Сказание о Громушкиных

Витек не очень поверил – среди такой оравы один стукач да найдется, и на Маринкином месте он не был бы так уверен в собственной безопасности. Но промолчал – чего ее пугать да обижать. Она за своих дружбанов глотку готова порвать, хоть вообще-то спокойная.

И права оказалась Марина – обошлось. Иконы по одной-две отнес Витек знакомым перекупщикам, а ту, главную, – тому, кого искусствовед посоветовал. Тот на других не похож – культурный такой старичок, с профессорской бородкой. Товар обглядел, только что на язык не попробовал. Попросил оставить на два дня – он еще кое с кем посоветуется. Ценность, конечно, огромная, но… Средства изыщем. Уходя, Витек хотел было попросить у старичка расписку на товар, но не успел и рта раскрыть, как тот сам сообразил и сказал, что он бы с удовольствием, да не стоит оставлять никаких документов. "У нас все – на доверии". И недоверчивый вообще-то Витя ему поверил.

Деньги за всю партию Витек получил большие и положил на несколько сберкнижек. Старичок заплатил долларами. И сказал, что это, конечно, очень опасно – за хранение валюты сроки дают. Зато надежнее. С рублем что угодно может случиться, а доллар – он и в Африке доллар. Хранить валюту лучше не дома, так что, дескать, подумайте.

Половину зеленых Витя спрятал все-таки дома, среди книг по товароведению, а вторую часть отвез на дачу, слетал в прошлый век, к молодой елочке, и добавил свое богатство в Маринкин тайник. Выходя из гаража, опять с удовольствием посмотрел на старуху ель, уж ее-то столетние корни не сдадут, никаким гебистам не добраться!

Витек стал теперь богатым человеком. Ящик коньяку художникам он, конечно, проставил, но на это ушли – смешно подумать! – гроши по сравнению с тем, чем он теперь владел. А денежки, между прочим, мертвым грузом лежать не должны, особенно наши, которые кое-кто уже начал называть деревянными – в отличие от зеленых. То, что деньги надо пускать в дело, это он еще от отца усвоил. Главное, никаких инструкций старший Громушкин сыну не давал, а точно в атмосфере домашней это было разлито. Или – гены? Черт знает, не в том суть, обдумывать такие бесполезные вещи Витя не любил. Он думал о том, как распорядиться тем, что приобрел. И додумался до одного плана. Только осуществить его было не просто – это вам не чертом по церквям лазить! Да и вообще бегать от собак ему очень не понравилось. Нет, все должно быть законно, надо только шариками-роликами в башке хорошенько пошевелить.

Слышал Витек от своих приятелей-коммерсантов, что сейчас в большом ходу старинные книги, коллекционеры-библиофилы удавиться готовы за них. А где берут? Да у всяких выживших из ума, к тому же ставших, выйдя не пенсию, нищими, профессоров, вроде соседа, с чьим сыном дружит сестра. Те, оказавшись на мели, продают старые книжки недорого. А можно, если старик одинокий или, еще лучше, его вдова, которой книги эти нужны, как зонтик рыбке, подольститься, войти в доверие, помочь, если надо, – подкинуть, там, продуктов, лекарство достать дефицитное, да мало ли что. Так вот, в этом случае можно добиться, что тебе отпишут все имущество – и книги, и мебель антикварную, и посуду. А это все идет за хорошие денежки, Гурвич как раз недавно говорил, что в своем магазине продает, в основном, антиквариат. И очень, очень неплохо идет.

Таскаться по старым пням и лизать им задницы – такое Витьку было не по нраву. Но приходилось, куда денешься? А пока у него зрела другая идея. Правда, ее воплощение требовало большой предварительной работы – ничего, зато потом все пойдет, как по маслу.

И Витя взялся за подготовку. Однако отняла она у него не год и не два, многое надо было узнать, усыпить бдительность папаши, дождавшись, когда он привыкнет к Машине и охладеет, разобраться как следует в ее устройстве, да и своих дел тут хватало. Короче, Витек не торопился.

Стояла зима восемьдесят четвертого. Морозы. Родители на дачу не ездили. А Витек использовал любой свободный момент, чтобы отправиться туда, забраться в Машину и изучать ее во всех подробностях. "Не может быть, полагал он, чтобы изобретатель, создавший такую замечательную вещь, предусмотрел всего одну ее способность – переноситься во времени только на сто лет назад и возвращаться обратно. Или, что использовал, кажется, папаня, топтаться в нашем времени, двигаясь на год или пять взад-вперед. Вон сколько еще разных кнопок. И рубильник зачем-то…

Ну, рубильник трогать Витя пока не стал – не дай Бог, вырубит Машину вообще, черт его знает, для чего он. А вот кнопочки исследовать стоит. Осторожно, не давить на каждую, точно звонишь в квартиру, там полно гостей, а тебе не открывают, глухни! Трогать потихонечку, отмечать, что получится. И записывать в блокнот. А как же! Научный должен быть подход, не жучки насрали.

На изучение способностей агрегата и ушла вся зима. Ездить на дачу каждый день Витя не мог, работал. От папаши уволился, но без официальной работы с записью в трудовой книжке не проживешь, посадят за тунеядство. Вот и напросился продавцом к Гурвичу в его комиссионный. Тот взял будущего (как он надеялся) зятя и сына друзей без разговоров. Витя работал честно – не своих же обманывать! К тому же учился. И в антиквариате теперь сек – будь здоров. Гурвич даже перевел его вскоре в оценщики, повысил.

Ну, а на дачу он ездил на выходные, "кататься на лыжах". Иногда брал сестру, которая про Машину знала, иногда даже вместе с Мариной – той никакого дела не было, чем занят Витек в гараже, наслаждалась природой, свежим воздухом. А если, может, и возникали у нее вопросы, так она их задавать не пыталась. Из принципа, конспираторша. Зато Юлька вечно лезет в каждую дырку! Все ей надо знать – на какую кнопку когда нажать да сколько времени ждать, чтобы попасть в нужное время. Витек, бывало, спросит:

– Тебе-то зачем? Куда собралась? Да кто тебе позволит?

Смеется:

– Это я так, для общего развития.

Ладно, развивайся, настырная ты наша.

К следующей осени Витек уже знал Машину, как свои пять пальцев, мог по желанию перенестись в любое время с точностью до одного-двух дней. Тут важным оказалось еще сколько секунд давишь на кнопку. И Витя даже график для себя составил – столько-то секунд – такое-то число заданного года.

Нужно было переходить ко второму этапу, ликвидировать свою историческую и литературную безграмотность. А иначе как узнаешь, какой писатель когда и где жил, когда что написал, где эти книжки продавали, и все прочее. Заодно, приходя в гости к соседу-профессору, где Юля-Джуди с приятелем Мишкой могли дать по разным поводам весьма полезные советы – оба уже учились на первом курсе истфака, – Витек изучал старые книги, особенно которые с картинками, где видно, как люди одевались хотя бы в пушкинское время. А начать решил именно с великого поэта. Уж за его-то изданные при жизни книги, поди, заплатят по полной.

Юле нравилась любознательность брата, хотя и мелькали у нее разные догадки, ни о чем не спрашивала, без слова находила для него нужную литературу, объяснила, что книги Пушкина уж точно продавались в лавке Смирдина на Невском, дала прочесть биографию поэта, самую простенькую, для школьников. Витя все мотал на ус, а что и записывал.

Параллельно восстановил знакомство с маминой старой приятельницей, костюмершей, носил ей тортики к чаю, старуха млела. А просить у нее он пока ничего не просил – не время.

Еще когда возился с Машиной, не вполне ее освоив, произошел один инцидент. Занесло Витю в двадцатые годы нынешнего столетия, куда он вовсе не рвался. Дело было под вечер, стемнело, и на фоне черного неба он увидал языки пламени. Полыхало – будь здоров! И как раз в той стороне, где стояло некогда село и церковь, которую Витя однажды навестил. Он подумал, что, судя по всему, там пустили "красного петуха", да не крестьяне, а большевики, которые церковь-то уж точно не пощадили. Так что нет ее больше. И старикана того… И от этой мысли Вите почему-то стало легче на сердце.

Ему не нравилась бумажка, приклеенная к стене Машины, где было сказано о "нежелательных контактах с аборигенами". Без контактов его план летел к чертям. Но потом перечитал бумажку и решил, что "запрещены" и "нежелательны" – две большие разницы. Можно и пренебречь, ради полезного дела, это папаня вечно страхуется.

Следующей проблемой было добраться от дачного поселка до Петербурга, железной-то дороги при Пушкине еще не было, и такси не вызовешь. Даже извозчика.

Однако и тут отыскался выход – в полутора километрах в те времена проходил, оказывается, тракт (теперь – шоссе), а по нему ездили на почтовых от станции до станции, где меняли лошадей. Витя прочитал рассказ "Станционный смотритель", потом узнал, что до ближайшей станции тридцать минут пешком, и был почти готов к осуществлению своего плана. На станции, сообщила сестра, уже догадавшаяся о его замысле, можно нанять лошадей, нужны только деньги – раз едешь не по государственной надобности, надо самому оплачивать прогоны. Это раз. А второе – необходим документ, подорожная, где указано, кто куда едет и зачем. Все это решалось. Несколько ассигнаций того времени Виктор одолжил у знакомого нумизмата, который был, ко всему, и библиофилом, так что Витька знал давно и доверял. А подорожную сделали Юлька с Михаилом, которым пришлось-таки сказать все, как задумано. В архиве сняли ксерокопию с какого-то документа, с этим помог Мишкин отец-профессор, у него в архиве имелись знакомые. А зачем детям эта бумага – ему было без надобности. Но ксерокопии было мало, нужен был документ солидный. Это сейчас любые бумаги – дипломы, свидетельства – хоть о браке, хоть о разводе, хоть пенсионное удостоверение, а хоть пропуск куда угодно – заплати и изготовят в лучшем виде. Тогда, конечно, было сложнее. Но не для Вити с его знакомствами. Нашел умельцев. Можно было, конечно, напечатать и деньги, вряд ли какой станционный смотритель отличил бы от настоящих. Но все же Витек побоялся – это уже преступление, не хватало еще в прошлом-то веке в ихнюю тюрягу загреметь!

А способ попадать с дачи в столицу он потом не раз использовал.

Еще, сказала сестра, ты должен хотя бы представлять, как выглядел Петербург в то время, как были одеты люди, вообще – что ты увидишь, оказавшись с центре. Ты хоть что-нибудь читал? "Невский пропект" Гоголя помнишь?

Витек ничего не помнил и не читал, на лишние занятия времени не было.

– Вот, – сказала сестра, протягивая ему книгу, – "Невский проспект", прочти внимательно.

И Витек послушался, пролистал. Узнал, кстати, что многие носили тогда усы, значит вместе с подходящим прикидом надо достать где-нибудь в гримерной усы и приклеить. Представлял он теперь и что увидит, выйдя на Невский. Чтоб не шарахаться и не глазеть по сторонам, разиня рот.

Оставалось добыть деньги. Не на дорогу, а чтобы купить, что наметил. Витек пошел в сберкассу, закрыл один из своих вкладов, совершил вояж по ювелирным, где золото уже начало исчезать, но ему – пара пустяков обаять девчонок-продавщиц, и они из-под прилавка достали ему несколько дорогих и красивых украшений с настоящими камушками. Можно было, конечно, все это сделать и через отца, но вводить того в курс Витек не собирался. Раскудахчется насчет авантюризма и, опять же, будет дрожать, как бы не испортили его любезную Машину.

И вот, получив подробную консультацию сестры – в обмен на обещание как-нибудь, ну хоть разочек! взять ее с собой – "ведь я же будущий историк, пойми, для тебя это способ нажиться, а у меня научный интерес!" – Витек в приличном сюртуке, взятом-таки у костюмерши (она же принесла и шикарные усы), в панталонах, сюртуке, жилете, с тростью в одной руке и шляпой в другой – весна, солнце уже припекает, и кое-кто из мужчин без головных уборов, – Витя солидно вышагивает по Большой Морской, а мимо с грохотом – коляски, кареты, а в них шикарные дамы с кавалерами, по тротуару тоже движется довольно нарядная толпа. Несколько раз Витя поймал на себе изумленные взгляды, видно, было в его одежде что-то… не совсем то. Может, прическа? Да плевать! Сожрут! А вообще-то никто особо не пялился. Да и не до прохожих ему, спросить бы, где продают золотые украшения, так ведь они же, поди, шпрехают по французски, а Витя в школе английский изучал. А и фиг с ним! Пусть он будет приезжим. Англичанином. При том – глуховатым, чтобы в случае чего переспросить.

В дорогие магазины с иностранными вывесками он не заходил, нашел в одной из боковых улочек полуподвал, на вывеске которого были изображены обручальные кольца. Спустился.

За прилавком сутуловатый, какой-то криворотый мужик, похожий на еврея… интересно, разрешали им тогда жить и торговать в центре столицы? Эх, Юльку бы сюда. И французский они с профессорским Мишкой изучают, профессор-то, кроме своих латыни-греческого, знает кучу языков… А фиг ли толку? Ох, да не до него сейчас, лезет в голову всякая хрень!

Молча Витек выложил на прилавок две брошки и кольцо с аметистом. Сутулый глянул, поднес к правому глазу, куда было вставлено стекло, что-то вроде лупы, зацокал языком и что-то забормотал, а что – непонятно. Витя (глухой англичанин) приставил к уху ладонь и громко сказал: "Don't understand you".

И еще добавил – "мусью". Для вежливости. "Мусью" закивал, засуетился, сбегал, оставив товар на прилавке, куда-то в недра своей лавчонки, вернулся и положил перед Виктором три ассигнации, а золотишко подгреб к себе. Витек пошел к дверям, а тот ему вслед все кланялся и кланялся, не иначе, надул. Да фиг с ним, первый блин всегда комом, Витек сам виноват, не выяснил, почем у них тут золото.

По Большой Морской вышел на Невский проспект. Тут публика была еще наряднее, плохо одетых вообще не видать. Гоголь точно отметил – дамы все в замысловатых шляпках – и каких только нет! Талии тоненькие, видно, утянуты в корсеты. А какие платки на шеях – тонкие, легкие, всех тонов и расцветок. Мужчины – точно – в основном при усах… Вообще атмосфера праздничная. Правильно написал Гоголь, что пахнет здесь одним гулянием!.. А вон и лавка Смирдина, про которую сестрица говорила. Книги, как выяснилось, стоили дороговато, но и не так, чтобы слишком. Удалось, не вступая в разговоры, тыча пальцем в то, что нужно, купить желанного Пушкина, несколько изданий. Прижизненных, понятно, поэту еще жить да жить! В общем, все вышло даже проще, чем ожидал Витек. До станции, где сел на лошадей, добрался на извозчике. Пока от станции тащился пехом через лес до своего участка, хлынул дождь, и вся бутафорская одежда начала расползаться, черт ее дери! Не попортить бы книги.

Но на такой случай Витек захватил и спрятал, заткнув сзади за пояс, так что не заметно, кусок полиэтилена. Им и прикрыл.

В следующий раз надо не бояться, зайти там у них в магазин готового платья. Плащ какой-нибудь прикупить, в каких они там ходили. Вот что бы он делал, если бы этот чертов дождь обрушился прямо на Невском и весь его наряд на глазах у толпы развалился? Да… Придется-таки брать с собой сестру, без нее да без французского в таком деле не обойтись.

Пушкина Витя на другой же день отнес знакомому деятелю – специалисту по старой книге. Тот поудивлялся, что книжки, как новенькие, заплатить обещал через неделю и ровно через семь дней отвалил такую сумму, что Витек ахнул. А деятель признался: носил одну из книг куда-то на экспертизу, и ему там подтвердили – мол, подлинник, и бумага, дескать, того времени, и шрифт, и даже типографская краска. Как успели? Ну, да это уж их дело. Только Витек понял, что впредь он книги в таком виде сдавать не будет – можно по полу повозить, чтоб запачкались да обмахрились, уголки позагибать, надорвать кое-где. Короче, для этого разработать специальную технологию. А что – слабо? Не такое проворачивали!

С тех пор доставка книг и их перепродажа были у Вити поставлены, можно сказать, на поток. Деньги – товар – деньги. Золотишка прикупил еще, хотя пришлось давать девицам "на лапу", в ценах теперь разбирался, одевался щеголем, спасибо Юльке. Подорожных нашлепал кучу, так что с транспортом проблем не было. Свое обещание взять с собой сестрицу выполнил. Были в старом Петербурге вдвоем, ходили с барышней Джуди под ручку по Невскому. И вот ведь повезло – встретили у выхода от Смирдина САМОГО! Витек удивился – ну, никакого величия! Маленький, желтолицый какой-то, одет без шика, а еще Великий поэт времен и народов! Юлька, та прямо обомлела, а когда они почти столкнулись в дверях, повернулась к ВЕЛИКОМУ и прошептала: "Люблю, – говорит, – тебя, Петра творенье…" – и юрк за угол, а там присела и ну, хохотать: "ОН же… он же… "Медного-то всадника" еще не написал, а я – ему… Вот, начнет писать, вспомнит, как некая барышня продиктовала ему строку… Глядишь, и напишет об этом".

Вот за это братец ее крепко отругал. Потому что это уже не контакт для дела, а вмешательство в исторический ход событий. К этому времени Витя уже начитался научной фантастики, и хоть знал, что там все выдумки, а кое-что все же надо брать в расчет! Больше он сестрицу с собой не брал, как ни просилась.

А там уже настало новое лето, жара, и у старших Громушкиных опять вспыхнул интерес к прогулкам в прошлое. Особенно папаша – то ему на рыбалку не терпится, то просто подышать экологически чистым воздухом – у нас тут заработаешь астму. Мать, та все больше по ягодам-грибам. Или купалась в чистейшей воде, теперь-то, куда ни сунься, везде нарвешься на химию, которую невесть где спустили в озеро. Отправлялись на целый день, брали с собой подстилку – полежать на траве, термос с кофе и второй, широкогорлый, с обедом. Конечно, лучше бы покушать с сельского базара, но это старший Громушкин раз навсегда запретил. Для него бумажка внутри агрегата – закон.

За лето старшие Громушкины загорели, окрепли. Одно волновало: Витька не делает и не делает Марине предложения, шляется где-то. Решил покупать себе отдельную квартиру в кооперативе. Будет шлюх водить. Дочь зато – одна радость – занимается, дружит с приличным парнем, хоть и из голодранцев. В университете – повышенная стипендия.

V

Так оно и шло, время. И грянула перестройка с гласностью и разными свободами, которые больше всех радовали, похоже, Марину Гурвич. Громушкин-папа на этом, правда, прилично заработал – с прилавков-то все пропало, как корова языком. А у него запасено. Так что и он был доволен. А потом началась приватизация, в торговле послабления. Витек одним из первых открыл собственный магазин по продаже антикварных книг и там же марок для филателистов. Все из того же источника. Заодно Витя организовал фирмочку по перепродаже автомобилей, которые пригоняли не из прошлого века, а из сегодняшней Германии. Короче, дело шло, денежки работали, дом, теперь уже собственная квартира Витька, был, как говорится, полной чашей. В самом деле, пора бы жениться. Но на ком? Телки, которые нравились Вите, в жены явно не годились. Марину он видел теперь редко – бегает с одного митинга на другой, глаза горят, щеки пылают. И Вите казалось, что он ей просто не интересен. Да и она ему… в общем… На выборы он не ходил, делать, что ли, больше нечего? Политика – не его забота.

Тем временем папаша вдруг начал сдавать, ныл, жаловался на сердце. Его бы за границу, на лечение, сейчас это просто – не желает. Ждет очередного лета, чтоб на дачу и… туда…

А основания киснуть у Тимофея Алексеевича были. И серьезные. Свой магазин он, конечно, выкупил. Теперь он назывался "Супермаркет", во время реформ наполнился дорогими товарами. Все бы хорошо, но работать в этих условиях Громушкин не умел. Клиентуры, которая приезжает к служебному входу, понятно, не стало. Зачем им служебный вход и переплата, когда и так все можно купить, люди это были все с достатком. Доход от торговли в магазине? Там свои заморочки – сперва крали покупатели, магазин-то без продавца. Вот какая-нибудь бабка и сунет в карман пачку финского масла или баночку йогурта. И что с нее возьмешь при ее-то пенсии? Так что в милицию Громушкин таких бабок не сдавал. Но товар у них приходилось отбирать, куда денешься? Потом появились штрих-коды, покупатели воровать перестали, можно было уволить охранников, которые сперва ходили за каждым, как конвой. Зато тащили, что ни попадя, продавщицы. Привыкли в прежнее время, что государственное – это свое. Но теперь-то оно не государственное, и прибыль влияет на их зарплату. Нет! Не объяснишь! Лучше сегодня украсть, вернее. Пришлось весь старый персонал отправить кого на пенсию, а кого – на улицу. Набрал молоденьких девчонок, без советского опыта, учил, как вести себя с покупателем, мол, обращаться вежливо, не называть "женщина" или "мужчина", а культурно, господами. И не сообщать бедно одетой даме, что, мол, куда прешь, у нас дорогой магазин. Кого-то научил, кого-то уволил. И все равно интереса нет в работе. А тут еще и наезды пошли, пришлось искать "крышу", без этого никто не обходится. Да еще хренова туча проверяльщиков – кому электропроводка не по рылу, надо, мол, закрывать лавочку и все менять, за ними – санэпиднадзор. Третьи врут на глазах, будто на прилавке просроченный товар. Ну, с этими Громушкин обходиться умел, в прежнее время тоже ревизоры ходили. Только нынешние жаднее и бессовестней, все им мало. Сегодня дал, завтра опять идут.

И затосковал Громушкин по прежним временам, по советской власти. Дома у себя совсем старик рехнулся, по мнению Вити, – повесил портрет Брежнева. И заявил, что зря "дерьмокрады" подавили путч, а Ельцин развалил страну, а потом еще расстрелял парламент… На выборах вечно голосует за КПРФ. А Седьмого ноября и Первого мая едет с утра пораньше на дачу, чтобы залезть в Машину и переместиться в шестидесятые и пройти с народом по праздничной площади, покричать "Ура!". Совсем крыша едет у старика!

Витек на новые времена не жаловался. Юля тоже была всем довольна, зарылась в свою науку, и с личной жизнью порядок – решили с Михаилом, наконец, пожениться. В институте, куда они устроились после истфака, больших заработков не дождешься, да разве в этом только дело? Юлька пишет диссертацию по первой половине XIX века, ноет, чтобы брат свозил ее туда еще хоть разочек, а он все обещает да откладывает. Он теперь занимается книгами Достоевского, другое время. Молодец был мужик, много всякого понаписал, хоть и отмотал – было дело – срок. Товар идет, как горячие пирожки.

VI

Между тем, в стране что-то опять менялось – ушел Ельцин, пришел новый президент. Витьку это все было по барабану, и родителям, похоже, одна малина. Юля-Джуди таки защитилась, теперь она, видите ли, Юлия Тимофеевна, пишут с мужем вместе какую-то книгу. Юлькин свекор – професор кислых щей, хмурится, что-то не по нему, а что – не разберешь. Старикам не угодишь, поскольку старость, как известно, не радость.

Каково же было удивление Витька, когда к нему в магазин однажды явилась Марина, с которой они уже месяца два не виделись, только перезванивались. Села в его кабинете в кресло, откинулась, закурила. Выглядит неплохо, прикид, косметика – все как следует. Но ведь не девочка уже, годы свое взяли. "Светская дама", – подумал Витек. И пожалел, что не женился вовремя.

А она точно подслушала. Говорит:

– Вот что, Витя. Я пришла сделать тебе предложение.

– Какое? – Витьку любопытно.

– Нормальное, – улыбается Марина, – какое полагалось бы сделать тебе. Руки, а заодно и сердца. Да закрой ты рот, за умного сойдешь.

– Я… – мямлит Витек, – ты… Мне давно хотелось…

– Ничего тебе не хотелось, – отрезала Маринка, – тебе хотелось бабло срубать и по бабам бегать… Нет, я не наезжаю, самой было не до тебя, если честно-то. А теперь вот надумала.

– И чего? – спросил Витек, чувствуя себя последним болваном.

– Ты – тормоз? Объясняю: время, Витя, меняется. Ты этого еще не видишь, а увидишь – будет поздно. Скоро гайки начнут закручивать, да так зажмут, что не пикнешь. Опять будут следить, сажать, все, как при прежних. И тех, кто побогаче, так станут трясти, что с голым задом останутся. А насчет демократических свобод уже зажим пошел. Я-то понимаю. И родители мои понимают, особенно папа. На демократию ему, конечно, плевать, а вот без штанов на старости лет – это ему никак не светит… Короче, мы решили ехать.

– Куда?

– На историческую родину, куда еще? У родителей там уже половина друзей. Все устроились, все при деле. А кто постарше, тоже неплохо живут. Израиль, говорят, рай для стариков и детей. Вот я и решила – надо нам с тобой объединиться, поехать и строить новую жизнь. Пока есть деньги и силы. Я, между прочим, если поднапрягусь, еще и родить могу… Ну?

– Почему я? – вымолвил потрясенный Витек, хотя Маринино предложение сразу пришлось ему по сердцу. И верно, сколько можно болтаться одному? Да и вообще интересно посмотреть, как они там, евреи? Устроиться они умеют, это всем известно.

Он посмотрел на Марину, и она ему очень понравилась – породистая, элегантная. И – надежная, сколько раз проверено.

Марина молча курила. Потом сказала:

– Конечно, сам понимаешь, девственности я тебе к свадьбе подарить не могу, а вот верность в дальнейшем гарантирую. Так что подумай, посоветуйся с родителями и звони. Только не тяни, время – деньги.

Тут Витек поднялся, обошел стол и опустился перед Мариной на одно колено.

– Чего тянуть-то? Делаю тебе, Марина Израилевна, официальное предложение. Завтра же подадим заявление в загс. Насчет моих родителей не сомневайся, будут счастливы. А твои-то?

– И мои, – улыбнулась невеста, – это, хочешь знать, мой папа первый придумал – тебя с собой взять. Так что продавай свою лавку, завершай дела. Отпразднуем свадьбу и – гуд бай, совдепия!

Потом, вспоминая этот разговор, Витек думал, что вот странно – про любовь у них ни слова не было сказано. Но, права Марина, надежность важнее всего. А любовь… Очень скоро ему уже казалось, что жену свою он любил всю жизнь. А может, так оно и было?

Старики Громушкины женитьбе, конечно, обрадовались. Даже предполагаемый отъезд сына их не особо огорчил. Подумаешь – приехал-уехал. Нынче не те времена, когда уезжали навеки, как в могилу. В Израиле Витек еще не так развернется, а с такой женой, как Марина, – вообще… И ребеночка, Бог даст, родят. Нет, ехать вместе с детьми да с Гурвичами – это не для них. Где родился, там и пригодился. Их, Громушкиных, историческая родина здесь. Тут и век доживать. Опять же Юля беременная, первые роды, когда за тридцать, – опасно, да и потом надо будет помогать. А старый Громушкин подумал еще про свое чудище, что стоит в гараже. Куда от такой радости уезжать? Она ему еще послужит.

Короче, родительское благословение Витек получил, сдал на год квартиру – дальше будет видно, а магазин – оставил на партнера, точней, приятеля, который работал у него директором. Оформил доверенность на управление "ООО Громушкин", проинструктировал. Пусть работает лавочка, дает доход. Запасы книг еще есть, но до отъезда надо будет кое что еще сделать… И прибыль – сразу в доллары. Часть с собой, а в здешний шоп Витек будет наезжать.

Гурвич со своим комиссионным развязался вчистую. Марина, между тем, со всей присущей ей серьезностью готовилась к свадьбе.

И состоялась свадьба! Как принято, не где попало, а в ресторане "Метрополь".

Когда в то утро Витек увидел невесту – обомлел. В строгом кремового цвета облегающем костюме, на высоченных каблуках, отчего полные ноги казались стройными, а попа – вовсе не широкой; гладко причесанная на прямой пробор и с узлом темных волос на затылке. На шее только нитка жемчуга. Никаких прибамбасов. Да, Марина выглядела очень элегантно. Шикарно! Но он-то ожидал увидеть белое платье и фату. Смотрел удивленно, и она догадалась, в чем дело:

– Что? Ожидал, буду в платье-тортике с оборками, бантиками да фестонами? Нет, Витюша, это все мне уже не по возрасту. Зачем людей смешить? Не нравлюсь? – и прошлась, как манекенщица на подиуме.

– Да ты что! – пришел в себя Витек. – Картинка! Будешь в загсе самая красивая.

Так и вышло. На Марину смотрели с завистью молоденькие девчонки в тех самых "тортиках" да в фате. Королева. В годах, конечно, но – блеск!

Черные Маринины глаза сияли, высокий чистый лоб открыт и оттого казался высоким. В руках – не веник разлохмаченный, а три красные розы.

Сам Виктор тоже был одет в костюм от Версаче, седые волосы, уже поблескивающие на висках, придавали особый шарм.

Родители, что те, что другие, сияли счастьем. Сбылась их мечта – лучше поздно, чем никогда. Правда, Громушкины еще не совсем опомнились от новости, которую сын преподнес им накануне, – он решил при регистрации взять фамилию жены, Гурвич. Ночью Валентина Павловна даже плакала: как же это, а внуки? Кто продолжит фамилию?

Сама же разревелась, а потом сама же успокаивала мужа:

– Все правильно, Тимоша. Все путем. Умница Марина, что придумала. Они ведь в Израиль едут, а там надо быть евреем, не то станут считать неполноценным. А внуки? Лишь бы родили! Все равно будем любить, как ни назови.

– Чтоб настоящим евреем быть, надо это… обрезание, – возражал Громушкин, – что же Витьке, хозяйство отрежут, что ли?

– Это небольшая операция, – усмехнулась Валентина, – я узнавала. И медицина у них – не у нас. Сделают под наркозом, он и не заметит.

Успокоились. И свадьба прошла отлично – богато, шумно, как положено. Только немножко грустно, потому что уезжают молодые. Правда, еще не сейчас, старые Гурвичи – первым эшелоном, через неделю, а Витя с Мариной месяца через два. Сперва нужно ему паспорт сменить на новый, с фамилией Гурвич, кое-какие дела закончить здесь.

Гостей на свадьбу пришло много. Тут и друзья родителей, старая торговая гвардия: "Да мы ж молодых помним с тех пор, как они – пешком под стол…" Тут же, конечно, и сестра, бывшая Джуди, теперь Юлия Тимофеевна Воскресенская. С мужем пришла и со свекром, старым профессором. В широком платье, чтобы живот не торчал. Профессора за столом посадили на почетное место – близкий родственник, хотя глуховат и одет старомодно. Но все соображает, светлая голова.

Пришли и приятели жениха, все в шикарном прикиде. Но держались тихо. Робко даже, пока не выпили. Зато уж потом разошлись – как заорут "Горько", стекла в окнах дрожат. Зато Маринкины друзья, бывшие диссиденты, те вели себя свободно, но спокойно, с достоинством – говорили негромко, смеялись, вспоминали старые времена. Многие из ребят вышли в большие люди, один даже в Думе заседает. Другой, художник, правда, сказал Витьку, скривившись: "Этот под любую власть теперь прогнется. Поднялся на прежних заслугах – что в свое время в ГБ таскали, а, главное, потом много орал насчет партийных привилегий КПСС, а теперь влез во власть – не узнать! Я ему как-то: "Не стыдно? Народ голодает, старики нищие, а ты – по Парижам, и зарплата у вас, небось, повыше, чем была у членов Политбюро". Думаешь, покраснел? Объясняет: мол, зарплата зарплатой, а ответственность какая. Тьфу! Свое дело надо делать, а не лезть куда ни попадя".

Сам этот художник и без власти, правда, не бедствует, картины его за границей покупают, это, Витек понимает, – труд и талант. Марина всегда его хвалила. Он и во власть сходить успел, в самой первой Думе побывал. А после второго раза и баллотироваться отказался: "Не хочу руки пачкать".

Патлатый Леха не приехал, прислал телеграмму – не вырваться, прилечу к вам в Израиль. Живет в Штатах, печатается, переводят его на разные языки. Да еще к тому же выпускает сборники современной русской поэзии. И спонсоры нашлись, короче, в порядке мужик. Женился, говорили, на американке, купили под Вашингтоном шикарный дом. Ну… а у кого новая жизнь не заладилась, так и маются по своим котельным. Те на свадьбу и не пришли, и Марина очень расстроилась: "Стесняются, дураки, что фраков не нажили. Я для них специальную вечеринку устрою. Согласен, Витя?"

А Витя со всем согласен, что молодая жена ни предложи. Смотрит влюбленными глазами. Первая брачная ночь у них уже две недели назад была, и он сто раз сказал себе, что повезло ему, дураку, не женился на молоденькой, которая или уж блядь блядью, или в постели ничего не умеет. А Маринка… Да что говорить!

Вечеринку для ребят, кто при новых порядках в люди не вышел, устроили в квартире Виктора. Выпили, повспоминали. Попели под гитару Окуджаву, Галича, Высоцкого. Поругали, как в старые времена, власть. Витек слегка заскучал, подавил зевок. Хотелось поскорей остаться вдвоем с Мариной. А та – как рыба в воде, везде своя… И Витек опять подумал, до чего ж ему повезло с женой.

VII

Улетели старшие Гурвичи, обещали к приезду молодых снять для них квартиру, все подготовить, разведать, где лучше зятю букинистический магазин открыть. Барахла особого с собой не тащили – деньги есть, а как перевести их в Израиль – это уж старый Гурвич знает и умеет. Вот и книжек Витиных вывезли много, чтобы молодым потом легче было. Хотя и у отца-Громушкина на таможне тоже связи, но Гурвич в этом отношении – ас.

Молодые не спеша собирались. Витек поменял паспорт, стал Виктором Тимофеевичем Гурвичем… Юлька говорит – смешно, да кто там на Западе смотрит на отчество?

У Витька с женой состоялся серьезный разговор – он открыл ей свой секрет про Машину, что стоит в гараже. Мать посоветовала: от жены тайн быть не должно, а то как уедешь сюда этими своими делами заниматься, мало ли – задержался, а она подумает – девку завел. И вообще, жене врать не положено. Мы с отцом – никогда…