Книга о друзьях (Book of Friends)

Иногда я спрашиваю себя, зачем пишу эту книгу, ведь большую часть событий я уже подробно описал в других романах. И все-таки я чувствую, как что-то вынуждает меня изложить все это снова, пусть в двадцатый раз. Может, я просто зациклен на собственной жизни? Уж не воображаю ли я, что она чем-то отличалась от существования большинства людей? Боюсь, что да. И самое странное, что именно сейчас, описывая это все по-новой, я вижу себя как личность – объективно. Я вовсе не слеп по отношению к моим ошибкам и не так уж горжусь своими свершениями. Меня гораздо больше интересует роль чуда в моей жизни. Даже, скажем так, место волшебства в ней. Я выбирался из ситуаций, которые свели бы в могилу или разрушили до основания любого другого. Вот вам маленький пример.

Я познакомился с вдовой, когда давал уроки музыки – за тридцать пять центов в час – в доме ее подруги Луизы. Я учил дочь Луизы играть на фортепьяно. После уроков матушка отсылала дочь в комнату и пыталась меня соблазнить. Однажды вечером я был безрассудно близок к тому, чтобы быть соблазненным, ничего не зная о том, что у нее сифилис и что она спит с негром, который работает в мастерской по ремонту велосипедов и время от времени чинит мой велик. Его звали Эд. В общем, так или иначе, однажды вечером я прощался с Луизой у двери, как вдруг в замке повернулся ключ. Прежде чем Эд открыл дверь, хозяйка дома успела запихнуть меня за занавеску. Я слышал, как она с дрожью в голосе спросила:

– О, это ты, Эд? Я не ждала тебя так рано. Проходя мимо, он слегка коснулся меня, не подозревая,

что за шторой кто-то есть. Думаю, в противном случае он бы прикончил меня на месте. Никогда не забуду, как ласково проворковала эта шлюха:

– О, это ты, Эд?

«Встретимся сегодня в стране грез» и «Сияй полная луна для меня и моей девчонки». Сейчас эти песни вызывают ностальгию по 50-м и 60-м годам. Все были помешаны на двух этих песнях – а тогда по песням действительно сходили с ума, не то что сегодня. Мир, я бы даже сказал, наш мир был в самом цвету. Уверен, что никто из моих ровесников не забыл те песни. Это было время открытых трамваев, Трикси Фриганза, Элси Дженис, Джорджа М. Коэна и Чарли Чаплина, танцевальных площадок, многодневок и маленьких букетов фиалок для любимых женщин. Тогда Нью-Йорк действительно был гламурным, столько всяких знаменитостей без устали радовали публику. Великие борцы, такие, как Джим Лондос, например, или Эрл Кэддок, исполнитель лучших в мире захватов, не то что нынешние слабаки… Сильнейшие боксеры – Фицсимон, Корбетт, Джим Джеффриз, Джек Джонсон. Чудесные велосипедисты и игроки в поло. Никакого вам футбола и баскетбола. Никакого Элвиса Пресли и этих сумасшедших уродов из «Мун-догмэйн». Так и вижу себя за пианино, как я пытаюсь сыграть что-нибудь, что бы понравилось Коре. Сам я больше всего любил «Встретимся сегодня в стране грез», ведь именно там я и проводил все свое время – в долине грез. Странно, но мысль о сексе с Корой никогда не приходила мне в голову. Не то чтобы я считал ее настолько неприкосновенной, что не решился бы при случае как следует отодрать. Просто любовь моя к Коре была из тех Любовей, с большой буквы «Л», что упираются верхушкой прямо в небеса. А я тогда не смешивал любовь и секс, из чего понятно, каким же недомерком я был.

Мне страшно нравилось сидеть с Корой в трамвае и по пути на мыс Рокауэй или Шипшед-Бей горланить что есть мочи «Сияй полная луна» или «Я не хочу оставить мир в огне…». Сколько таких песенок мы знали! Все они пришли сТин-Пэн-аллеи, «маленького Бродвея», как мы говорили. А теперь что? Не Бродвей, а выгребная яма! Эффектность превратилась в непристойность, знаменитости исчезли, а шлюха Линда Лавлейс, которая может заглотнуть даже самый здоровый перец, считается большой шишкой. Только потому, что способна хорошо разинуть рот! Вы только подумайте!

Все было иначе, и, наверное, поэтому мы с Максом Уинтропом, будучи уже великовозрастными лбами, могли резвиться словно дети на ферме в Нью-Джерси, где он поправлялся. Стояла ранняя весна, ночью и по утрам подмораживало. Мы спали под стегаными пуховыми одеялами, потому что в спальнях было, мягко говоря, не жарко. Мори, племянник Макса, то ли умственно отсталый, то ли просто слетевший с катушек, а может, и то, и другое, спал с нами в одной комнате. Мы целыми часами валялись, рассказывая друг другу разные истории или обмениваясь анекдотами. Мори считал своего дядюшку Макса чуть ли не Господом Богом и был готов ради него на любые жертвы. Макс же, со своей стороны, обращался с племянником как и положено обращаться с дурачками – шлепал, обзывал, заставлял его делать такое, от чего родители мальчика вряд ли пришли бы в восторг. Но чем хуже он с ним обращался, тем больше племянник благоговел. Он даже, видимо, из благодарности нашел где-то несколько девиц и преподнес их своему дядюшке, так сказать, на серебряном блюдечке с голубой каемочкой. Все это было как раз по Максу – я уже говорил, что он умел строить из себя великий авторитет. По вечерам он садился за орган и играл для родителей Мори, а они с удовольствием слушали, даже не подозревая, какого монстра у себя приютили.

По ночам Мори надрывал живот от смеха, глядя, как Макс передразнивает его предков. Макс мог спокойно выставлять их полными придурками, не опасаясь задеть сыновние чувства Мори. Тот всегда смеялся над любой дядиной шуткой, да я и сам ухохатывался, впрочем, прекрасно отдавая себе отчет в том, что представляет собой Макс. Дома он хороший отец и муж, на работе – прекрасный врач, корифей за бильярдным столом, развратник на танцах, а уж со спущенными штанами – Приап собственной персоной. И все эти типы преспокойно уживались в одном человеке, известном миру под именем Макса Уинтропа, друга Генри Миллера. Среди наших знакомых мы считались друзьями не разлей вода. Однако, несмотря на всю свою общительность, я был скорее одиночка и к тому же во многом разительно не похож на членов нашего клуба. То же самое происходило в детстве на улице – меня все считали своим другом, тогда как я был совершенно равнодушен к тому, кто набивается ко мне в друзья. Тем не менее я, не задумываясь, шел на жертвы – например, продавал велосипед или закладывал часы, – чтобы кто-нибудь из этих так называемых друзей не загремел в тюрьму за мелкую кражу.

Надо быть подростком в душе, чтобы придавать значение рукопожатиям и секретным паролям и испытывать неподдельную радость при встрече, если разлука составляет всего одпу-две недели. Из всех нас я, пожалуй, был самым эмоциональным. Когда я видел, как Джордж Элфорд достает из футляра скрипку и настраивает ее, у меня на глаза наворачивались слезы. Я обожал его игру – он предпочитал композиции в миноре и прекрасно исполнял партию второй скрипки. Параллельно с этим он медленно убивал себя с помощью алкоголя, табака и женщин. Чахоточный вид придавал ему сходство с Шопеном, играл он всегда с полной отдачей, но, кроме этого, ровным счетом ничего не умел – разве что любить и быть любимым.

В самом начале существования «Общества Ксеркс» у меня была жаркая работенка в одной цементной компании. Я занимался там сортировкой документов, и, очевидно, не слишком удачно, хотя научить этой работе можно было бы и полного идиота. Я же был слишком повернут на своем ве-лике и отношениях с вдовой и, конечно, нимало не интересовался работой. Мой босс, вспыльчивый канадец, взрывался от каждой моей ошибки. Уверен, что он считал меня просто дебилом и поэтому платил позорную зарплату. Тогда взрослые мужчины, женатые, даже с детьми, получали всего-то пятьдесят долларов в месяц, мне же выдавали долларов пятнадцать-двадцать.

Вообще в нашей компании мало кто знал цену деньгам, только у осторожного и бережливого Макса всегда водились деньжата. Я, например, мог просадить карманные деньги на неделю за одну ночь, и оставшееся время мне приходилось голодать или занимать пять центов, чтобы купить шоколадку. Я был тем еще сластеной. Тридцать пять центов, заработанные уроком музыки, исчезали, не успевал я дойти до дома, потому что я покупал две банановые плитки по пятнадцать центов. Иногда я так злился на себя за это, что просто швырял оставшиеся пять центов в канаву, хотя потом был готов ползать на коленях под дождем, подбирая мелочь, брошенную мне из жалости.

Кого-кого, а Макса за таким занятием сложно даже представить. Но с другой стороны, сложно представить его и пишущим «Тропик Рака», к примеру. Его жизнь всегда можно было предвидеть надолго вперед – как будто кто-то вытатуировал ее план прямо у него на теле. Никаких сюрпризов. Ну разве что его особый талант лишать девушек девственности! Не могу представить себе Макса воспылавшим к женщине страстью или пишущим любовное письмо. С бабами он разбирался на скорую руку, при этом – как ни смешно – Макс не производил впечатления парня-все-время-наготове. Сами девчонки порой даже и не подозревали, что он на них запал, пока не ощущали у себя во влагалище его член. Макс поглощал их как сандвичи, а потом-дружеский шлепок по заднице, и гуд-бай, беби! Вот оно как! И главное, этот трах-тарарах не стоил ему ни цента, ибо Макс руководствовался простой философией: если ты им нравишься, можешь смело их натянуть, а если уж нет, то никакие деньги не помогут. В общем-то тут есть с чем согласиться. Но какими же шлюхами оказывались все его добычи! Некоторые ему нравились из-за больших сисек, некоторые из-за славной попки, а некоторые потому, что они не только знали, как трахаться, но и любили это дело. Это были девушки номер один для него. Он никогда не говорил о женской красоте, всегда только о разных частях тела – мог, например, рассыпаться в комплиментах по поводу волос на лобке у какой-нибудь девчонки. Однажды он бредил какой-то пятнадцатилетней, которая любила совокупляться стоя, а после первого раза кончала безостановочно. Макс боялся давать ей в рот – как бы она не откусила агрегат в экстазе…

В нашем клубе был еще один самец не хуже Макса, но ему я посвящу отдельную главу. В любом случае я не встречал больше мужиков, настолько помешанных на сексе, как эти двое. Ни один из них никогда не был влюблен – их интересовало лишь то, что под юбкой.

В любом случае тогда все это делалось так же просто и быстро, как сейчас. Ни мужчины, ни женщины почти не изменились. А вот чувства-да, сейчас любовь действительно умирает. Она живет только в песнях, но не в сердцах. Быть от кого-то без ума – теперь это не модно. Просто-таки редкость. Теперь мужчинам не приходится спрашивать разрешения. Если девушка хочет и любит трахаться и все, что надо, при ней, остаться старой девой ей не грозит. Даже брак уже не имеет значения, а в мое время, если ты приводил в отель проститутку, нужно было выглядеть прилично и записаться как мистер и миссис такие-то.

Теперь же хорошая шлюха – девушка по вызову, скажем так, – может заработать пару сотен в день, не натирая спины. В мое время чужую задницу можно было снять за пятьдесят центов, а теперь эти шустрячки разъезжают в машинах, покупают себе милые квартирки, ничем не болеют и не опускаются до перепихона на улице. Нечего стесняться, если ты хочешь повести ее поужинать или сыграть с ней в гольф. Некоторые из них так спортивны и начитанны, что их сложно заставить подумать непосредственно о деле. Они с большим удовольствием рассуждают о Хемингуэе и Толстом и выдают факты биографии Мухаммеда Али и Джо Фрейзера. Это уже не просто шлюхи, это яркие образованные молодые женщины, которые зарабатывают себе на жизнь приличным сексом, но только с теми, кто им нравится, кого они считают джентльменами.

Сейчас на девственницу восемнадцати лет смотрят как на неполноценную. Большинство наших деток начинают совокупляться по углам в двенадцать или четырнадцать. К двадцати одному многие девушки успевают сменить около сотни партнеров. Не думаю, что они от этого счастливее, чем их сестры по разуму пятьдесят лет назад. Сейчас даже не обязательно обладать красивой грудью и попой, достаточно просто быть готовой в любое время. Ну и уметь считать до ста. Складывать уже не надо, не говоря о высшей математике. Незачем читать Шекспира, Гомера и Данте. Вспомните о кинозвездах, вышедших из низов. Кого это волнует? Она возбуждает тебя? Только это и важно. Кто сейчас поверит, что одной женщине достаточно было петь одну и ту же песню каждую ночь, чтобы вся страна валялась у ее ног? Ей не приходилось оголять пупок, вертеть задницей или трясти буферами, словно выставляя их на продажу, достаточно было просто петь в своей неповторимой манере одну песню – «Красная голова». Ее звали Ирен Франклин.

Не то чтобы она обладала очень уж сильным голосом или блистала интеллектом, просто она нашла то, что нужно, – легко запоминающийся мотив, и благодаря этому могла иметь все, что пожелает. Так происходило довольно часто. Почему сейчас никто не помнит Джека Норуорфа и Нору Бэйес? От них не требовали ни гениальной игры, ни заумных высказываний. Страна не обсуждала подробности их личной жизни. Они не тянули ни на Гарбо, ни на Дузе, зато они пришлись американцам по душе. Сейчас такое происходит все реже и реже, сейчас выгоднее играть в футбол, чем в кино. Одним словом, я хочу сказать, что тогда ко всему относились по-другому – с большей страстью, теплотой, снисходительностью. Реклама еще только начинала развиваться, пиар пока не придумали, а шампанское было популярнее кокаина.

Годы моей юности прошли под знаком чтения. Все, кто меня знал, стремились утолить мою жажду, так что теперь я просто завален книгами на разных языках. Многие я выбрасываю на помойку, ибо не питаю ни малейшего уважения к печатным изданиям как таковым. Какое-то время я был практически заживо погребен под грудой книг, которые мне требовалось прочесть, и чем больше я читал, тем сильнее проникался мыслью, что великих книг немного. И я хотел быть из тех, чьи книги останутся в памяти человечества. Вот снова – огромная разница между Максом и мной. Он относился к книгам с почтением, но вряд ли был способен отличить великого писателя от посредственности. Его всегда сбивало с толку количество авторов, которыми я восхищался. (Хотя я читал отнюдь не все книги, о которых так красноречиво распространялся.) От некоторых писателей я словно хмелел, еще даже не открыв книги; они становились моими богами еще до того, как я прочитывал первую строчку. Я чуял хорошую книгу или хорошего автора, как кобель чует сучку. Мне ничего не стоило объяснить разницу между гением и простым бумагомарателем. Все, что мы читали в школе, я презирал. Макс же, наоборот, считал, что вот это и есть «настоящая литература».

Большинство людей рождаются слепоглухонемыми и почему-то воображают, будто знакомство с так называемой культурой восполнит их врожденные недостатки. Они запоминают имена писателей, актеров, композиторов, принимая это за настоящее знание. Лекции им нравятся больше всего – самый легкий путь впитать культуру. Я всегда относился к культуре с подозрением, а из Макса она прямо-таки сочилась в чистом виде. Однажды он выдал потрясающую фразу: «Солнце встает и садится прямо в жопу моей матери». Видимо, культура сделала то же самое и с его собственной задницей. Поразительно, насколько важной частью тела была для него задница. Слышать, как он бредит той или иной славной попкой, лично для меня приравнивалось к тому, как если бы Вергилий самолично читал вслух «Энеиду».

Подобно своему отцу, похожему на французского крестьянина, Макс был большим и тяжелым, без тени какого бы то ни было изящества. С первого взгляда казалось, что его толстые пальцы не годятся для пианино, но нет же – они умели «пощекотать клавиши», как мы выражались. (А еще они знали, как добраться до шейки матки, не теряя попусту время.) «Рэгги кленового листа» Макс исполнял с мастерством пьяного ниггера.

Я уже говорил, что именно с помощью Макса я следил за жизнью Коры. Его жена дружила с кем-то, кто близко общался с предметом моего обожания. Так я, к своему огорчению, узнал, что Кора собирается стать школьной учительницей. Из того же источника я получил сведения, будто она похудела, очень бледна и серьезна, что тоже относилось к числу плохих новостей. Короче говоря, я во всем полагался на Макса и лишь изредка позволял себе поинтересоваться, не спрашивает ли Кора обо мне. Разумеется, не спрашивала.

Однако из другого источника я узнал, что она все же изредка интересовалась, как у меня дела. По случайному совпадению, ее двоюродный брат, человек состоятельный, был одним из клиентов моего отца. Он знал о моих чувствах к Коре и сам рассказывал мне кое-что, приходя в ателье к отцу. Обычно он поддразнивал меня за мою пассивность и предупреждал, что, если я не приму меры, она влюбится в кого-нибудь другого. (Странно, но это меня мало заботило. Я почему-то считал, что Кора будет вечно ждать меня.) И все же мы никогда не созванивались и обменивались едва ли тре-мя-четырьмя письмами в год. Ее письма не содержали ничего необыкновенного, но один ее почерк возбуждал меня больше, чем любые слова. Мы просто не были созданы друг для друга в этой жизни. Может быть, в другой, прошлой или будущей, но не в этой… Представить ее себе в постели с другим мужчиной – например, с мужем, – я не мог. Мне почему-то казалось, что она не из тех, кто за штамп в паспорте позволяет иметь себя каждую ночь. И все же…

Рано или поздно это должно было случиться. Воздушные замки моих иллюзий пали за один вечер, надежды умерли, все чувства смешались. Это вышло случайно – на ферме в Нью-Джерси. Мы лежали ночью, свернувшись калачиками под одеялами, и рассказывали друг другу всякие истории, и вдруг совершенно неожиданно я спросил у Макса, что слышно о Коре, – я не получал о ней известий вот уже год.

– Думаю, с ней все нормально, – сказал Макс.

– Думаешь? – переспросил я. – А точнее? Твоя жена больше не видится с их общей подругой?

– Да нет, Миртл до сих пор с ней встречается, но с тех пор, как Кора вышла замуж…

Я резко сел в кровати.

– Замуж? – взревел я. – Когда? Ты ничего такого не говорил!

– Я говорил, да ты, наверное, пропустил мимо ушей.

– Когда?

– Около года назад. Ты тогда ушел из дома к этой вдове…

Я покачал головой, все еще не веря. Кора замужем… Невероятно!

– Кто ее муж? – спросил я.

– Нормальный парень, – отозвался Макс. – Химик или физик, кажется.

– И сколько они до этого встречались?

– Ну, год, наверное… Понимаешь, когда Кора узнала о твоей вдове, это все и решило.

– А как она узнала?

– Меня спросила. Слухи ползли. И помнишь, она наткнулась на вас на пляже. Для нее это был нехилый удар. Ну а когда она узнала, что вы живете вместе… нетрудно догадаться, что было дальше.

Я его почти не слушал. Я был страшно зол на него за то, что он не сказал мне раньше, и еще больше за то, что он так спокойно говорил об этом теперь.

– Да ты знаешь, что с тобой стоило бы сделать? – завопил я. – Да отодрать тебя до смерти!

Теперь уже он резко сел в постели. Мори призывал нас говорить тише, чтоб не разбудить стариков.

– Слушай, приятель, – начал Макс. – С тех пор как ты связался с этой вдовой, ты стал словно чумной. Нервный, раздражительный, сам на себя не похож. Мы тебя все предупреждали – брось ты ее, но ты не послушал. Ты что, не видишь…

Он умолк.

– Не вижу чего?

– Как это нелепо – ты под ручку с этой старухой, которая тебе в матери годится?

– Нет, не вижу, – сказал я. – Она вовсе не старуха, ей всего тридцать семь или восемь.

– Все дело в разнице в возрасте. Это противоестественно.

– Но я…

Я осекся. Я чуть было не сказал: «Я люблю ее». Я действительно по-своему любил ее, хотя и убеждал себя, что сошелся с ней из жалости. Но неужели мужчина станет раз за разом трахать женщину – в постели, на стуле, под столом – только из жалости? И все равно я каждый день думал, как бы мне от нее отделаться. Вдова знала, что я люблю Кору, хотя мы редко это обсуждали. Теперь же вдруг обнаружилось, что дом Коры и ее мужа находится совсем недалеко от нашего, да что там, фактически напротив. Обе семьи жили на верхних этажах, и в подзорную трубу я мог видеть из моего окна ее окно, вернее, окно ее спальни – комнаты, о существовании которой я предпочел бы не знать. И так продолжалось год за годом, а я все равно никак не мог з это поверить. И я ненавидел, презирал Макса за то, что он мне сказал. Лучше бы он соврал. Я так и не простил его и никогда не прощу.

Алек Консидайн

Не знаю, откуда приехали его родители – из графства Гэлуэй или графства Корк, но они были такими же ирландцами, как поросенок Пэдди*. Старый Консидайн работал на стройке (подносил кирпичи) и хоть чем-то напоминал ирландца. Мать же смахивала на уроженку Новой Шотландии**. Папаша Консидайн отличался вспыльчивым нравом; когда на него накатывало, он мог аж приплясывать от злости. Если я считал свою семейную жизнь несладкой, то уж об Алеке и говорить нечего. Отец, жуткий невежда (не слышал даже о Роберте Вернее), постоянно унижал сына. Плюс ко всему, как и все узколобые католики, он руководствовался по жизни исключительно своими предрассудками, которые им вбивают в церквях с малолетства.

* Пэдди – шутливое прозвище ирландцев. – Примеч. пер.

** Новая Шотландия – полуостров на юго-востоке Канады. – Примеч. пер.

Сколько себя помню, мы жили по соседству, но учились в разных местах. Алека отправили в бизнес-школу, где преподавали стенографию и секретарские навыки. Потом он поступил в колледж, чтобы выучиться на судебного стенографиста. Я познакомился с ним через Макса Уинтропа, который тоже жил в нашем районе. Тот факт, что родители Алека приехали из Ирландии, значил для нас приблизительно то же, как если бы они прибыли с другой планеты. Отсюда в семье Консидайнов возникло постоянное непонимание между старшим поколением, воспитанным в Европе, и младшим поколением, выросшим в Америке. Как и другой мой приятель – Джимми Паста, – Алек был одержим своими амбициями, хотя еще не определился окончательно, кем хочет стать. Для начала он решил получить достойное образование.

Как только дело доходило до занятий интеллектуальных, у нас с Алеком устанавливалось полное взаимопонимание. В отличие от Макса Уинтропа, человека с банальным мышлением и таким же поведением, Алек Консидайн был бунтарем и радикалом с самого рождения. Мы с ним вечно спорили до хрипоты, обсуждая в основном книги и мировые события, и нередко прерывали дискуссию только в четыре или пять утра.

Если нам случалось увидеть хороший спектакль – по Шоу, Голсуорси или О’Нилу, – мы могли обсасывать его неделями. Разумеется, мы оба читали великих европейских драматургов вроде Ибсена, Эрнста Толлера, Стриндберга, немецких экспрессионистов. Мы глотали книги одну задругой и свысока поглядывали на остальных невежественных членов нашего клуба.

Как и Макс Уинтроп, Алек был просто помешан на сексе. Не важно, как она выглядит и насколько тебе нравится, важно другое – можно ли ее натянуть? Только это имеет значение. Как следствие Алек частенько подхватывал триппер, но его это не отягощало, он лечился от него, как от простуды. .

Больше всего он любил подцепить хорошую шлюху, отодрать ее где-нибудь по соседству и уйти, не заплатив.

Разумеется, он обожал ходить на танцы. Но не туда, где люди учатся танцевать, а в настоящие притоны, куда мужчины и женщины приходят, чтобы найти себе партнера на ночь. Алек пил по-черному, но это в нем, видимо, играли ирландские гены. Забавно, но я очень сошелся с его предками. Они считали меня настоящим джентльменом – им нравилось, как вежливо я к ним обращаюсь и вообще мои манеры. Почему их Алек не мог вести себя так же? В их глазах он был просто бездельником, который никогда ничего не добьется. (Надо сказать, что мои родители думали ровно то же самое обо мне.)

И все-таки Алек обвел всех вокруг пальца. Он успешно окончил школу, а потом и колледж со степенью магистра и задался вопросом – что теперь? Как будем зарабатывать на жизнь? К сожалению, проделанный путь ничуть не улучшил Алека – такие люди неисправимы. Выбор в пользу карьеры архитектора он сделал совершенно случайно: кто-то одолжил ему книжку о знаменитом Салливане из Чикаго, предшественнике Франка Ллойда Райта. Это решило судьбу моего друга: впоследствии он оставит Нью-Йорку несколько зданий, по которым город сможет надолго запомнить имя своего славного сына. Но, как ни странно, и это у него вышло случайно.

Впрочем, я забегаю вперед.

Алека всегда бесило, что я вечно на мели. Куда бы мы ни ходили вместе, платил, ворча и ругаясь сквозь зубы, вечно он. Мне приходилось постоянно выслушивать лекции о том, как вредно не иметь амбиций. До чего я однажды дойду? Он знал, конечно, что я пишу или по крайней мере пытаюсь, но это не производило на него ни малейшего впечатления.

Моя первая жена его просто ненавидела. Она знала, что за тип этот Алек, и всегда старалась удержать меня от общения с ним. Алек же, будучи свидетелем моих метаний между Корой и вдовой, прекрасно понимал, что с женой я долго не протяну.

– Вот уж не думал, что ты на ней женишься, – сказал он мне однажды. – Я ведь просто посоветовал ее тебе как хорошую подстилку.

Это может показаться невероятным, но мы собачились с ней каждый день – не могли пройти мимо малейшего пустяка, не поругавшись. Жена обучалась сначала в католической школе, а затем в консерватории в Канаде и, естественно, в результате превратилась в ходячий склад всех человеческих заблуждений. Зато некоторые ее подружки-католички, несмотря на строгость моральных принципов и всякие глупые предрассудки, были весьма сексуальными особами. Знавал я одну, которая, теребя пальчиками свой огородик во время акта, кричала:

– О Матерь Божья, о Святая Дева, прости мне мои грехи!

После чего она хватала меня за член, сжимала его, целовала, вставляла обратно и шептала:

– Еще, Генри, это так круто! Возьми меня, трахни! И да простит и защитит меня Пресвятая Дева Мария!

Алек любил монашек – они умели постоять за себя, отличались свободой нравов и покладистостью. Не одну монашку ему довелось прижимать к какому-нибудь деревцу в парке. Как и остальные наши закадычные друзья, Алек не видел смысла в том, чтобы зря тратить деньги на женщин, но в отличие от многих он говорил своим любовницам, что любит их. Ближе к оргазму он мог сказать все что угодно, даже пообещать жениться.

Наши дискуссии и споры – это было что-то. Как и всякий ирландец, в споре Алек просто неистовствовал, хотя не без определенной логики, подкрепляя заявления разумными аргументами. Еще ему нравилось давать советы, которым он сам никогда не следовал. Наиболее плодотворные дискуссии у нас случались в его комнате. В отличие от моей спальни в коридоре, больше похожей на тюремную камеру, у Алека была просторная комната с умывальником, диваном, парой удобных старых стульев и огромной кроватью. Вставал он с нее чертовски довольный жизнью. Пару раз я заставал его в постели с девушкой. Он как ни в чем не бывало представлял мне ее, делая вид, что они давно знакомы.

– Это та крошка, о которой я тебе говорил, Ген, – мурлыкал он, отбрасывая в сторону одеяло и демонстрируя ее прелести. – Ничего, а?

В наших отношениях с Алеком царила необычайная близость. Мы больше походили на двух русских из романов Достоевского, чем на уроженцев Бруклина.

Например, когда у него был триппер, он вылезал из кровати, просил меня подойти к раковине, доставал свой член – ужасное зрелище! – и совершенно серьезно спрашивал меня: как я думаю, не стоит ли показаться врачу? Держа член в руке, словно кровяную сосиску, он начинал длинную историю о новой девчонке, с которой он познакомился, и о ее отношениях с приходским пастором. (Католическую церковь он просто ненавидел.)

– Ты только послушай, Генри, она, значит, вдет на исповедь, чтобы исповедаться в том, что первый раз в жизни была с мужиком…

Вот так начинался диалог. Алек изображал сладкоречивого лицемера и ханжу – отца О’Рейли. Пастор:

– Ты говоришь, он коснулся тебя. И где же, дитя мое? Девочка слишком смущена, чтобы сразу ответить. Пастор приходит ей на помощь:

– Он прикоснулся к твоей груди, дочь моя?

– О да, отец.

– Скажи мне, куда еще он клал руку?

– Между ног.

– И долго он ее там держал? Я хочу сказать – десять минут, двадцать пять минут… или час?

– Думаю, ближе к часу, отец.

– А что же ты делала все это время?

– Я очень возбудилась, отец. Боюсь, я совсем потеряла голову.

– Что ты имеешь в виду, девочка?

(Надо заметить, что девочке уже восемнадцать и она больше похожа на хорошую скаковую кобылу.)

– Я имею в виду, отец, что он расстегнул штаны, достал своего дружка и засунул его туда, где была рука.

– Прямо в тебя?

– Да, отец.

– Тебе понравилось? Или было стыдно?

– Мне очень понравилось, отец. Боюсь, как бы не разрешить ему это еще раз… ну, если это не очень большой грех…

– Поговорим об этом позже, – говорит отец О’Рейли. – А сейчас зайди ко мне в кабинет на пару минут.

– Остальное ты, Генри, можешь себе представить. Он запирается с ней в кабинете, просит задрать платье, чтобы потрогать ее киску, а затем, не успевает она и глазом моргнуть, вытаскивает свой боброчёс и пиздит ее во имя Христа. Обычное дело! Впрочем, это не идет ни в какое сравнение с тем, что творилось пару сотен лет назад. Римскими Папами становились воры и убийцы, которые совершали инцест направо и налево. – Алек подходит к книжному шкафу и достает книгу жизнеописания первосвященников. – На, почитай, когда тебе нечем будет заняться. – А потом со странной улыбкой добавляет: – Слушай, что ты делаешь один целыми днями, а? Только не говори, что тухнешь в библиотеке над книжками. Я думаю, ты все еще ищешь работу. Кстати, а сколько у тебя сейчас с собой? Не вернешь доллар, что я тебе одолжил на прошлой неделе?

Я корчу кислую мину и пытаюсь обратить все в шутку. Я выворачиваю карманы, чтобы показать, что не вру.

– Не понимаю, – говорит он. – Вечно на мели. Скажи-ка, брат, как ты живешь? Ты что, просишь милостыню у каждого встречного? А гордости у тебя, надо думать, нет? Об амбициях вообще молчу – я уже понял, что это не вяжется с твоей философией.

Это он так иронизирует, потому что я вечно рассказываю о философах, которых читаю.

– Полагаю, – продолжает он, – твоему князю Кропоткину деньги были не нужны. А этому немецкому философу, который загремел в психушку?

– Ты о Ницше?

– Да, об этом придурке. Он, наверное, вообразил себя новым Иисусом.