Темная лошадь

«Это все сказки, распространяемые мужчинами, которые боятся амбиций своих жен».

Девушка засмеялась, и словно тяжелый груз упал с ее плеч. Она отбросила посох и, забравшись на огромный камень, залезла на спину Нэры. Габрия удивилась, какое горячее тело было у лошади; оно вздрагивало, испуская тепло, как затухающий огонь. Девушка вытянула руку, чтобы потрогать черную, выгнутую шею Нэры, восхищаясь силой, таившейся под гладкой шкурой. Казалось, что заряд молнии, оставивший след на лопатке лошади, был спрятан в глубине тела.

Нэра двинулась из оврага и, пробираясь среди острых камней, легко преодолевала милю за милей.

Габрия уцепилась за гриву, но не потому, что боялась упасть, а просто чтобы чем-то занять руки. Ей не нужно было удерживать равновесие или направлять лошадь. Кобыла двигалась удивительно плавно и грациозно, и девушке казалось, что она слилась в единое целое с Нэрой, словно припаянная теплом ее тела. Габрия откинулась назад, позволяя ветру играть ее волосами, а солнцу нежно ласкать лицо. Она отдыхала, наслаждаясь этой великолепной поездкой.

Они мчались по земле, будто тени облаков, гонимых ветром, до тех пор, пока овраг в Хорнгарде не стал всего лишь воспоминанием, а южные вершины Дархорна не поднялись, как часовые, на их пути.

Они разбили лагерь в маленькой долине горячих ключей и минеральных источников. Габрии это место казалось сверхъестественным, наполненное вырывающимся паром, странными запахами и необычного цвета водоемами, в которых постоянно что-то булькало. Но Нэра нисколько не удивлялась окружающему ландшафту и вскоре отыскала углубление, наполненное горячей водой. Там они и искупались, а вместе с грязью уходила боль недавно пережитого, и постепенно Габрия забыла свою неприязнь к этой долине, нежась в теплой воде источника.

Они остались здесь на несколько дней, чтобы их измученные тела могли немного поправиться. Габрия ухаживала за Нэрой, смазывая глубокую рану на ее шее целебной мазью, а та кормила ее своим полезным и питательным молоком, предназначенным для жеребенка. Габрия слышала истории, как влияет молоко хуннули на людей, но ее желудок настойчиво требовал пищи, и она пила молоко с благодарностью, приписывая свое скорое выздоровление чудодейственным водам источника.

Прошло два дня, и Нэра почувствовала приближение весенней грозы. Неохотно собрав свои пожитки, Габрия забралась на спину лошади для последнего перехода. Хуннули и ее всадница ехали по холмам, окружавшим долины Дархорна. Местность постепенно менялась, воздух становился теплее и суше, деревья забирались все выше по склону, уступая место кустарнику и сочной траве. Сглаженные ветром и водой, горы потеряли свои резкие очертания и казались Габрии мягким морщинистым ковром. Вершины Химачала остались далеко позади, а на востоке, до самого горизонта, простиралась безбрежная степь.

Раньше, чем предполагала Габрия, горы начали поворачивать на запад. Она едва могла поверить в то, что они так быстро добрались сюда. Обычно дорога из Хулинина в Корин Трелд занимала семеро суток верхом, а Нэра преодолела это расстояние за три.

Вечером третьего дня они достигли Маракора, одиноко стоящей вершины горы Часовой Ветров, которая охраняла северный вход в долину реки Голдрин.

За Маракором горы, образуя огромную арку, поворачивали на запад, а затем вновь на юг, теряясь в пустынных пространствах степи. Внизу, в серпообразной долине, по которой протекала река Голдрин, клан Хулинин устраивал свой зимний лагерь. Все поколения этого рода бродили по степям, пасли там свои стада на сочных пастбищах, но каждую зиму возвращались под прикрытие гор. Под защитой Маракора и Криндира, второй вершины, расположенной к югу, они жили, совершали обряды, праздновали рождение жеребят, как делали это их отцы много веков назад.

Здесь — на вершине, находящейся чуть ниже Маракора, — Нэра и Габрия остановились. Отсюда они могли видеть черные шатры, раскинувшиеся внизу, как крылья огромной бабочки. Габрия была поражена размерами становища, она никогда раньше не видела весь клан, собравшийся в одном месте, и, несмотря на рассказы ее матери, не была готова к гигантским размерам селения. Ее клан едва насчитывал сто человек. Но этот! Здесь должно быть несколько сотен людей.

Девушка отвела взгляд от лагеря, повернувшись к пастбищу. Количество лошадей и домашнего скота было показателем благосостояния, и девушка определила, глядя на размеры стада, разгуливающего вдоль реки, что Клан Хулинин действительно очень богат.

Устроившись на ночлег, Габрия попыталась вспомнить все, что знала о Сэврике, вожде племени Хулинин. Хотя он управлял кланом ее матери, видела она его всего несколько раз на общих праздниках. Но тогда ей было не до деталей. В памяти всплывал лишь смутный образ темноволосого, бородатого человека, у которого на плече постоянно сидел сокол.

Габрия знала, что ее отец любил и уважат Сэврика, в детстве они были друзьями, но она не имела представления, как далеко зашла их дружба и повлияет ли это обстоятельство на решение Сэврика принять ее в свой клан.

Ей хотелось узнать побольше об этом человеке, прежде чем она отважится вступить в его окружение. Как он отнесется к тому, что единственный уцелевший человек из клана Корин придет со своими проблемами и страхами, прося его о помощи. Если ее переодевание пройдет успешно, примет ли он ее в свой клан? У него было достаточно пищи, чтобы прокормить многих, даже таких слабых и бесполезных, как она, но, по всей вероятности, в воинах он не нуждался. Кроме того, Сэврик не захочет рисковать, принимая изгнанника из другого клана.

Итак, думала Габрия, тот факт, что ее мать была из рода Хулинин, вкупе с дружбой отца должен оказать влияние на решение вождя. И конечно, с ней была хуннули. Так мало людей умели обращаться с этими замечательными животными, и Сэврик дважды подумает, перед тем, как отвергнуть Габрию, отказавшись от той славы, что принесет его народу Нэра.

С другой стороны, если он узнает, что она переодетая девушка, вопрос о ее принятии отпадет сам собой. Закон клана строго запрещал женщине становиться воином. Вождь племени должен будет немедленно убить Габрию за то, что она оделась юношей и попыталась проникнуть в его окружение.

Она могла только надеяться, что обман не раскроется, иначе у нее не оставалось ни одного шанса быть принятой и, следовательно, отомстить лорду Медбу. Она будет верить в свою счастливую звезду и рассчитывать на защиту своей покровительницы, богини Амары. А пока она решила ни о чем больше не думать. Закутавшись в плащ, Габрия попыталась заснуть, но прошло много времени, прежде чем сон сморил ее.

Она проснулась на рассвете, разбуженная доносившимися звуками рожка. Восточные звезды гасли в бледном свете, игравшем на вершине гор. Рожок зазвучал вновь, разносясь над долиной с призывным обращением к солнцу. Габрия вскочила на ноги и бросилась на вершину холма.

Далеко внизу, перед входом в лагерь, часовой верхом на лошади третий раз поднес к губам рожок. Темнота отступала, давая дорогу дню. Золотые лучи солнца пронзили темный горизонт, разукрасили землю яркими красками, затмив свет исчезающих звезд.

«Они хорошо делают, что приветствуют Солнце».

Габрия взглянула на стоящую рядом Нэру.

— Однажды я ходила встречать рассвет с Габрэном, моим братом-близнецом, — медленно произнесла она. — Отец не знал об этом, иначе бы он отругал меня за то, что я поехала со всадниками. Но я просила и умоляла, и наконец, Габрэн разрешил пойти с ним. Мы стояли на вершине холма, высоко над лагерем, и он трубил в свой рожок, радостный и веселый. Мне он казался воплощением нашего героя, Валориана, вождя клана, созывающего людей на войну.

«Я знала Валориана, это он научил хуннули разговаривать».

Габрия рассеянно кивнула, задумавшись о чем-то своем. Всадник вернулся к стадам, и весь лагерь ожил. Девушка наблюдала за ним, как вдруг ее лицо стало жестоким, она стиснула зубы, и слеза скатилась по щеке.

Нэра мягко дотронулась до плеча Габрии, прервав ее воспоминания. Девушка вздохнула, а потом рассмеялась. Вытерев слезы, она коснулась заживающей раны на шее лошади.

— Время начинать эту игру, Нэра. Ты доставила меня сюда, но дальше я пойду одна.

Нэра, фыркнув, искоса взглянула на Габрию сквозь густую челку:

«Игра давно уже началась, я хочу посмотреть, как она будет продолжаться».

Девушка улыбнулась и на мгновение благодарно прильнула к сильному телу лошади.

Они вернулись в лагерь, и Габрия быстро завершила последние приготовления к своему переодеванию. Она специально не выстирала одежду, которая казалась достаточно грязной, запачканной потом и кровью. Сморщив нос, Габрия понюхала свою накидку — за три дня она так и не привыкла к отвратительному запаху. Девушка потерла грязью лицо, руки и волосы. Если все пройдет удачно, за слоем пыли никто не разглядит, что она вовсе не юноша. Позже ей придется еще что-нибудь придумать, чтобы маскировать лицо. Она не собиралась всю жизнь ходить грязной.

Габрия прикрепила короткий меч к кожаному поясу, а кинжал отца с серебряной рукояткой, инкрустированной рубинами, запрятала в ботинок. Собрав мешок, она перекинула плащ через плечо и глубоко вздохнула.

Нэра взобралась на вершину горы и призывно заржала. Ее зов разнесся далеко над пастбищами Хулинина и эхом отразился от высоких скал. Все лошади внизу задрали головы, и на крик Нэры раздалось приветственное ржание жеребцов.

Игра началась.

Глава 3

Незнакомец прискакал в лагерь утром, лишь только рожки подали сигнал к возвращению ночной стражи. Остановившие его часовые были настороже и держались на почтительном расстоянии от хуннули, рядом с которой бывшие под ними харачанские жеребцы казались совсем небольшими. Замерев, люди с испугом смотрели вслед не обращавшему на них внимания незнакомцу. Новость быстро облетела шатры. Мужчины и женщины устремились ему вслед, шепотом обмениваясь тревожными догадками.

Незнакомец выглядел юношей четырнадцати или пятнадцати лет с гибкой фигурой и лицом, покрытым маской грязи. Его золотистые волосы, обрезанные короче, чем у юношей его возраста, были такими же грязными, как и лицо. Он сидел на хуннули свободно, его тело было расслабленным, но лицо напряжено. Он пристально и неподвижно смотрел вперед, не обращая внимания на толпу позади себя. Его плечи, как символ огня и смерти, покрывал красный плащ.

Плащ не являлся чем-то необычным, его имел каждый мужчина степного клана. Но только один маленький клан, Корин, носил кроваво-красные плащи. По сообщениям недавних вестников этот клан был полностью вырезан всего двенадцать дней назад. Что-то в этом событии наводило на мысли о колдовстве.

Кто был этот юноша, который носил плащ уничтоженного клана и ехал на хуннули?! Даже в сказках, рассказываемых бродячими певцами, не говорилось о том, чтобы юноша смог приручить дикого хуннули, особенно такого великолепного, как эта кобыла. Она блестела, словно покрытое черным лаком серебро, и ступала пружинисто с настороженной гордостью боевой лошади. На ней не было нарядной сбруи, да она бы и не допустила этого. Окружавшие их люди ничего не могли поделать и были поражены тем, что юноша, еще даже не воин, сумел завоевать дружбу такой, как она. Уже одно это стоило того, чтобы об этом говорили.

К тому времени, как три всадника достигли круглой площадки для общих собраний перед холлом верода, большинство членов клана уже ожидали их здесь. Юноша и его сопровождение спешились. Не было произнесено ни слова, и тишина была гнетущей. Из арочного входа в холл показались пятеро воинов с обнаженными мечами и в золотых плащах с разрезами на спине и жестами указали юноше на вход. Они забрали его меч и мешок и кратко приказали предстать перед вождем. Сопровождавшие юношу стражи следовали за ним.

Хуннули перебирала копытами на одном месте и угрожающе всхрапывала на окружающих ее людей. Они быстро ее поняли и оставили в полном одиночестве. Люди собрались в шумно переговаривающиеся группы и терпеливо ожидали результатов встречи.

В отличие от зимних лагерей многих других кланов, Хулинин Трелд был основан несколько столетий назад. Поколения Хулинина возвращались к естественной защите долины, пока она постепенно не превратилась для клана в символ дома. Для полукочевого народа долина была олицетворением устойчивости и постоянства, поселением, в которое они могли возвращаться из года в год. Гордость за свой дом послужила причиной тому, что, согласно древним традициям лагеря, Хулинин выстроил постоянное помещение для советов клана, сооружение, которое уцелело бы до тех пор, пока отзвук удара последнего копыта был слышен в долине.

Пещера для холла была вырыта в склоне высокого холма неподалеку от водопада реки Голдрин. Часовые, стоящие по сторонам массивного арочного входа, могли видеть через площадь все становище, распростершееся, подобно замершему оползню, по дну долины. Над входом колыхались на ветру золотые знамена клана Хулинин.

Главный зал холла простирался вглубь холма. В два ряда по длине зала располагались деревянные колонны, доставленные с гор. На каждой колонне горели вставленные в железные скобы факелы, а с потолочных балок свисали, раскачиваясь, золотые лампы. В большом каменном очаге в центре зала горел огонь. Языки пламени трепетали в тщетных попытках последовать вслед за дымом в вентиляционные отверстия. Столы на козлах, редкость в лагере, были составлены вдоль стены, готовые к пирам и празднествам, за ними стояли несколько бочек с вином и медом. На побеленных стенах висели гобелены ручной работы и захваченное в битвах оружие.

В дальнем конце зала на возвышении из темного камня сидел вождь. Он внимательно следил из-под полуопущенных век своими темными глазами за представшим перед ним незнакомцем. Позади него полукругом стояли его личные охранники, члены хитгарда. Люди с трудом раздвигались, когда юноша проходил среди них. Сэврик мог ощущать их гневное возбуждение. Ничего удивительного, что им было не по себе, они все были встревожены слухами о колдовстве и ужасах резни в Корин Трелд. Прежде кланы не сталкивались ни с чем подобным. Отзвуки этого ужасного деяния никогда не смогут угаснуть, и одни боги ведают, какие еще потрясения сулит им появление этого юноши.

Сэврик скрывал свои опасения относительно юноши, но он видел, что остальные были настроены откровенно подозрительно. Даже сын Сэврика Этлон, стоящий по правую руку вождя, наблюдал за юношей с нескрываемой настороженностью.

В четырех шагах от вождя юноша преклонил колени и поднял в приветствии левую руку:

— Приветствую тебя, лорд Сэврик. Я доставил тебе поклон от моего умершего отца, — произнес он сильным низким голосом.

Сэврик слегка сдвинул брови и наклонился вперед.

— Кто твой отец, юноша? Кто приветствует меня из могилы?

— Датлар, вождь исчезнувшего клана Корин.

— Мы слышали о трагедии, постигшей этот клан. Но кто ты, и как случилось, что ты выжил, если ты действительно сын Датлара?

Габрия почувствовала острую боль. Она ожидала, что вопрос о том, как она осталась в живых, будет задан, но так и не смогла отвечать на него без острого чувства вины. Она опустила голову, чтобы скрыть свое пылавшее от стыда лицо.

— Ты болен? — резко спросил Сэврик.

— Нет, лорд, — ответила Габрия, по-прежнему опустив глаза. — Мои глаза не привыкли к полумраку этого зала. — По крайней мере, это было правдой. После яркого утреннего солнца ей было трудно что-либо рассмотреть в темноте зала. — Моя величайшая вина в том, что я остался в живых. Я — Габрэн, младший сын Датлара. Я заблудился в тумане, когда охотился в горах на орлов.

— Туман? — сардонически прервал ее Этлон.

Ропот изумления и скептицизм наблюдающих за разговором воинов усиливали его недоверие.

Габрия пристально взглянула на Этлона, впервые ясно разглядев его. Он отличался от окружающих его людей, будучи выше ростом, крепко сбитым и светлокожим. Его каштановые волосы были коротко обрезаны, а густые усы смягчали резкие линии рта. В его поведении чувствовались естественная привычка повелевать и несомненная одаренность. Так как он носил пояс вер-тэйна и возглавлял воинов, он мог представлять собой большую угрозу для нее, чем Сэврик. Сэврик был верховным вождем, но как военачальник Этлон возглавлял верод. Если Габрия будет принята, она окажется под его непосредственным началом. При мысли об этом Габрия упала духом, так как он выглядел человеком скорее сильным, чем обаятельным, скорее решительным, чем терпеливым. Он мог стать грозным противником.

Габрию раздражало то, как Этлон смотрел на нее. Его карие глаза подозрительно щурились, обдавая ее ледяным холодом. Рука сжималась на поясе, на волосок от рукояти короткого меча.

— Да, туман! — резко бросила она Этлону, заставляя его снова усомниться в правдивости ее слов. — Вы знаете, в холодные весенние дни у нас не бывает тумана. Но он пришел. Поэтому всадники отправились к стадам, а женщины и дети оставались в шатрах.

«За исключением меня», — с горечью подумала она. Она заблудилась в тумане на пути к дому и никогда не забудет его промозглую сырость.

— Туман был густой и холодный, и когда нас атаковали со всех сторон, сигнала тревоги никто не подал. Они вырезали всех и прочесали лес вокруг, чтобы быть уверенными, что не спасся никто. После этого они собрали в табун лошадей, перебили домашний скот и сожгли шатры. — Габрия повернулась к Сэврику, гневно вскинув голову: — Это было тщательно спланировано, лорд. Это была умышленная резня не с целью грабежа. Я знаю, кто несет за это ответственность. Я хочу отомстить.

— Я вижу. — Сэврик снова сел и стал медленно постукивать пальцами по колену.

Вождь и вправду был так красив, как это помнилось Габрии, среднего роста с темной аккуратно подстриженной бородой и ястребиным взглядом черных сверкающих глаз. Его лицо, опаленное солнцем и резкими ветрами, несло на себе следы многих сражений. На правой руке не хватало мизинца.

Теперь он сидел, изучал Габрию, пытаясь увидеть проявления слабости или какие-либо промашки. Он угадывал в юноше фамильное сходство, но странным образом Габрэн напоминал ему больше свою мать, Самару, чем его друга Датлара. Сэврик был склонен поверить тому, что сказал юноша, каким бы невероятным это ни казалось. Внутреннее чувство подсказывало вождю, что юноша не является предателем, а это чувство никогда его не обманывало. Но прежде чем объявить свое решение о принятии юноши в клан, он решил удовлетворить любопытство воинов.

— На тебе красный плащ твоего клана, Габрэн, и мы принимаем на веру твой рассказ, так как нам мало что известно об этой засаде. Но я не имею очевидных доказательств того, что ты действительно тот, за кого себя выдаешь.

Габрия ответила гневным взглядом. Конечно, следовало ожидать, что они не сразу поверят в ее рассказ. Слухи о войне множились с прошлой осени, и после уничтожения целого клана любой вождь в степи проявлял бы осторожность.

Она сбросила плащ на пол перед собой. Его яркий цвет притягивал к себе все взгляды, как будто зачаровывая.

— Мой отец, Датлар из клана Корин, женился на Самаре из клана Хулинин двадцать пять лет назад. У них было четыре сына и одна дочь. — Она говорила медленно, как будто наизусть повторяя свой рассказ. — Моя мать была прекрасна и так же белокура, как ты темноволос. Она умела играть на лире и флейте, и у нее была золотая брошь в виде лютика. Она умерла десять лет назад. Мой отец был твоим другом. Он много раз рассказывал мне о тебе. В залог вашей дружбы ты дал ему это.

Она вынула из своего башмака кинжал и бросила его на плащ. Он лежал на алой ткани молчаливым вестником, и красные камни на его рукоятке сверкали, как капли крови.

Сэврик встал и наклонился за кинжалом.

— Моя стража становится небрежной, — тихо произнес он. Вождь пристально смотрел на сверкающее лезвие, поворачивая кинжал в руках. — Если ты действительно сын Датлара и он был убит предательски, тогда я тоже должен отомстить за моего кровного брата.

Габрия была ошеломлена. Кровный брат! Она не ожидала этого. Если Сэврик поверил ей и той подтасованной версии о резне, которую она изложила, он мог ограничиться во имя клятвы дружбы с Датларом тем, что позаботится о его семье — о том, что от нее осталось. Но кровная дружба обязывала так же, как кровное родство, и налагала ту же ответственность. Для Сэврика теперь не имело никакого значения то, что Габрия изгнанница. Она должна была только убедить его, что она говорила правду и, что гораздо труднее, что ей действительно известен убийца. И тогда он сделает все возможное, чтобы помочь ей.

— Лорд Сэврик! Именем хуннули, которая доставила меня сюда, и богами, которые уберегли нас, клянусь, что я — дитя Датлара, и я знаю, кто уничтожил мой клан: — Она говорила со всей возможной силой убеждения, пристально глядя в черные глаза Сэврика.

Сэврик снова сел, все еще держа кинжал и так пристально его разглядывая, как будто он до сих пор хранил отпечатки человека, который когда-то носил его.

— Хуннули, как ничто другое, является самым сильным доводом в твою пользу. Она одна может служить твоим ручательством.

Этлон шагнул в сторону отца.

— Хуннули или нет, но в Корин Трелд имело место колдовство. Мы не можем так просто поверить словам этого юноши. — Он наклонился и подхватил плащ. — Всякий мало-мальски изобретательный человек может заполучить алый плащ и сочинить увлекательную историю.

Габрия вырвала плащ из его рук и крепко прижала к груди. Ее глаза пылали яростью.

— Да, туман в Корин Трелд возник посредством волшебства, волшебство направляло руку лорда Медба. Но не я!

Имя лорда Медба прозвучало впервые, и значение этого имени не ускользнуло от наблюдающих за всем происходящим воинов. Они невнятно переговаривались между собой, и казалось, что никто из них не удивлен выдвинутым ею обвинением. Этлон также не был удивлен и даже не пытался скрыть своих подозрений о безбожности лорда Медба.

— Может быть, и нет. Но ты можешь оказаться прислужником Медба, посланным шпионить за нами. Совершенно ясно, что ты не мог уцелеть во время резни или заполучить кобылу хуннули без посторонней помощи, — ответил Этлон с обдуманной издевкой.

— Конечно, нет, — парировала Габрия. — Как ты убедился, это невозможно было сделать.

— Я знаю, что простой юноша не может заслужить расположения хуннули. Я ездил на жеребце хуннули, и приручить его задача не для ребенка.

— Я вижу, почему это было так трудно для тебя, — заметила Габрия с сильным сарказмом, — хуннули хорошо разбираются в характерах.

Несколько стражников засмеялись. Сэврик скрестил руки и с интересом следил за перепалкой. Юноша обладал гордостью и отвагой, необходимыми для мести. Несомненно, он унаследовал эти качества у своего отца.

Этлон пожал плечами:

— Тогда ты легко достиг своего с помощью колдовства или принуждения, зная, что хуннули поможет тебе проникнуть в наш клан. Как мы можем не считать тебя самозванцем?

— Самозванец?! — Габрия почти кричала, заглушая его.

Она испугалась, что высокие звуки ее голоса выдадут ее, и быстро понизила его, надеясь, что никто не заметил женственного звучания ее голоса. Она знала, что Этлон намеренно провоцирует ее, но она уже достаточно терпела его высокомерные обвинения и его самого. Он не знал, как близок он был к истине.

— Ты, никому не известный пожиратель грязи, разгребатель дерьма.

Она продолжала пространно и разнообразно описывать привычки и характер Этлона, используя все ругательства, которые она когда-либо слышала от своих братьев, пока люди вокруг нее не начали задыхаться от сдерживаемого хохота. Даже Сэврик был захвачен врасплох. Лицо Этлона начало наливаться кровью, а рот затвердел как гранитная щель. Наконец, прежде чем лопнуло терпение его сына, Сэврик одним жестом остановил Габрию.

— А теперь, — обратился он к Этлону, — я бы хотел знать, почему ты думаешь, что этот юноша может быть самозванцем.

Фигура стоящего на помосте Этлона олицетворяла суровость. Он чувствовал, что что-то в этом юноше было не так. Но не мог определить что. Как бы невероятно не звучал рассказ юноши, он был вполне правдоподобен. Этлон отлично знал, что хуннули нельзя завоевать принуждением или вероломством. Однако какая-то неясная тревога точила его. Юноша не сказал правды о чем-то.

Он тяжело смотрел на Габрию, будучи не в состоянии объяснить свои подозрения.

— Медб хотел бы иметь доносчика в нашем лагере. Почему бы и не мальчишку с его историей о родстве с Датларом? — он скривил губы. — А может быть, он просто несчастный изгнанник, воспользовавшийся украденным плащом для того, чтобы быть принятым.

— Я — изгнанник! — закричала Габрия. — Медб сделал меня им! Из-за него мой клан больше не существует! — Горькая печаль просочилась в ее сердце, сдерживая возмущение. — Я пришел просить места в Хулинине, искать помощи против лорда Медба, так как он слишком силен для меня одного. Нет никакого колдовства или вероломства в моем появлении у вас. Только кровные узы. Я приручил хуннули только благодаря упорному и тяжелому труду.

Она протянула свои руки ладонями вверх, и мужчины впервые увидели глубокие порезы.

Глаза Этлона потеплели, и гнев его угас при виде страдания на лице Габрии. Он взглянул на отца и коротко кивнул ему.