, небось. И не приедешь, чтобы проверить самому – год еще не прошел. В Израиле дела у Витька шли не так успешно, как он рассчитывал. Поначалу было не до работы – обустраивались в новой квартире, которая, кстати, всем была хороша, но далеко от центра. Однако в Маале-Адумиме жило много русских иммигрантов, а это, Виктор считал, хорошо. Кому же, как не им, интересоваться русскими книжками?.. Но то ли настоящих коллекционеров-библиофилов все же было недостаточно, то ли приезжим денег на жизнь не хватало, не до книг, особенно дорогих. Короче, торговля шла ни шатко, ни валко. А за аренду магазина платить надо прилично. Не беда, денежки водились пока, так что Витя с Мариной объехали всю страну, побывали и на Красном море, и на Мертвом, где старый Гурвич лечил больные ноги, съездили и в Галилею, а уж Иерусалим обошли из конца в конец.

Гурвичи здесь окончательно, как говорил про себя Витек, объевреились. Соблюдают субботу, завели отдельные тарелки, чашки, сковородки, две мойки для мясной и молочной посуды, ходят в синагогу. И страстно клянут арабов, которые им пока ничего плохого не сделали. Мать Марины все больше по врачам, летом настала жара, сердце у нее слабое, еле тянет. Маринка волочит на себе оба хозяйства – и у себя дома, и у родителей. Хорошо, у Вити автомобиль, можно сразу закупить побольше продуктов, и все равно целый день занят, а надо еще и на курсы иврита. Язык трудный, непривычный – ну, что это? – писать справа налево! Придумали, чтобы людям голову окончательно заморочить! Витек побаивался, что ему этих премудростей никогда не освоить. Старые Гурвичи говорят – наплевать, тут можно и с русским прожить, вон сколько своих. Глядя, как бьется дочь, чтобы их обиходить и свой дом держать в порядке, стали поговаривать о хостеле. Это такой дом для стариков, вроде гостиницы, не то, что наши богадельни, куда старики, попав, сразу умирают. Здесь все поставлено на высокий уровень: супружеской паре – отдельная квартира, тут же и медицинское обслуживание, можно, если хочешь, питаться в общей столовой, а хочешь – готовь, кухонька есть… Друзья Гурвичей, которые уже давно в Израиле, живут в одном таком хостеле и очень довольны – контингент, в основном, русскоязычный, общения хватает, вокруг дома – парк,. Правда, за хороший хостель нужно и заплатить хорошо, но у Гурвичей с этим делом – без проблем. Марина, конечно, и слышать не хочет, но годы идут, никто не молодеет… А сидеть на шее у детей здесь не принято. Это старый Гурвич твердо сказал.

Витек обошел тем временем книжные магазины и пришел к выводу, что куда лучше его редких изданий идут современные книги из России – и детективы, и новые модные писатели. Впрочем, может, это для него они – новые, он ведь современной литературой никогда не интересовался. Марина, конечно, все это знает, да где, если и решил бы, эти книги здесь возьмешь? Надо лететь в Россию, связываться с издательствами, с базами, посетить книжные ярмарки. Средства найдутся. Тут Витек кстати вспомнил о коробке с долларами, закопанной на даче под старой елкой. Смотаться и забрать. Только бы папаша за это время не угробил Машину. Мать пишет, правда намеками, что его состояние не лучше, чем у Гурвичей, – все забывает, настроение плохое, в супермаркете дела тоже не блеск, а главное, ему стало неинтересно.

Сперва затеял было обмен товарами между нынешним годом и семидесятыми того века. Туда переправлял дешевое заграничное барахло, которого тут сегодня полно, копейки стоит – разные кофточки с Апрашки, заколочки, трусики "неделька", импортные духи, крем от морщин. Особенно презервативы – тогда-то если были, то сплошь советские, жуткие, вроде резиновых перчаток, а теперь – какие угодно – всех размеров и цветов, с какими-то невозможными усиками и запахом клубники… и писать-то неловко, но торговля есть торговля, такие покупки именно ей отец поручает. Неудобно как-то. В ее возрасте… Но ему разве откажешь? Такой стал раздражительный! Все это барахло продавали в теперь уже прошлом, XX веке, рискуя, что посадят за спекуляцию. Отец завел там какую-то тетку, наплел ей, что, вот, на пенсию не прожить, а сын ходит в загранку, привозит… Тетка продавала, себе брала 10%. На вырученные деньги Громушкины покупали на тамошнем советском рынке продукты и потом по нашим ценам они шли в супермаркете. Мать радовалась: старик нашел занятие. Нет. Надоело ему. "Хватит, – говорит, – быть "челноком". Не царское это дело. Разве это коммерция? Суета одна".

Мать писала Витьку, что отец устал, капризничает, супермаркет ему надоел. Все чаще использует Машину для путешествий в советское время – просто так, без дела – погулять, посмотреть, полюбоваться на очереди в магазинах да на прежние лозунги и плакаты. Здесь ему, видишь ли, тошно – старых знакомых растерял – кто уехал, кто помер, кто на пенсии. Кругом на нужных постах – одна молодежь. Раньше все знали Громушкина, уважали. А нынешним он кто? Старый маразматик, с ним и говорить-то не о чем. В случае чего не к кому стало и обратиться.

Так что магазин он собирается продать и переехать на дачу, чтобы жить там круглый год. Но для этого нужно сменить всю сантехнику, что-то пристроить, а что-то вообще переделать, чтобы был зимний дом. Уже, мать писала, заказал проект, "в общем, приедешь – будет тебе сюрприз". Витек от этих папашиных планов стариков отговаривал – ну что это? Запереться в четырех стенах в деревне… ну, пусть не в деревне, а все равно до всего далеко – взять хоть бы тех же врачей. И вообще, чем киснуть, поездили бы, пока силы есть, посмотрели мир. Ведь нигде же никогда не были. При любимой советской власти не больно попутешествуешь, а теперь – хоть в Рим, хоть в Париж, хоть на отдых в Турцию. Или, как наступит осень и в Израиле не будет такой жары, ехали бы сюда.

А он прилетит будущей весной, дел в России полно, да и соскучился.

Но заграничные путешествия Громушкиных не прельстили. Тимофей Алексеевич все чаще ходил в гараж, а оттуда – в прошлый век на свою любимую рыбалку. Или просто в лес, подышать без вонючих автомобилей и горластых туристов и дачников, что везде бросают пустые бутылки, банки, а то и презервативы.

Читая письма матери и разговаривая с ней по телефону, Витек чувствовал – что-то она не договаривает, настроение у стариков, видать, совсем паршивое, хоть и радуются внуку. Сейчас Юлька с семейством живет у них на даче, и свекор ее, старый профессор, там же. Ведет с Громушкиными умные беседы. В шашки играют и в шахматы – профессор научил Громушкина, и тому очень нравится. Но в августе, мать пишет, придется отправить их в город и самим переехать – начнутся крупные строительные работы.

А в сентябре пришло сообщение, что отец продал-таки магазин, занимается новым домом, так что к весне, когда приедет сын, все будет готово.

Сам Витек уже не мог дождаться, когда сможет лететь в Россию. Честно говоря, надоело тут! И торговля хилая, и с языком задолбался, и Гурвичи ноют, Маринка целыми днями торчит у них. Уж переселялись бы, что ли, в свой хостель!

А магазин, видно, придется перепрофилировать, оставить, конечно, букинистический отдел, но и современных книжек привезти и продавать.

Старый Гурвич тут вдруг высказался:

– Ты, – говорит, – Витюша, живешь не как люди. Вот у тебя и дела не идут.

– А что это я, дядя Изя, не так делаю? – удивился Витек. Дядей Изей свекра тогда еще будущего, он с детства звал. – Что у меня не как у других?

– А все! – Гурвич заявляет. – Вот ты приехал в страну, так живи по ее правилам, а не как раньше, в России. В синагогу ты не ходишь. Это раз. Трефное ешь, тебе без разницы. Шаббат не соблюдаешь. И вообще…

Витек вдруг разозлился:

– А вот я, – говорит, – не пойму, у вас-то откуда взялась такая религиозность. Раньше что-то не замечал. А тут вдруг в Бога уверовали. Вы хоть знаете, в какого? В чем разница – русский, допустим, Бог или здешний?

– А мне знать не надо! – отрезал Гурвич. – Не положено. Бог един. И все. А ты, вон, фамилию нашу взял, а чтобы, как приличный еврей, обрезание сделать…

– Что-о? А это еще зачем?

– Затем! Вот тогда все и пойдет, как положено. Увидишь. И торговля твоя…

– А я – что, в магазине с расстегнутой ширинкой хожу?! – разошелся Витек.

Еле Марина их с отцом успокоила. Пыхтели до самого вечера, пока ужинать не сели. Хорошо – оба отходчивые, зла друг на друга не держат.

Только Виктор уже недели считал до того момента, когда можно будет слетать домой. Соскучился. Хотя, если уж честно, Израиль – страна хорошая, добрая. Все вежливые, о стариках заботятся, дети ухоженные, и никто на них не орет, не дергает. А солдаты? У нас от армии только и смотрят, как бы отмазаться, а тут – гордятся. Страну свою называют с большой буквы. Нет, чего уж тут… А природа? Горы, море. Леса, которые сами же когда-то посадили, а теперь там грибы растут. Ведь пустыня была, голое место, а они такую устроили красоту. Чистота везде. У нас говорили – евреи бездельники и неряхи. Ничего себе неряхи… А что обычаи соблюдают, так это, может, даже хорошо – жить по правилам, не как попало. Конечно, сам Витек как был неверующим, так и остался. Но все же съездил один раз к Стене Плача, надел, как порядочный, кипу, подошел к стене и сунул между камней записку. Все так делают. Написал: "Помоги, Господи, в бизнесе, и чтоб все были здоровы". Сунул записку, оглянулся и незаметно, потихоньку перекрестился – на всякий случай.

Так прошла зима. Зима в Израиле неприятная, дождливая, и в домах холодно – у многих даже отопление не предусмотрено. У Виктора с Мариной, конечно, тепло – кондиционер летом гоняет холодный воздух, а зимой теплый. Но эти их мраморные полы… Да и на улице как-то зябко. Одно хорошо – короткая тут зима. Вот уже и март, за ним апрель.

VIII

Виктор прилетел в Петербург вечером 25 апреля. В Израиле день был жаркий, солнечный, а тут холодный ветер, и с неба что-то сеяло – не то дождь, не то снег. А хорошо! Соскучился Виктор по питерской погоде.

Встретили родители, и он ахнул, увидев, как изменился отец. Даже не в том дело, что как-то особенно постарел, – погас. Глаза, как у больной собаки, рот кривится, волос совсем не осталось. Мать – та молодцом, только во взгляде – тревога, хоть и старается изо всех сил казаться веселой и бодрой. Волнуется за отца, это ясно.

Расстроились, почему один, собирались ведь приехать с Мариной вместе. Пришлось объяснять, что за три дня до вылета старики Гурвичи вдруг объявили, что переселяются в хостель. Срочно – там освободилась квартира, какую они хотели, будешь тянуть – упустишь. Обсуждать и доказывать, что рано им еще ехать в эту богадельню – пустой номер. Дядя Изя уперся, он же, известное дело, все знает лучше всех. Переезжать – и все! Да ладно бы еще хостель этот был в Иерусалиме, нет, ему понадобилось в Хайфу – там, видишь ли, живут Левковичи, очень хвалят: прямо не хостель, а гостиница пять звезд. Гурвичи съездили, все осмотрели, но тогда квартир не было, а теперь вот есть. И – вынь-положь! А кто будет помогать собираться?

Витек, проклиная про себя тестя с тещей, уже решил сдать оба билета, жена отговорила – она останется, нечего им особенно собирать, там все есть, возьмут только самые любимые вещи, одежду, посуду. Справится, друзья помогут. У нее там уже завелись друзья – познакомилась на курсах иврита. А Витьку велела лететь к старикам в Россию – "ты только представь, какое для них будет разочарование, если не приедешь сейчас. Небось, ждут – не дождутся".

Накупили подарков. Полетел.

Пока ехали из аэропорта, Витек рассказывал о своих делах, о Марине, о Гурвичах с их хостелем.

– Хостель? – ужаснулась мать. – Это что, вроде нашего хосписа? Значит…

Успокоил, объяснил. Потом говорили о Юльке с пацаном – родители сразу расцвели. Он теперь целыми днями у них, Юля много работает. Витек спросил, как идет перестройка дачи. И заодно – не тронули ли старую елку. Спросил и замер – а ну как отец велел ее срубить и корни выкорчевать. Слава Богу, до этого не дошло. И вообще строительство, видно, шло кое-как, отец обсуждать эту тему не хотел, начал сам задавать вопросы – как там в Израиле? Что с торговлей? Не боится ли сын террористических актов? Что ответишь. Уже привык не бояться. Тут, как судьба. Кому суждено быть повешенным, тот – сами знаете…

Потом, уже дома, мать потихоньку сказала, что старый Громушкин к строительству нового дома тоже потерял интерес. Да и денег жалеет – вдруг опять дефолт?

– Так и нужно вкладывать в недвижимость! – сказал Витек. – А на сберкнижке или в чулке, если дефолт – все точно пропадет.

– Нет, он в долларах держит.

Через два дня съездили все вместе на дачу, там разруха – что-то начато, да не кончено, словом, жить зимой нельзя. Витек зашел в гараж – стоит Машина, заботливо укрытая брезентом. Отправился на ней туда, в конец позапрошлого века, где маленькая елочка, а под ней – его захоронка. Привез всю коробку домой. Маринкины криминальные бумажки выкинул – все это, она говорила, уже опубликовано, чего хранить? Часть долларов отдал отцу – на строительство, И вообще – чтоб не волновался, что на старости лет останется без копейки. Старик обрадовался, благодарил.

Следующие несколько дней ушли на собственные дела. Кроме вечеров – по вечерам общался с Юлькой и Мишей, те ему – про свои ученые успехи. Он с племянником на коленях слушает вполуха, сам думает, что теперь предпринять. Партнер так называемый, директор магазина, на которого все оставил, кому доверял, все развалил, объяснить, на что ушли деньги, толком не может, врет, что библиофилов, мол, и здесь не осталось. Интересно, куда они все подевались? Известно же, что полно богатых, а им любой антиквариат нужен – хоть мебель, хоть картины, а хоть и книги. Изматерил этого козла, а толку? Обещал выгнать к такой-то матери, но опять же надо решать, кого на его место. Вот пошел бы отец… Назвали бы фирму "ООО Громушкин и сын", красиво, солидно. Предложил. Куда там! Ни в какую: устал, это одно, а второе – ничего, дескать, не понимает в книжном деле. Черт-те что. Пока суд да дело, обошел несколько издательств, узнал, где что выпускают из современного, договорился о поставках, о способе оплаты – и книг, и пересылки… А магазин здешний, выходит, продавать?.. Если не найти человечка, на кого оставить. Приходила в голову шальная мысль – жить полгода в Израиле, полгода здесь. И самому всем управлять. Так ведь Марина на такое не согласится… В общем, тут думать и думать. Но главное все-таки решить, что делать со стариками. Отец в плохом состоянии, даже похуже, чем на первый взгляд показалось. Глаза на мокром месте, задыхается, а сам курит. И ведь не бросит, не уговоришь. Целый день сидит перед телевизором и ругает власть или смотрит идиотские сериалы. Про что – не важно, лишь бы время убить. Мать в отчаянии, а что она может? Витек не один раз предлагал забрать их в Израиль, все-таки он будет рядом. Опять же – новые впечатления… Отец – ни за что.

– Хочешь нас сдать в этот хоспис, где Гурвичи?

И опять Витек объясняет, что хостель – не хоспис, и что их он в любом случае никуда не сдаст, будут вместе жить. А папаша:

– У меня, между прочим, тут дочь и внук. И брось эту болтовню. Мне в твоем еврейском царстве делать нечего… господин Гурвич.

Тьфу ты!

Мотаясь по городу в поисках нужных книг, просто гуляя – благо погода исправилась и пришла светлая питерская весна, Виктор часто думал, что зря уехал, надо было уговорить Марину остаться. В Израиле, конечно, неплохо, но для него все-таки главным всегда было его дело, коммерция. А там с этим – не клеится, и будет ли лучше? А еще – родители. Очень тревожило состояние отца. Вот ведь не был он никогда примерным сыном, сам это знал, а увидел старика в аэропорту, и с тех пор сосет что-то в душе, и мысли такие лезут в голову, страшно делается… В Израиль он не поедет, это точно. Здесь ему делать тоже нечего, что за жизнь сидеть у телевизора и ждать, пока совсем не одряхлеет, а то и… Надо что-то менять кардинально. А что?

Как-то вечером пошел к сестре, устроили втроем семейный совет: Витек и Юлия с мужем.

Михаил и говорит нерешительно:

– Может, это и бред, но я вот подумал – если нельзя переместить ваших стариков в другое место, так сказать, в пространстве…

– …отправить в другое время? – подхватила Юлька. – А что? Папа все тоскует по советской власти.

– Бессмысленно. – Витек покачал головой. – Что он там будет делать? Тогда он был моложе, кругом свои люди, все уважали. А теперь? Кому там нужен семидесятилетний старик? Ты не помнишь, а я помню, как тогда – стукнуло человеку шестьдесят – и под зад коленом на пенсию. Да его ни на какую работу не возьмут! Нет, не катит.

– Я совсем другое имел в виду, – говорит Михаил. – Что-нибудь в начале девятнадцатого века, а то и в конце восемнадцатого. Я вот тут наткнулся в архиве на одно сообщение: 1825 год. Идет с молотка имение какого-то помещика Барабанова. А внимание обратил, потому что Барабанову этому принадлежала деревня Громушкино.

– Может, наши предки оттуда? – оживилась Юлька. – Отец всегда говорил – он из крестьян. Вот и были эти предки крепостными помещика Барабанова.

– Ага. А теперь ты предлагаешь купить по дешевке его поместье? – сразу понял Виктор.

– Именно, – кивнул Миша. – Только вот – с деньгами как быть? У тебя же нет тех ассигнаций, и вообще…

– Это без проблем. Кое-что есть. И вообще – достать ассигнации – мой вопрос, давно отработано, лишь бы Машина не подвела. Что-то она мне не понравилась – скрежещет, как немазаная телега. Надо поглядеть, повозиться. Может, что-то там отошло, подвинтить. Нет, эта идея мне нравится. Попробовать стоит. Начнется у стариков новая жизнь, только бы согласились.

– Надо посмотреть сначала, что там было за имение, – сказала Юлька.

– Ну, тут без вопросов. Все выяснить – и какой дом, и что за хозяйство. Миша, а что там еще написано, не помнишь?

– Да я не очень внимательно читал. Вот обратил внимание, что деревня – Громушкино… Да, кажется, там сказано, что у Барабанова больше ста душ крепостных. Сколько точно, не помню. А вот что помню, так это – находилось имение совсем недалеко от вашей дачи, версты три…

– Мы, кстати, как-то туда ездили, там сейчас тоже дачный поселок. И, если не ошибаюсь, сохранился барский дом. В нем при колхозах была не то "Сельхозтехника", не то еще что-то…

– Так поехали, поглядим пока что, как там сейчас, – вдохновилась Юлька.

На другой день отправились втроем. Взяли отцовские "Жигули". У него новые, двенадцатая модель. Добрались быстро – сперва по шоссе, потом по дороге, тоже асфальтированной. Места красивые, кругом лес, поселок вовсю перестраивается – деревенских домов и старых дач совсем немного, все новые коттеджи, навороченные – каменные, с разными башенками, круглыми окошками, высокими кирпичными заборами.

И озеро есть, а за озером – парк, посреди него дом с колоннами и портиком – как строили в старину. Зашли. А там – поселковая библиотека и маленький музей. Внутри холодина, сидит пожилая женщина в валенках и платке. Разговорились. Женщина оказалась заведующей библиотекой и музеем – все вместе. Жаловалась, что никто денег не дает на ремонт здания, на новые книги – ничего, говорит, никому не нужно. И вообще, она слышала, дом этот будут сносить – какой-то из "новых" хочет купить землю – вместе с парком, прудом, библиотеку сломать, построить тут дворец. Как у них у всех! Показала альбом с фотографиями, еще довоенными. Ну что? Это же самое здание, только поновей. Просила похлопотать, чтобы не отдавали библиотеку. Юлька с мужем промолчали, Витек обещал, хотя знал, что пустое это дело – раз желает кто-то купить и деньги есть, значит, так оно и будет.

Уехали.