Императорская Россия

Война, как и все войны, которые Россия вела на юге, оказалась тяжкой. Тут важно заметить, что у русской армии на протяжении ста лет образовался своеобразный «комплекс неполноценности» – она постоянно терпела поражения в войнах с турками. Вспомним Чигиринские, Крымские, Прутский походы, не совсем удачную по результатам войну 1730-х годов. Турки же вообще привыкли думать, что кого-кого, а русских они будут бить всегда. И как не бить этих олухов, которые, окружив себя гигантскими рогатками, построившись в огромный четырехугольник – каре, посредине которого скрипели тысячи фур, медленно двигались по выжженной степи мимо отравленных источников. Во время похода Миниха в Крым в 1730-х годах множество русских солдат умерло от дизентерии, голода. Десятки тысяч трупов лошадей вдоль степных дорог, брошенные орудия и амуниция ясно говорили – с этим противником справятся своими силами даже татары с луками и саблями. И вот, когда началась эта Русско-турецкая война, поначалу успехи России были незначительны.

Д. Левицкий. Портрет П. А. Румянцева-Задунайского.

Однако в 1770 году произошел перелом. На притоке Прута реке Ларге командующий 1-й армией П. А. Румянцев одержал победу над турками и татарами. Вскоре на реке Кагул произошло новое сражение. Румянцев с 27-тысячным войском наголову разбил 150-тысячную армию турок. Турецкие потери были огромны, а превосходство русской армии – подавляющим. Это были две воодушевляющие победы. Благодаря гению Румянцева, его новой тактике ведения боя была прервана столетняя полоса военных неудач России в войнах с Турцией. А потом пришли новые победы.

Действующие лица

Фельдмаршал Петр Румянцев

Имя полководца Румянцева стало известно еще в Семилетнюю войну. В августе 1757 года в сражении с прусской армией в Восточной Пруссии, у деревни Гросс-Егерсдорф он проявил себя с самой лучшей стороны. Румянцев решил исход этого победного сражения, прорвавшись через лес со своими полками и нанеся пруссакам решительный удар. Так в первый раз сверкнуло золотом славы имя Петра Александровича Румянцева. Раньше оно сверкало иначе, и совсем не золотом… Дело в том, что за Румянцевым тянулась дурная молва бездельника и шалопая, как тогда говорили, шалуна. Он отличался «мотовством, леностью и забиячеством», за что его отозвали из Берлина, куда он поехал учиться, а потом выгнали как бездельника из Кадетского шляхетского корпуса после нескольких месяцев учебы. Тем не менее карьера его стремительно развивалась. Императрица Елизавета сделала 19-летнего юношу командиром полка, полковником прямо из подпоручиков. Но и тогда Румянцев не угомонился. Он продолжал потрясать общество своими постыдными проделками. И все ему сходило с рук. Причина безнаказанности, как и служебных успехов Румянцева, крылась в том, что он приходился императрице… братом! Современники были убеждены, что его отцом был Петр Великий, любовницей которого была жена генерала Румянцева Мария.

На поле Гросс-Егерсдорфа 32-летний генерал проявил себя как герой. Так сказать, он свое отгулял и взялся за ум. Отличился он и в 1759 году в сражении при Кунерсдорфе, где командовал русской кавалерией и вел себя как герой. А через два года после долгой осады он принимал ключи мощной прусской крепости Кольберг. Екатерина II после своего воцарения назначила Румянцева главнокомандующим Малороссии, а, в сущности, своеобразным вице-королем Украины. Он поселился в роскошном имении недалеко от Киева и своими вальяжными нравами и повадками мало отличался от соседа – крымского хана. Никакие жалобы на него не помогали. Румянцев обладал редким литературно-бюрократическим дарованием и мог легко отписаться от любых наветов. Впрочем, вряд ли бы мы вспомнили об одном из наместников на Украине, если бы не феерический 1770 год, на века прославивший Румянцева.

«Не рогатки, а огнь и меч – единственная защита ваша». Так писал Румянцев в приказе по армии, выступившей в поход на турок. Румянцеву, в отличие от своих предшественников, удалось переломить судьбу – он сумел победить турок в жару, в июле, в степи, у них дома. что нового внес Румянцев в военное искусство? Во-первых, он отказался от сплошного, огромного каре. Он разбил войска на несколько подвижных небольших каре, командиры которых, зная общий план битвы, действовали самостоятельно. Во-вторых, он произвел селекцию армии: из каждого полка выбрал самых сильных, умных, толковых солдат, сделал их гренадерами, а самые лучшие из лучших стали егерями, которые действовали вообще самостоятельно, в зависимости от ситуации. Их учили ползать, маскироваться, даже прикидываться убитыми. В-третьих, Румянцев не боялся грозной татарской и турецкой конницы и не прятался от нее за рогатками. Опыт Семилетней войны сгодился ему на юге. Он реформировал русскую конницу, снял с нее тяжелые кирасы, которые ни от чего не спасали, а лишь мешали в бою. Сплоченный удар русской конницы сметал рассыпную лаву татар. В-четвертых, он приучил артиллерию быстро передвигаться по полю боя, сосредотачивая огонь по вражеской артиллерии и скоплению неприятеля. Наконец, он учил солдата действовать смело, свободно, непринужденно. Он сумел найти удивительное сочетание огня и движения. Вот и весь секрет! Наступательный темп, атака стали главным оружием Румянцева. И пошли одна за другой победы. После победы при Ларге Румянцев, всегда любивший роскошь, устроил молебен в великолепном шатре только что бежавшего крымского хана. Особенно кровопролитным было сражение при Кагуле с превосходящими силами фанатичного, отважного неприятеля. Причем Румянцев не медлил, не ждал, что будет делать неприятель, а смело атаковал его сам. Победитель был щедро вознагражден императрицей.

В начале 1773 года Екатерина потребовала от Румянцева решительных действий против турок, а точнее – переправы через Дунай, атаки крепости Шумлы в предгорьях Балкан. Румянцев, гордившийся тем, что сбивал врага с ходу, на этот раз замешкался. Он не был уверен в успехе дела. Но все же, после некоторой заминки, 11 июня 1773 года армия Румянцева перешла Дунай. Это был исторический момент. Переход Дуная открывал путь на Балканы. За этот переход Румянцев получил титул «Задунайский». Однако через три дня он вдруг повернул назад. Получилось, что Румянцев как будто сплавал на тот берег исключительно за почетным титулом «Задунайского». Екатерина была этим так огорчена, что даже не ответила на пояснительное письмо Румянцева. А наш герой на том берегу титул-то нашел, но при этом будто потерял мужество. Он сник, скис, писал, что противник очень силен, а его армия очень мала, что его вынудили на переправу, чтобы опорочить, ибо придворные недруги жаждут его крови. Екатерина была крайне недовольна пассивностью Румянцева.

И все же войну удалось закончить блестящим миром 1774 года в Кючук-Кайнарджи. Румянцева щедро наградили, но все равно он был недоволен тем, что получил мало славы. Еще больше он был недоволен тем, что появились люди, которые хотят забрать себе всю власть на юге. Речь шла о восходящей звезде царствования Екатерины – Потемкине, который как раз развил бурную деятельность на Юге, осваивая Новороссию. Румянцев же сидел в Украине. Из своего богатого поместья, как паук, он дергал за паутинки, которыми оплел весь Петербург и двор. Всюду у него были сторонники, соглядатаи, друзья, обязанные ему своим возвышением люди вроде фаворита императрицы Петра Завадовского и Алексея Безбородко. Жена Румянцева, подросшие дети и, долгое время, мать находились в столице, при дворе и обо всех придворных пасах и интригах сообщали главе могущественного клана, нажившего огромный «придворный капитал» и умело им распоряжавшегося.

Когда в 1787 году началась новая Русско-турецкая война, Румянцев новой славы не снискал. Богиня победы уже нашла себе другого любимца – быстрого, смелого Суворова. Румянцев вновь забился в свой украинский угол, где и прожил до самой смерти в 1797 году. Но Россия не забыла своего дерзкого героя, научившего ее побеждать на юге.

Чесма. 1770

Одновременно с сухопутными победами Румянцева при Ларге и Кагуле пришли морские победы, причем вдали от русских берегов. По инициативе А. Г. Орлова была организована «Морейская экспедиция». Цель ее состояла в том, чтобы ударить в тыл Османской империи. Русский флот из Балтики, соединившись с кораблями, пришедшими из Архангельска, совершил тяжелый переход вокруг Европы и в апреле 1770 года вошел в Средиземное море. Уже сам по себе этот переход был подвигом. Экспедиционный корпус остановился у берегов Греции, в порту Наварин. Отсюда 24 июня русский флот под командой А. Г. Орлова (9 линейных кораблей, 3 фрегата) начал боевые действия против турок. Турецкий флот (16 линейных кораблей и 6 фрегатов) под командованием алжирца Д. Хасан-бея не выдержал навязанного ему возле острова Хиос в Эгейском море боя. Потеряв флагманский корабль «Реал-Мустафа», турки отошли в Чесменскую бухту. Было полное безветрие, турки оттащили свои корабли с помощью галер, и преследовать противника русское командование уже не могло. К тому же в бою погиб русский линейный корабль «Евстафий». В ночь на 26 июня русские корабли вошли в бухту и начали обстрел противника. Одновременно брандер – небольшое судно, наполненное горючими веществами, – под командованием лейтенанта Дмитрия Ильина незаметно подкрался к турецкому флагманскому кораблю «Стамбул» и сцепился с ним. Ильин дал приказ поджечь брандер и покинул его со своими людьми.

Орден Святого Георгия

Полное название – орден Святого великомученика и победоносца Георгия. Он был учрежден в 1769 году. По статуту орденом награждали за исключительные подвиги в военное время. Орден имел три степени. Символ ордена повторял часть герба России – всадник, поражающим копьем дракона. Девиз – «За службу и храбрость». Знак ордена – золотой крест с белой эмалью, звезда – ромбовидная, золотая, ее носили на левой стороне груди. Особенно выразительна была лента ордена. Она состояла из трех черных и двух оранжевых полос, носилась через правое плечо. Орден Святого Георгия пользовался необыкновенным авторитетом. Кроме учредительницы ордена, императрицы Екатерины II, кавалером 1-й степени был только Александр II. Все остальные цари выше 4-й степени не поднимались. За всю историю ордена только четыре военачальника получили все 4 его степени. Первым из них был М. И. Кутузов.

Орден Святого Владимира

Орден Святого равноапостольного князя Владимира был учрежден в 1782 году. Девиз ордена – «Польза, честь и слава». Имел четыре степени, одна из почетнейших наград офицерам за боевые подвиги – Владимир 4-й степени с бантом из орденской ленты – красной с широкими черными полосами по краям.

Турецким морякам не удалось потушить пожар на «Стамбуле»; огонь охватил корабль и перебросился на другие турецкие суда, скученно стоявшие у берега. К утру сгорели и взорвались 15 турецких линейных кораблей, 6 фрегатов, погибло свыше 10 тыс. человек. В пожаре, напоминавшем взрыв вулкана, погиб весь турецкий флот. Победа была легкая и ошеломительная. Позже была выбита памятная медаль с изображением гиб нущего турецкого флота и надписью в одно слово – «Былъ». Успехом увенчались и последующие военные действия России на суше, в Причерноморье. Русские войска овладели нижним течением Дуная и в 1771 году заняли Крым, а войска Суворова, разбили турок при Туртукае в 1773 году и при Козлуджи в 1774 году. Эти победы поставили точку в войне – турки пошли на заключение мира.

«Евстафий»

«Святой Евстафий Плакида» – 66-пушечный линейный корабль, был построен в Петербурге в 1763 году. В Средиземноморской экспедиции Балтийского флота им командовал капитан А. И. Круз. На нем же в чесменском сражении держал флаг адмирал Г. А. Спиридов. В ночь на 26 июня 1770 года «Евстафий» возглавил авангард русской эскадры, атаковавшей турецкие корабли в чесменской бухте. Моряки «Евстафия» взяли на абордаж флагман турецкого флота – 80-пушечный корабль «Реал-Мустафа». К несчастью, на турецком судне начался пожар и его мачта обрушилась на «Евстафий». От этого вспыхнул и русский флагман, что привело к взрыву порохового погреба «Евстафия»; при этом погиб почти весь его экипаж – 755 из 818 человек. Затем взорвался «Реал-Мустафа». С тех пор по традиции один из кораблей черноморского флота назывался «Памяти Евстафия».

Десятого июля 1774 года в Болгарии, в деревне Кючук-Кайнарджи, был подписан мир с необыкновенно благоприятными для России условиями. Согласно условиям мира русские корабли не только могли плавать по Черному морю, но и проходить Проливы, выходить в Средиземное море. Кроме того, Россия получала многострадальный Азов, закреплялась на Керченском проливе и устанавливала свой протекторат над Молдавией и Валахией. Крымское же ханство признавалось независимым от Османской империи (читай – то есть зависимым от России). Исполнилась мечта императора Петра Великого – своими границами Россия коснулась черноморских вод, и после Кючук-Кайнарджийского мира оказалась выполненной объявленная еще в 1769 году воля Екатерины – «учреждение российского флага на Черном море». В истории Русско-турецких войн не было столь блестящего для России мира.

Легенды и слухи

Кто она – «княжна Тараканова»?

В начале 1770-х годов посланники России в Европе стали сообщать о появлении некоей особы, которая называла себя «принцессой Владимирской Елизаветой», дочерью покойной императрицы Елизаветы Петровны и ее тайного мужа графа Разумовского. Слух об этом сильно встревожил Екатерину II. Особенно насторожило императрицу то обстоятельство, что «побродяжка» (так она называла самозванку в письмах) свободно и на широкую ногу жила в Европе, а значит, имела деньги. К тому же она была окружена враждебными России польскими эмигрантами, которые смели возражать против раздела Польши. Мало того, она перебралась в Италию, в Ливорно, на рейде которого стояла русская эскадра под командованием графа А. Г. Орлова, и обратилась к нему с официальным посланием. В нем она объявляла себя дочерью императрицы Елизаветы, предлагала перейти на ее сторону, огласить на флоте ее манифест к русскому народу, который она приложила к посланию. Самозванка писала, что успехи ее «брата» Пугачева ободряют ее как наследницу российского престола на этот шаг. Одновременно самозванка написала в Россию письмо Никите Панину, в котором сообщала, что будет стоять за свои права на престол до конца, а также изъявила свою готовность тайно приехать в Петербург, если он поручится за ее безопасность.

Все это было уже крайне серьезно. Затем стало известно, что самозванка вела переговоры с турками, английским послом в Неаполе, побывала в Риме, где демонстративно приняла католичество и открыто заявила о своих претензиях на русский трон. Из дела Емельяна Пугачева, законченного в начале 1775 года, видно, что Екатерина подозревала, что за спиной «анператора Петра III» стоят ее недруги из среды столичной знати. Такие же мысли были у государыни и на этот раз, хотя с самого начала было ясно, что «принцесса» – явная авантюристка, сумевшая воспользоваться ходившими по Европе слухами о каких-то тайных детях Елизаветы Петровны, будто бы скрывавшихся в Швейцарии.

Как известно, императрица Елизавета была бездетна, и при ее дворе жили племянники фаворита Алексея Разумовского, дети его сестры Прасковьи Дараган. Когда дети подросли, Елизавета послала детей учиться в швейцарский пансион, где они были записаны под фамилией Дарагановы. Слухи о таинственных детях из России появлялись в немецких газетах, и вскоре «Дарагановы» превратились в тайных деток Елизаветы и Разумовского – «Таракановых»…

Словом, как бы то ни было, проблему самозванки нужно было срочно решать. И в Петербурге решили «побродяжку» из Италии выкрасть. Такое задание для русских спецслужб было не впервой. Стукнуть чем-нибудь тяжелым по голове, втащить в карету, перегрузить на русский купеческий корабль – минутное дело. Однако случай с «принцессой» был потруднее для подобной операции – ее все время окружали люди, и при попытке ее захватить мог подняться всесветный шум. И тогда был придуман поистине дьявольский план.

Графу Алексею Орлову, по прозвищу «Алехан», императрица поручила соблазнить «побродяжку», заманить ее на русский корабль и отвезти в Россию. Алехан, брат фаворита Екатерины II Григория Орлова, один из убийц императора Петра III, был человек наглый, беспринципный и по-своему талантливый. Роль свою он сыграл отменно: познакомился с ней, увлек ее обещаниями и подарками, сумел понравиться и даже влюбил ее в себя. Не без циничной гордости за свои выдающиеся мужские достоинства, о которых знали все шлюхи Петербурга, он писал на имя государыни:

«Она ко мне казалась быть благосклонною, чего для я и старался пред нею быть очень страстен. Наконец, я ее уверил, что я бы с охотой и женился на ней, и в доказательство хоть сегодня, чему она, обольстясь, более поверила».

22 февраля 1776 года она поехала с Орловым в Ливорно, отобедала на берегу. Потом они отправились венчаться на русский флагманский корабль «Три иерарха», который стоял на рейде. Так она оказалась на территории Российской империи, где и была задержана. Но не без иезуитского коварства. Вначале переодетые в рясы матросы разыграли комедию «венчания», а потом уже капитан арестовал «молодоженов». Тем временем корабль снялся с якоря и вышел в открытое море. После этого якобы арестованный Алехан «тайно» переслал «супруге» записку. Он «с отчаянием» сообщал, что его держат под арестом и что он просит возлюбленную потерпеть, обещая освободить ее из заточения. Вся эта ложь нужна была только для того, чтобы самозванка сохраняла иллюзию надежды, не затосковала и не умерла бы с горя во время долгого плавания к берегам России. Сам же Орлов сел в шлюпку, вернулся на итальянский берег и письменно рапортовал Екатерине: успех обмана полный, самозванка «по сие время все еще верит, что не я ее арестовал»…

Всю дорогу до берегов Англии самозванка вела себя спокойно, полагаясь на обещание Орлова вызволить ее каким-нибудь лихим внезапным налетом. Но потом она поняла, что ее обманули, пыталась выброситься с борта русского корабля в английскую шлюпку, звала на помощь, но ее успокоили… В Петербурге дело было поручено князю А. М. Голицыну. Требовалось узнать подлинное имя «побродяжки», выведать, кто ей покровительствовал и каковы были ее планы. Но Голицын, несмотря на свой ум и опыт, целей этих не достиг. Он, как и все другие, так и не узнал, кем же на самом деле была эта женщина, так убежденно и много говорившая как о своем происхождении от императрицы Елизаветы и Разумовского, так и о своих полуфантастических приключениях в Европе и Азии. На одном из допросов она показала:

«Зовут ее Елизаветой, от роду ей 23 года, откуда и кто ее родители не знает. В Киле, где провела детство у госпожи Пере, была крещена по греко-восточному обряду при ком и кем ей неизвестно. Девяти лет три незнакомца привезли ее в Петербург. Здесь ей сказали, что повезут к родителям в Москву, а вместо этого отвезли на персидскую границу и поместили у образованной старушки, которая говорила, что была сослана по указу Петра III. Она узнала несколько туземных слов, похожих на русские, начала учиться русскому языку. С помощью одного татарина ей и няньке удалось бежать в Багдад. Здесь их принял богатый персиянин Гамет, год спустя друг его, князь Гали, привез ее в Испагань, где она получила блестящее образование. Гали часто говорил ей, что она дочь покойной русской императрицы, о чем ей повторяли и другие».

Проверить эти сведения не представлялось возможным – какая-то «Тысяча и одна ночь»! Голицын писал Екатерине: «История ее жизни наполнена несбытными делами и походит больше на басни, однако же по многократному увещеванию ничего она из всего ею сказанного не отменяет, так же и в том не признается, чтоб она о себе под ложным названием делала разглашение…».

Голицын поначалу не прибегал к жестокости, а более стремился достичь результата лишь угрозами, лестью, различными уловками. Стремясь уличить самозванку, говорившую, что она якобы бежала из России через Персию и что хорошо знает персидский и арабский языки, Голицын заставил ее написать несколько слов на этих языках. Эксперты из Академии наук, посмотрев записку, утверждали, что язык этот им неизвестен, что это просто каракули. И тем не менее она без конца «повторяла вымышленные или вытверженные ею басни, иногда между собою несообразные». Она говорила, что родилась в 1752 году, значит, ей 23 года. Даже в каземате она была привлекательна. В ней была видна порода, чувствовалась грация и красота светской дамы. Голицын писал: «Быстрота ее мыслей и легкость выражений такова, что человеку неосторожному она легко может вскружить голову».

Между тем шли месяцы, а результатов не было никаких! Государыня гневалась, читая признания самозванки, что Пугачев ее «кузен», возмущалась: как эта негодяйка смеет подписываться под протоколами: «Елизавета»! Императрица потребовала ускорить следствие, тем более что стала заметна беременность самозванки, и к тому же у нее проявились симптомы скоротечной чахотки – болезни в сыром каземате нередкой. Голицын перешел к угрозам, угрожал арестантке, что применит к ней «крайние способы для узнания самых ея тайных мыслей». Какие «крайние способы» применяли в России, знали все, и только эта женщина не понимала, о чем идет речь, даже вынуждая Голицына объяснять «разницу между словесными угрозами и приведением их в исполнение». Но все было бесполезно. Тогда Екатерина предписала Голицыну: «Примите в отношении к ней надлежащие меры строгости, чтобы, наконец, ее образумить». Больную, беременную женщину лишили одеял, теплой одежды, более не пускали к ней служанку, на обед стали давать грубую пищу. Особенно тягостен был для самозванки «крепкий караул». Сутки напролет в камере, при свечах, находились офицер и несколько солдат, которые, сменяя друг друга, не спускали с нее глаз. Все естественные отправления женщине приходилось совершать тут же. «С ними я и объясниться не могу», – писала самозванка. Наконец, Екатерине стало известно, что «утеснение строгостью» приближает не истину, а лишь смерть арестантки. Возможно тогда, чтобы сломить волю преступницы, к ней приходил Алехан и рассказывал ей о подлинных мотивах его «романа» и затеи со свадьбой. Но и это не помогло. Тогда было решено привлечь в помощники приближающуюся смерть. Последовал новый указ – пусть ее исповедует священник! Как известно, в России тайны исповеди не существовало – священник обязан был доносить «куда следует» обо всем, что услышит на исповеди. Два дня вел «исповедальный допрос» священник, но «принцесса» так себя и не назвала и вины за собой никакой не признала. В отместку за это поп не отпустил ей грехи и ушел из камеры… 4 декабря 1775 года в 7 часов пополудни она умерла. Не было наводнения, не было омерзительных крыс, которые лезли на койку (это мы с детских лет привыкли видеть на картине Флавицкого). Под взглядами солдат она умерла, унеся в могилу и неродившееся (возможно, от Орлова?) дитя, и свою тайну.

А была ли вообще тайна? В те времена по Европе кочевало немало авантюристов и проходимцев, вроде Калиостро или Казановы. У них не было родины, дома, семьи. Эти «безродные космополиты» были талантливы, умели легко входить людям в доверие. От бесконечного повторения своего вранья они уже сами верили в то, что плели о себе другим. Голицын прав, когда пишет: «Увертливая душа самозванки, способная к продолжительной лжи и обману, ни на минуту не слышит голоса совести. Ни наказания, ни честь, ни стыд не останавливают ее от выполнения того, что связано с ее личной выгодой. Природная быстрота ума, ее практичность в некоторых делах, поступки, резко выделяющие ее среди других, свелись к тому, что она легко может возбудить к себе доверие и извлечь выгоду из добродушия своих знакомых»… А ведь это можно сказать о многих, в том числе о самой Екатерине II…

Первый раздел Польши. 1772

Польская проблема была для русского двора острейшей, и поляки-иммигранты искали разнообразные пути и средства борьбы с Россией. Не случайно они были в окружении «княжны Таракановой». Почти сразу же после вступления на престол Екатерине II пришлось заниматься польскими делами. В 1763 году умер польский король Август III, долгие годы шедший в фарватере русской политики. Россия не хотела уступать инициативу, считая Польшу «своей», и благодаря ее давлению королем стал бывший посол Речи Посполитой и прежний любовник Екатерины Станислав-Август Понятовский. Это позволило России сохранить в Польше архаичный, безвластный политический режим, который не позволял полякам укрепить свою государственность. В среде польской шляхты господствовало мнение, что «черные орлы» – символы Австрии, Пруссии и России – будут всегда ссориться из-за Польши и не оставят в покое польского «белого орла». Однако произошло наоборот, «черные орлы» сумели найти общий язык и начали попросту делить Речь Посполитую между собой. План раздела Польши придумали пруссаки еще в 1760-е годы, однако опасения России усилить тем самым Пруссию и Австрию долго не позволяли ей вступить в сговор против Речи Посполитой. В 1772 году это стало возможным. Двадцать пятого июля 1772 года Россия получила часть Речи Посполитой с населением более 1,3 млн человек. К России отошли польская Ливония, белорусские города Полоцк, Витебск и часть Минского воеводства. Малая Польша отошла к Австрии, Пруссия овладела Великой Польшей и Гданьским районом. Фактически Речь Посполитая (объединенное государство Польши и Литвы) перестала существовать. Русский посол в Варшаве давал указания польскому королю Станиславу-Августу. Это и был первый раздел Польши. В 1780 году русские войска окончательно разместились в Польше. Это произошло уже после нескольких лет вооруженной борьбы польских патриотов с русскими войсками. В боях с партизанами особенно проявился талант А. В. Суворова, несколько раз разбивавшего отряды восставших поляков и ставшего за это генералом.

Крым в составе России

Черноморская политика России с самого начала царствования Екатерины II отличалась напором и агрессивностью. Уже в 1764 году была создана Новороссийская губерния, в которую со всей Европы для освоения целинных степей приглашали переселенцев. Всем было ясно, что без Крыма эти территории не имеют удобного выхода к морю, что русская царица не потерпит привычные для крымских татар набеги на земли новообразованной губернии. Победа России в войне с Турцией в 1768—1774 годах резко изменила обстановку. Крым попал под влияние России. На полуострове среди татарской знати развернулась ожесточенная борьба сторонников и противников русской ориентации.

В 1776 году русские войска вторглись в Крым и посадили на ханский престол ставленника России хана Шагин-Гирея. Человек умный и образованный, он пытался провести в Крыму реформы европейского толка, но натолкнулся на сопротивление духовенства и народа. Началось восстание против Шагин-Гирея. В Крым вновь вступили русские войска, подавив мятеж. После долгих колебаний в 1779 году турки признали Шагин-Гирея крымским ханом, но ему так и не удалось удержаться на троне. После очередного мятежа в 1781 году Шагин-Гирей уехал в Россию, а в 1783 году Крым и Кубань благодаря дипломатическому таланту Потемкина и превосходящим силам русской армии без единого выстрела вошли в состав Российской империи. Аннексия Крыма и Кубани завершила процесс оформления новой огромной имперской области на юге страны. Он сопровождался массовым перемещением населения. Покровительствуемые властями христиане, как из Западной Европы, Центральной России, так и из других южных земель, переселялись в Причерноморье и в Крым. Оттуда же под давлением власти в турецкие владения бежали мусульмане. Военное и хозяйственное освоение Крыма (Тавриды) и всей Новороссии связано с именем Г. А. Потемкина.

И. Лампи. Портрет Г. А. Потемкина.

Действующие лица

Светлейший князь Григорий Потемкин

Личность Григория Александровича Потемкина необычна, даже фантастична. Граф Сегюр писал о нем:

«Никогда еще ни при дворе, ни на поприще гражданском или военном не бывало царедворца более великолепного и дикого, министра более предприимчивого и менее трудолюбивого, полководца более храброго и вместе с тем нерешительного. …В нем, – продолжал французский дипломат, видевший, как Потемкин в халате и без штанов принимал польское посольство, – непостижимо смешаны были величие и мелочность, лень и деятельность, храбрость и робость, честолюбие и беззаботность… Этого человека можно сделать богатым и сильным, но нельзя было сделать счастливым; то, чем он обладал, ему надоедало, чего он достичь не мог – возбуждало его желание».

Традиции гедонического XVIII века, вся предыдущая история его жизни, оригинальный психологический тип личности и долгая, безграничная, развращающая даже самых строгих постников власть – это и, вероятно, многое другое определили экстравагантное поведение и шокирующие повадки Потемкина. Но справедливости ради скажем, что Потемкин вошел в русскую историю не как чудак, а как имперский деятель исполинского масштаба, не уступающий самому Петру Великому. Говорят, что Потемкин обратил на себя особое внимание Екатерины II умением невероятно смешно шевелить ушами и подражать голосам ближайших сподвижников императрицы. Это было уморительно видеть и слышать. Впрочем, тогда же Потемкин не только шевелил ушами, но и выполнял различные поручения царицы. Однако быть шутом при дворе честолюбивому Потемкину не нравилось, и он вдруг резко изменил свою судьбу… Так в его жизни бывало не раз. Гриц, как его звали дома, родился в 1739 году под Смоленском в бедной дворянской семье. После смерти отца и переезда семьи в Москву юноша стал проявлять необыкновенный интерес к наукам, засиживаясь за книгами по ночам. В итоге он успешно поступил в только что открытый Московский университет и после первого курса, в 1757 году, получил золотую медаль за успехи в учебе. В числе лучших студентов его отвезли в Петербург и представили императрице Елизавете как нового Ломоносова. Но вскоре юного гения с позором выгнали из университета за прогулы – наука ему вдруг смертельно наскучила. Он решил служить не Афине, а Марсу в Конной гвардии, поступил в полк и быстро достиг успехов в воинском деле. Семнадцатилетний вахмистр отличился в дни переворота 28 июня 1762 года, и о нем как смелом и деятельном унтер-офицере писала даже Екатерина. Был Потемкин и среди ропшинских убийц Петра III. За все это он получил от государыни щедрые награды, и вдруг, неожиданно для многих, стал помощником обер-прокурора Синода. Это был очередной поворот судьбы по воле самого человека. Потемкин решил попробовать себя на этом новом для себя поприще, ибо увлекся богословием и был в этих вопросах человеком весьма образованным.

Неизвестно, как бы дальше сложилась служба Потемкина в Синоде, но и богословие быстро приелась ему. И вот тут Потемкин вновь переломил судьбу через колено. Неожиданно он отпросился у императрицы на начавшуюся в 1768 году войну с турками, поступил в конницу, оказался на передовой, под турецкими пулями. Делал он это осознанно, ради карьеры и чтобы обратить на себя внимание императрицы. Потемкин хотел изменить свое, привычное в глазах императрицы, амплуа шутника и богослова-самоучки на занятие, более достойное его талантов, и этим самым добиться расположения Екатерины. Это Потемкину в полной мере и удалось: на войне он быстро сделал карьеру, отличился как храбрый кавалерийский генерал в сражениях этой войны. Вскоре императрица, которая тайно поддерживала с ним переписку, весной 1774 года вызвала его в столицу; он стал генерал-адъютантом.

Роман Екатерины и Потемкина был бурным и… недолгим. Вообще, в отношениях Екатерины и Потемкина есть своя тайна. Возможно, в 1775 году они тайно обвенчались, но после нескольких лет упоительной и горячей любви между супругами произошел разлад, и был заключен своеобразный «пакт о сотрудничестве», причем оба предоставили друг другу полную свободу. Сам же Потемкин не уступал Екатерине в любострастии и открыто возил с собой небольшой гарем из смазливых девиц и чужих жен. Потемкина и Екатерину связывала вещь «поважнее амуру», они составляли семью «тружеников империи». Оба тянули тяжкий воз имперских дел, занимались беспокойным российским «хозяйством». Именно это стало сутью их отношений, это нашло отражение в стиле и содержании писем Екатерины – рачительной хозяйки, «матери» к Потемкину – своему доброму хозяину, «батиньке», «папе»: «Между тобою и мною, мой друг, дело в кратких словах: ты мне служишь, а я признательна, вот и все тут… прикажит-ко, барин, когда тебе удобно будет, по степи на каждыя двадцать верст сделать сарай ли корчму».

Потемкин был коренником в этой упряжке, без него имперский воз двигаться не мог. Все остальное в отношениях Потемкина и Екатерины казалось им не таким уж и важным. А благодарность ее, «матушки», «хозяйки» (так он называл ее в письмах), достижениям и усердию «бати» в делах не знала границ: «Нет ласки, мой друг, которую бы я не хотела сказать вам, вы очаровательны за то, что взяли Бендеры без потери одного человека». И еще один рефрен: «Не опасайся, не забуду тебя», в том смысле, что врагам твоим не верю, кредит твой надежен, и за будущее будь спокоен.

К этому времени Потемкин ввязался в грандиозное, невиданное со времен Петра Великого дело. На Юге он открыл для себя Новороссию – отвоеванное у турок Северное Причерноморье – и отдал этой земле свое сердце. Многие годы он руководил и военными действиями против турок, и грандиозной стройкой по берегам черного моря. В Новороссии и Тавриде (Крыму) Потемкин нашел свою новую родину, тот простор, где легче дышалось, где было вдоволь места строить, создавать новое, непривычное – этого всегда жаждала его беспокойная душа. Здесь, в степях Новороссии, он нашел вожделенную новизну – спасение от сплина и тоски, которые преследовали его всю жизнь. В начинаниях Потемкина, как в свое время и Петра, было много поспешности, жесткости, капризов и самодурства, но был и русский размах: если уж возводить собор в Екатеринославе, то чтоб не меньше собора Святого Петра в Риме, если уж создавать оркестр, так чтобы в капельмейстеры выписать из Вены самого Моцарта!

В 1787 году Екатерина II отправилась в Крым. Поездка эта знаменита своими «потемкинскими деревнями». И правда, деревни по пути следования кортежа часто были искусными декорациями, умело возведенными по приказу светлейшего. Но при этом как-то забывают, что прекрасный белый Севастополь и другие города Новороссии, построенные Потемкиным, не были декорациями! Не были ряжеными и потемкинские войска. Светлейший князь покровительствовал Суворову, да и мысли их о военном деле были схожи. Вот как Потемкин критикует старую манеру одеваться в армии: «Завивать, пудриться, плесть косы – солдатское ли сие дело? У них камердинеров нет. На что же букли? Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, салом, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал и готов».

Не из фанеры были сделаны и корабли юного черноморского флота, стоявшего на рейде в Севастополе. Под командой отважного адмирала Федора Ушакова – «русского Нельсона» – этот флот одержал вскоре блистательные победы. И все это – благодаря организаторскому гению Потемкина, который умел руководить сотнями тысяч людей, умел воодушевить, заставить, поощрить их… до тех пор, пока не впадал в хандру и не заваливался в одном халате на любимый диван, где лежал порой месяцами. Екатерина была необычайно довольна успехами Потемкина на Юге.

В 1791 году светлейший приехал в столицу и устроил государыне грандиозный праздник в своем новом великолепном дворце – Таврическом. Это был последний визит светлейшего в Петербург. Потом он вернулся в любимую Новороссию. По дороге его мучили скверные предчувствия. Вскоре он заболел и умер в октябре 1791 года прямо на степной дороге. Последнее, что он увидел в жизни, – это яркие звезды Юга, ставшего благодаря Потемкину русским. Екатерина была в отчаянии – обрушилась главная опора ее царствования. Но потом тоска прошла – старость почти равнодушна к смерти, да и новый фаворит Платон Зубов был забавен. Тело светлейшего даже не повезли в Петербург, а похоронили в Херсоне. Могила его давно потеряна… Но мы твердо знаем, что прах его навсегда слился с землей, водой и небом бесконечно любимой им Новороссии и Тавриды…

«Греческий проект»

Поездка Екатерины II в Тавриду и Новороссию воодушевила ее. За несколько лет пустынные степи и безлюдное побережье превратились в цветущий край. Это, казалось, приблизило осуществление имперской мечты Екатерины II и Потемкина, так называемого «Греческого проекта». Суть его сводилась к вытеснению турок из Стамбула (Константинополя), Балкан и Малой Азии и основанию на обломках Османской империи нового государства – Византийской греческой империи. Во главе этой империи должен был встать младший сын цесаревича Павла Константин, чье греческое имя, данное при рождении в 1778 году, говорило само за себя (основателем Византийской империи был Константин Великий, такое же имя носил и последний византийский император Палеолог, погибший в бою с турками на стенах Константинополя).

Победы в войнах с турками, казалось, как никогда, приблизили осуществление планов освобождения православных народов от турецкого ига. Но в авторстве Екатерины II и Потемкина «Греческий проект» был далек от моральных и даже религиозных намерений. Он имел отчетливые имперские черты – завладеть «ключами Востока» – Проливами, захватить Балканы, Кавказ и Закавказье, расширить империю на юг и восток и в конечном счете повелевать миром, как некогда Римская или Византийская империи. Не случайно, что наряду с Византийской империей предполагалось создать еще две – одну на Кавказе, а другую – на Балканах, причем в последней империи государем предполагал стать сам Потемкин. Не случайно также, что в 1783 году был подписан русско-грузинский Георгиевский трактат, согласно которому Картлино-Кахетинское царство Ираклия II входило под протекторат России, а в Тифлис входили русские войска.

Заметки на полях

Вообще, восстановление погибшей в XV веке при драматических обстоятельствах православной Византийской империи было давней мечтой российских политиков и идеологов. Нужно учесть, что с той давней поры Россия находилась в окружении неправославных государств и народов и испытывала религиозное и культурное одиночество. Не будем забывать, что из всех конфессий только православные оказались (и до сих пор) грубо отторгнутыми от своих святынь, и в первую очередь от Храма Святой Софии, превращенного в мечеть. При этом значительная часть православных – южные славяне, а также греки, румыны, валахи и другие православные народы, находились под тяжким османским игом. Освобождение их от него, очищение от мусульман Константинополя и его святынь было всегда официальной целью России и, во многом, мечтой многих просвещенных русских людей в самой России, видевших в этом свой долг перед Богом. В немалой степени под воздействием этих чувств возникла концепция «Москва – третий Рим», утверждавшая приоритет православия в собственных глазах и делавшая Россию единственно «правильным» преемником погибшей православной империи – «второго Рима». Это порождало комплексы и фобии, надежды и мечты. Сознание своей религиозной исключительности возвело стены изоляционизма вокруг России, сделало неприемлемыми любые союзы, связи и даже контакты с другими христианами, на которых в Москве смотрели как на еретиков, отступников от истинной веры, косвенных (а порой и непосредственных) соучастников гибели Византии.

Вместе с тем в сознании балканских славян столетиями жила вера в то, что наступит час и придут русские братушки, чтобы освободить их от чужеземного ига…

С этими обстоятельствами нельзя не считаться, когда речь идет о внешней политике России на Юге в последние пять столетий…

С этого момента было и положено начало печальной «кавказской истории». Однако от мечты, даже если мечтают могущественные государи, до реальности – дистанция большая. Чтобы занять Стамбул, нужно было победить Османскую империю, ослабевшую, но все еще сильную, имевшую большие людские и материальные ресурсы. Кроме того, подобное усиление России в Проливах было крайне невыгодно европейским державам – Франции, Англии.

Не в восторге от планов Екатерины был и ее ближайший союзник – австрийский император Иосиф II. Он ясно давал понять, что предпочитает иметь дело со слабыми «соседями в чалмах», чем с сильными и агрессивными «соседями в треуголках». Поэтому из всех огромных планов отвоевания Константинополя и создания империи удалось осуществить только обучение великого князя Константина греческому языку.

Войны с Турцией и Швецией

Путешествие Екатерины II в Тавриду, не скрываемые императрицей грандиозные завоевательные планы вызвали крайнее раздражение Турции, которая не считала себя сломленной. В июле 1787 года турки потребовали вывода русских войск из Закавказья, возвращения Крыма и отказа от покровительства Молдавии. Это был неисполнимый ультиматум. Русские ответили отказом, турки начали войну. Вновь Россия оказалась в тяжелом положении – ей пришлось воевать на два фронта. По согласованию с османами в 1788 году с Россией начала войну Швеция. Королю Густаву III, усилившему свою власть в стране, показалось, что наступил благоприятный момент для пересмотра условий Ништадтского мира 1721 года, по которому Швеция потеряла Восточную Прибалтику. Основные войска России были на Юге, там же воевали наиболее талантливые генералы и адмиралы. Шведы планировали разгромить русский Балтийский флот и высадить десант на Дворцовой набережной Петербурга. Опасность была весьма велика. Екатерина II очень беспокоилась и была даже готова для отражения шведского десанта вооружить горожан, создать в Петербурге народное ополчение. От пушечной пальбы русского и шведского флотов у острова Гогланд (то есть в непосредственной близости от Петербурга) содрогались стекла Зимнего дворца, и на улицах ощущалась пушечная гарь. Однако победы адмирала В. Я. Чичагова и успехи сухопутных войск в Финляндии отвели угрозу от столицы. В 1790 году шведы запросили мира, и он был подписан в Вереле. Прежние границы двух государств были вновь подтверждены.

Русско-турецкая же война занимала основное внимание императрицы. На Юге сражались две армии – одна под командованием П. А. Румянцева, другой руководил Г. А. Потемкин, который осуществлял главное командование. Он должен был занять важную крепость турок в Северном Причерноморье – Очаков. Эта крайне важная операция затянулась по вине Потемкина надолго, войска несли большие потери, пока, наконец, в декабре 1788 года крепость не была взята в ходе кровопролитного штурма.

Можно сказать, что эта война стала войной Суворова и Ушакова. Они словно состязались в громких победах – один на суше, другой на море. После того как Суворов блестяще отразил турецкий десант возле Очакова, на мысе Кинбурн в 1787 году, он еще несколько раз наносил туркам поражение – дважды в 1789 году в союзе с австрийцами при Фокшанах, а потом при Рымнике. В этих сражениях суворовские войска продемонстрировали необыкновенную по тем временам подвижность, совершая дальние марши и с ходу вступая в бой. И союзники, называвшие Суворова «генерал-вперед», и противники не могли не признать выдающийся гений русского полководца, побеждавшего численно превосходящего врага. Один из австрийских участников сражения вспоминает, что во время атаки Фанагорийского полка на расположения турок он вдруг услышал дружный смех русских солдат. Этот смех под огнем, в решительную минуту атаки, когда страх смерти леденит даже самые отважные людские души, показался наблюдателю хохотом из преисподней. Однако вскоре он понял, что смех русских солдат, вызванный каким-то забавным обстоятельством, лишь демонстрировал несокрушимый дух суворовских солдат, их уверенность в победе и в своем обожаемом командующем.

Легенды и слухи

Тайна личности Суворова

Среди распространенных в обществе слухов было утверждение, что Суворов был сыном Петра Великого. Этого быть не может – Петр умер в 1725 году, а Суворов родился в 1729 году. Впрочем, как и Ломоносов, Суворов был духовным сыном основателя империи, имел в своей душе некий огромный заряд творческой энергии и страсти. Не нужно представлять Суворова этаким солдатским, лубочным, народным полководцем. Он относился к солдатам так, как и Петр, и как каждый военачальник не колеблясь посылал их на смерть, в огонь тысячами и потом хладнокровно переступал кровавые ручьи, текшие по полям его победных сражений. Для него солдаты были расходным материалом, с которым он работал. А как же иначе на войне! Однако он берег, знал и понимал русского солдата, умел с ним вести дело. Известно, что победитель Наполеона на поле Ватерлоо герцог Веллингтон на поле боя воодушевлял солдат словами: «Вперед, сволочи, вперед, ублюдки, негодяи, висельники!» Все они были навербованы из отребья по кабакам и притонам и иных слов не понимали. В России было иначе. С русским солдатом – вчерашним рекрутом, помещичьим крестьянином обращаться следовало по-другому. Мужик приносил в армию из деревни патриархальность, артельность, дух общины. Для него командир был дворянином, отцом-помещиком, строгим, справедливым, он мог и пошутить, а мог и прибить. Суворов сумел найти нужный и удобный ему свободный тон отношения с солдатами так, что его любили как своего, но на шею не садились.

В чем секрет военного гения Суворова? Почему до сих пор никто в России не смог сравниться с ним по величине военного таланта, что и порождает слухи о его происхождении от Петра Великого? Он считал, что основа военного успеха – смелость, решительность. Суворов развивал в подчиненных чувство превосходства, нравственной силы – матери бесстрашия:

«Сикурс (помощь. – Е. А.), опасность и прочие вообразительные в мнениях слова служат бабам, кои боятся с печи слезть, чтобы ноги не переломить».

Прибытие Суворова в войска имело огромное значение: силы солдат будто удваивались, а противник начинал нервничать. Суворов считал, что самый верный способ приучать солдата бесстрашно смотреть опасности в глаза – не ждать ее, а идти опасности навстречу. Поэтому такое внимание он уделял наступлению, непрерывным маршам, особенно по ночам. Теперь даже трудно представить, как могли его солдаты с полной выкладкой весом почти в пуд пройти в день по 80 верст! «Это еще ничего, – шутил Суворов, – римляне двигались шибче, прочтите Цезаря». Суворов был сторонником штыковой атаки. И дело не в несовершенстве тогдашнего стрелкового оружия, просто он хорошо изучил своего солдата. Склонность русского солдата к рукопашной была всегда инстинктивной, она заложена в национальном характере: шапку оземь! Раззудись рука, пропадай все пропадом – вперед, ура! Этот порыв удальства (обычно без ума) Суворов уснастил воинскими навыками, превратил в орудие победы. Поражает простота принципов, заложенных в суворовской системе. Он считал, что в бою многосложность действий забывается, порождает нерешительность, робость. Больше своего главного маневра солдату знать не нужно и даже вредно. Добивайся всеми средствами, чтобы солдат был уверен в себе, тогда он будет храбр!

Постепенно он стал настоящим любимцем армии – отважным, смелым, суровым к трусам и бездельникам, добрым и простым. О его непритязательности ходили легенды. С детства он приучал себя к аскетизму, в походе спал на соломе, скудно питался. Надо сказать, что легенды о непритязательности Суворова – человека богатого, но скупого – так перемешиваются с реальными фактами, что разделить их трудно, тем более, что сам Суворов плодил легенды о себе. Как пишет французский посол, в ответ на вопрос: верно ли, что Суворов спит одетый, на соломе и даже в ботфортах со шпорами и никогда не расслабляется, тот отвечал, что это неправда: иногда расслабляется – одну шпору отвинчивает!

В сложной личности Суворова было как бы несколько «слоев». Когда читаешь его письма, то кажется, что их писали несколько разных людей – так поразительно меняется их стиль. То это письмо простого, незатейливого солдата, режущего как бы невзначай правду-матку в глаза, не привыкшего держать в руке перо. То это тонкий интеллектуал, знаток литературы, античности, цитирующий классиков. То это прижимистый помещик, который пишет управляющему, чтобы письмо писал для экономии бумаги мелким почерком и с двух сторон листа и сам относил на почту. То это угодливый царедворец, готовый к унижению, к льстивым словам… И все это один человек – Суворов. Долгие годы он был верным клиентом Потемкина, заверял фаворита Екатерины, что «милости ваши превосходят мои силы, позвольте посвятить остатки моей жизни к прославлению столь беспредельных благодеяний». Однако после взятия Измаила Суворов, видя, как стал слабеть великий Потемкин, позволял себе дерзить сановнику. В ответ на вопрос светлейшего, какую награду он желает за взятую турецкую крепость, Суворов отвечал, что он не купец и торговаться не намерен, и его могут наградить только государыня и Бог. Это было несправедливо – ведь Потемкин всегда высоко ценил Суворова, и все награды, которые получал полководец от Екатерины II, были предложены ей Потемкиным. Увы! Суворов уже повернул нос в другую сторону – он хотел понравиться новому фавориту Екатерины Платону Зубову и хамским обращением со своим прежним благодетелем прокладывал к Зубову дорогу. Со многими людьми у Суворова были тяжелые отношения, особенно с генералами – товарищами по оружию. Он часто показывал им свой вспыльчивый, необузданный и склочный характер. Всех поголовно он считал бездарностями и ничтожествами и не скрывал своего к ним презрения. Одновременно, он выпрашивал, клянчил, требовал для себя награды, вечно считая себя обделенным: «Вашему сиятельству и впредь служу, я человек бесхитростный… лишь только, батюшка, давайте поскорее второй класс» (из письма к И. П. Салтыкову с требованием наградить его орденом Святого Георгия 2-го класса).

Очень много писалось о чудачествах Суворова в присутствии царственных особ. Он сам говорил, что шутит как Балакирев, чтобы говорить царям правду. Это далеко не так. В кривлянии Суворова, в его вызывающем, шутовском поведении – соединение множества комплексов. Комплекс неполноценности и одновременно – превосходства, уверенность победителя и боязнь поскользнуться на придворном паркете. В шутовстве Суворова – своеобразная система защиты, стремление скрыть свою стеснительность, неловкость, неумение вести себя в непривычной обстановке, боязнь показаться смешным…

После победы при Фокшанах Россия быстро завоевала все пространство до Дуная, заняв Кишинев, Белгород, Хаджибей (там была основана Одесса), а также Бендеры. На следующий год, в 1790 году, Суворов штурмом взял Измаил – сильнейшую турецкую крепость на Дунае. Крепость была укреплена по последнему слову тогдашней техники, гарнизоном, превосходящим осадный корпус на 5 тыс. человек (!), командовал отважный комендант, отвергший все предложения Суворова о почетной сдаче. Тогда 11 декабря 1790 года начался штурм крепости. Он был настолько тяжел и опасен, что потом Суворов сказал, что такие крепости штурмуют только раз в жизни. Бои на укреплениях и улицах Измаила отличались необыкновенным ожесточением сторон. Из 35-тысячного гарнизона в бою пали 26 тыс., число погибших жителей Измаила неизвестно. Русские потери составили около 10 тыс. человек.

Адмирал Ф. Ф. Ушаков.

Морские победы Федора Ушакова

Поспешно созданный в Херсоне и Николаеве Черноморский флот начал морскую войну с турками неудачно. В октябре 1787 года он понес сильный ущерб в открытом море от шторма, однако позже под командованием Ф. Ф. Ушакова одержал несколько блестящих побед.

Вначале капитан-бригадир Ушаков на линейном корабле «Святой Павел», командовавший в 1788 году русским авангардом, разбил турок в Фидонисском сражении у одноименного мыса (ныне мыс Змеиный). При этом он применил редкий тактический прием – на своем корабле вышел из боевой колонны и атаковал турецкий флагман адмирала Хасан-паши. Не выдержав смелой атаки, турецкий флагман вышел из боя, следом бежала и вся его эскадра.

В 1790 году в Тендровском сражении, уже командуя всем флотом, Ушаков разгромил турецкий флот, используя свое преимущество в движении, в умении создавать резервы, сосредоточить атаки на флагмане противника.

Еще более впечатляющей стала победа Ушакова при мысе Калиакрия в июле 1791 года. Он обнаружил турецкий флот (18 линейных кораблей и 17 фрегатов), стоявший у берега, под защитой бе реговых батарей. Воспользовавшись тем, что часть экипажей в мусульманский праздничный день находилась на берегу, Ушаков прошел с кораблями между берегом и стоящей на рейде эскадрой, отрезав экипажи от их судов.

Как и при Калиакрии, Ушаков атаковал флагмана и обратил турок в бегство.

«Все чины флота, – писал Ушаков императрице, – с крайним рвением и беспримерной храбростью выполнили свой долг».

Черное море оказалось под полным контролем России. Это побудило султана искать мира. Подписанный в 1791 году в Яссах мир был крайне выгоден России. Он закреплял все ее завоевания в Причерноморье и на Кавказе. Границей двух империй стал Днестр. Правда, о «Греческом проекте» пришлось забыть, потому что война была тяжелой и до разгрома Турции было далеко. К этому времени умер и самый активный сторонник авантюр на Босфоре Г. А. Потемкин.

Станислав-Август Понятовский, король Польский.

Действующие лица

Станислав-Август Понятовский

Польский король Станислав-Август, видевший, как гибнет польская государственность, пытался добиться одобрения реформ политического строя Речи Посполитой у Екатерины II. Как известно, Станислав-Август стал королем исключительно по личному желанию императрицы Екатерины II. В конце 1750-х годов у нее был бурный, горячий роман с красавцем-поляком, но после того, как его, польского дипломата, уличили в связи с женой наследника престола, он, к горю Екатерины, был навсегда выслан из России. Все месяцы разлуки он хотел вернуться, но обстоятельства изменились; у Екатерины II появился новый фаворит – Григорий Орлов, и она уже не хотела возвращения Поня-товского, особенно после переворота 1762 года, когда она стала государыней и опасалась, как бы подданные не обвинили ее в близких отношениях с иностранцем. Но все же она чувствовала некоторую вину перед Понятовским за невольное предательство их любви. Казалось, Екатерина ждала момента, чтобы отблагодарить Понятовского, загладить свою вину. И этот подарок-отступное, которое она вручила Понятовскому, оказался не только ослепительно великолепен, но и чрезвычайно опасен для обоих: отступным стал польский трон. Это произошло после смерти короля Августа III в октябре 1763 года. через год при помощи угроз, насилия и кровопролития Станислав-Август был втащен русскими дипломатами и генералами на престол Польши.

Все сановники Екатерины II были против этого шага, все считали, что государыня сошла с ума, предаваясь воспоминаниям старой любви. Но никто не знал, что кроме воспоминаний о романе у Екатерины II были политические цели в начатой «польской партии». Зато это сразу же понял Понятовский. Узнав о своем жребии, он впал в отчаяние. «Не делайте меня королем, призовите меня к себе», – писал он Екатерине II. Тщетно. Все было уже решено – благодаря Понятовскому Польша должна стать подвластна России… Екатерина II хорошо знала своего бывшего возлюбленного и сознательно делала его марионеткой. Красивый, мужественный любовник Понятовский по своей натуре был слабым, безвольным, легко управляемым человеком. 2 ноября 1763 года он писал Екатерине: «Вы часто мне повторяли, что человек без честолюбия не мог бы нравиться вам. Вы вскормили его во мне… Мои стремления, впрочем, всегда ограничивались обязанностями подданного… Я точно не знаю, что вы хотите сделать из меня при настоящих обстоятельствах, но вы достаточно знаете меня, чтобы понять – такой престол с теми пределами власти, которыми вы хотите его ограничить, с тою моею посредственностью (если не сказать хуже) не есть положение, в котором бы я приобрел славу».

Екатерина знала, что он всегда боится совершить решительный поступок, никогда не рискнет его сделать. Вместе с тем она понимала, что как человек гордый, честолюбивый и тщеславный, Понятовский никогда не откажется от престола. В этом-то и состоял золотой капкан, расставленный Екатериной II. Императрица цинично и расчетливо думала и писала о нем: «Из всех искателей престола он имел меньше всех прав и, следовательно, больше других должен был чувствовать благодарность к России». Так король Станислав-Август стал «своим» королем для России.

Отныне защита короля от его внутренних и внешних врагов была объявлена долгом России. Все это открыло печальную страницу в истории Польши. Недаром Станислава-Августа называли «соломенным королем». Всеми делами в государстве заправлял русский посол Репнин. В 1771 году началось восстание; шляхта объединилась в Барскую конфедерацию, которая свергла короля. Следом идет привычный для русско-польских отношений XVIII века сюжет: ультиматум Петербурга, подкуп членов сейма, русский карательный корпус, кровь, смерть или Сибирь для поляков-конфедератов. Во всем, что происходило в Польше, Понятовский играл самую жалкую роль. Так, в ноябре 1771 года с ним случилось постыднейшее происшествие. На одной из варшавских улиц на его карету напали конфедераты и похитили короля, но потом они один за другим разошлись по каким-то своим неотложным делам. Последний из похитителей вообще бросил короля на произвол судьбы, как ненужную трость…

Прошли годы. Король царствовал, но не правил, приближалась эпоха разделов Польши. Они проходили на глазах короля, и он ничем не мог помочь ни Польше, ни себе – словом, слабый, безвольный человек.

«Государыня, сестра моя! – писал он тогда Екатерине II. – Невзирая на то, что меня огорчает молчание, которое Вашему императорскому величеству угодно хранить по поводу моих последних писем, невзирая также на то, как поражен я был, когда ваш посол, во время нашего последнего с ним разговора, заявил мне в резких выражениях, что судьба четверых моих министров, двое из которых являются моими близкими родственниками, может стать судьбой преступников… Но ведь не для того же, чтобы меня ненавидели, пожелали вы сделать меня королем? Не для того же, чтобы Польша была расчленена при моем правлении, угодно было вам, чтобы я носил корону?»

Но как раз Понятовского и сделали королем, чтобы он не мешал делить Польшу. Горячие же его слова ничего уже не значили для Екатерины… К тому же она знала, что Понятовский, страдая от своего бессилия, унижения, живет отнюдь не жизнью страдальца, а на широкую ногу, делает миллионные долги, которые приходится платить ей, российской императрице. Скорбя о судьбе Польши, он не отказывал себе ни в безумной роскоши, ни в изысканных утехах, ни в любовницах и дорогостоящих развлечениях. Его знаменитые «четверги» собирали во дворце всех выдающихся интеллектуалов, ярче всех на них блистал король. Знаменитый ловелас Казанова, посетивший двор Станислава-Августа, писал:

Король, пребывавший, как и всегда в присутствии гостей, в прекрасном настроении и знавший итальянских классиков лучше, чем какой-либо другой король, завел речь о римских поэтах и прозаиках. Я вытаращил глаза от восхищения, услышав, как его величество цитирует их… Мы болтали о чем угодно с ним, и каждый раз, как я вспоминаю поистине достойные уважения качества, коими обладал этот великолепный государь, я не могу понять, каким образом мог он совершить столь грандиозные промахи – то, что он пережил свою родину, быть может, наименьший из них.

Второй и Третий разделы Польши

И вдруг в 1786 году ситуация резко изменилась, когда прусский король Фридрих-Вильгельм II поддержал Станислава-Августа в противовес России, с которой в это время находился в недружественных отношениях. Тут слабый, изнеженный, плачущий король, которого ненавидели многие на родине, все-таки показал, что и он поляк, и любит родину больше, чем роскошь и удовольствия. Ситуация позволила польскому королю в 1791 году провести реформу – ввести новую конституцию, которая ограничила права всесильных прежде магнатов, установила наследственную монархию, отменила право каждого члена сейма кричать «вето», что уничтожало всякое, даже нужное нации решение сейма. Эта конституция в корне меняла судьбу Польши. Страна становилась конституционной монархией, у нее впервые появлялась регулярная армия, был учрежден новый воинский орден, словом, Польша как государство получила шанс возродиться к жизни. Но, увы, мужества королю хватило ненадолго. «Сестра» из Петербурга прикрикнула на него, велела королю отменить самую конституцию, примкнуть к противникам конституции, уничтожить учрежденный орден и явиться в Гродно. И он все послушно и привычно исполнил. В Гродно его арестовали, и он утвердил своей подписью второй раздел Польши. Пятнадцатого ноября 1795 года последний польский король отрекся от престола. Ему предписали жить в Гродно, русское правительство оплатило все его долги – 3 млн золотых, он был официально взят на содержание разделивших польские земли России, Пруссии и Австрии.

Между прочим, в основе новой польской конституции лежали так хорошо знакомые Екатерине II идеи Просвещения, идеи естественных прав народа. Однако русская императрица уже давно не думала так, как во времена писания своего Наказа. Она увидела в польской конституции опасность для могущества России, привыкшей верховодить в делах Польши. Не поддержала поляков и Пруссия, оставив Польшу один на один с Россией. Но все же главный удар новой польской власти нанесли своевольные и эгоистичные польские магнаты. Они, с помощью русских денег, собрали оппозиционную королю Тарговицкую конфедерацию, которая попросила Екатерину II о помощи. Эта помощь незамедлительно и была им оказана. 100-тысячное войско вошло в Польшу и в 1792 году заняло Варшаву. В спину полякам нанесла удар и Пруссия. Ее войска вступили в Польшу и захватили Гданьск, Торунь, Познань. Позже эти захваты были оформлены в виде русско-прусской конвенции. Россия получила часть Белоруссии и Правобережную Украину. Необыкновенно бесцеремонная политика союзников в Польше вызвала среди поляков бурю протеста. Весной 1794 года в Кракове вспыхнуло восстание, которое возглавил Тадеуш Костюшко, отважный воин, сражавшийся в Северной Америке на стороне колонистов, против англичан. Он сумел организовать свои войска, и они, воодушевленные идеями свободы и независимости своей родины, стали одерживать победы над союзниками. Костюшко освободил Варшаву и издал Поланецкий универсал об освобождении крестьян от крепостного права. Но неравенство сил сказалось довольно скоро. Поляки не смогли ничего противопоставить превосходящим силам русской армии, которую возглавил непобедимый Суворов. Он нанес Костюшко тяжелейшее поражение и после кровопролитного боя взял предместье Варшавы Прагу, где его солдаты устроили зверскую резню, и затем вступил в польскую столицу. За это он был произведен Екатериной в генерал-фельдмаршалы. Раненый Костюшко был захвачен и отправлен в Петербург. Восстание польского народа было утоплено в крови. Это была та военная катастрофа, после которой потерпевшая поражение страна исчезает с политической карты мира. Так это и произошло. Осенью 1795 года Пруссия, Австрия и Россия, сев за стол переговоров, стерли с карты имя Польши, поделив ее территории. Это и был Третий раздел Польши. К России отошли Курляндия, Литва, Западная Белоруссия, западная часть Волыни. Пруссия оккупировала Варшаву, Австрия – Люблин. «Польская проблема» была решена. Станислав-Август Понятовский был привезен в Россию. Последний польский король умер в Петербурге.

Легенды и слухи

Посмертная история Понятовского

Он умер в феврале 1798 года в Мраморном дворце на берегу Невы. Последнее, что видели его глаза – белое ледяное поле Невы, обрамленное каменными стенами мрачной Петропавловской крепости. Станиславу-Августу устроили пышные королевские похороны. Согласно легенде, император Павел I возложил на голову покойного позолоченную серебряную корону. Его похоронили в церкви Святой Екатерины на Невском проспекте, в самом центре имперской столицы. Но праху изгнанника не было покоя. Его могилу вскрывали несколько раз, и однажды, в 1858 году, произошел ужасный случай.

Дело в том, что к праху Понятовского было решено подхоронить маленький гробик с останками другого польского короля-изгнанника Станислава Лещинского. Его судьба так же трагична, как и судьба Понятовского. Он был дважды избран королем (в 1704 и 1733 годах). Его дважды свергали с трона русские – сначала Петр I, потом Анна Иоанновна. Укрывшись во Франции, он стал тестем Людовика XV, выдав за него свою дочь Марию. Станислав погиб в 1766 году при ужасных обстоятельствах. Он задремал в кресле у камина, незаметно выпавшая из камина головешка подожгла одежду экс-короля, и он заживо сгорел. Его похоронили в Нанси. В 1793 году революционеры разграбили могилу и разбросали кости польского экс-короля. часть из них удалось собрать в маленький гробик и вывезти в Польшу. Но в 1830 году гробик стал трофеем русских войск, подавивших польское восстание, и его привезли в Петербург. И только в 1858 году в присутствии брата царя Александра II великого князя Константина Николаевича было решено предать его земле, поставить в склеп Понятовского.

И вот когда вскрыли склеп, то «для удовлетворения любопытства присутствующих» подняли гроб Понятовского и открыли его. Вдруг в этот момент, как описывает свидетель, голова короля с позолоченной короной выпала из истлевшего гроба «и в тишине с грохотом покатилась по каменному полу. Под впечатлением этого ужасного происшествия все онемели. Тогда великий князь Константин упал на колени и начал читать “De profundis”, и все последовали его примеру. Крышку положили на место, и оба гроба спустили вниз».

Накануне Второй мировой войны, в 1938 году, при закрытии храма большевиками прах польских королей был передан полякам. Но Польша, похоронив патриота Лещинского в Кракове, не хотела знать короля-предателя Станислава-Августа, и его прах погребли в скромном костеле местечка Волчин, где когда-то он родился. Но и на этом не закончились злоключения несчастного Станислава-Августа. В 1939 году по пакту Молотова – Риббентропа Волчин отошел к СССР; могила была вновь вскрыта и кем-то ограблена. Исчезла позолоченная корона, гербы и большая часть костей. И только в 1995 году, почти двести лет спустя, прах последнего польского короля был с почестями перезахоронен в Варшаве. Наконец, он обрел покой – Родина-мать приняла и простила его…

Екатерина и революция во Франции

Драматические события в Польше проходили на фоне грандиозных перемен во Франции, где пала одна из великих европейских монархий и уже давно шла кровавая вакханалия революции. Революция началась в 1789 году и поначалу не вызывала в Петербурге особого беспокойства. Екатерина II, не дружившая с Людовиком XVI и Францией вообще, даже с некоторой долей злорадства следила за трудностями, которые встали перед Бурбонами. В России была даже опубликована Декларация прав человека и гражданина, в которой было много параллелей с Наказом Екатерины II. Но постепенно, по мере того как все больше и больше разгорался революционный пожар, Екатерина тревожилась все больше и больше. Когда же она получила известие о казни короля Людовика XVI, то даже слегла в постель от огорчения. Нет, она не боялась французской интервенции – слишком далека была Франция. Ее беспокоило другое – судьба идей, которые легли в основу революции. А дело в том, что, как ни парадоксально звучит, это были и ее идеи. Идеи Просвещения, идеи равенства, человеческого достоинства, свободы породили и Французскую революцию, и просвещенный абсолютизм Екатерины II. Идеями Просвещения, мыслями Монтескье, Вольтера, Д’Аламбера были пронизаны многие реформы Екатерины. Но эти же идеи и мысли породили и кровавую гидру революции. Екатерина яростно защищала своих кумиров. Она писала, что не философы виноваты в злодеяниях революции, а ловкачи-политики, которые этими идеями спекулировали. Поэтому государыня опасалась, как бы и в России не появились такие же, как во Франции, Робеспьеры, Мараты. Они начали с того, что тискали статейки в газетенках, листовках, сочиняли пьески о республике, свободе, тирании. Особо недолюбливала государыня масонов. Раньше, в прежние годы, она ото всей души смеялась над их дурацкими обрядами, черепами, страшилками в полутьме, над их тайнами, перстнями и считала их шарлатанами. Но когда во Франции началась революция, она узнала, что многие ее вожди – члены масонских лож. К этому вспоминалась американская революция, где все главари мятежников были масонами.

Словом, на масонов началось гонение. Их стали подозревать в том, что по своим каналам они переправляют в Россию литературу, устанавливают связи. Когда в Риге были внезапно арестованы два студента, ехавшие домой из Европы, то их бумаги все перетрясли, а начальник Тайной экспедиции Степан Шешковский спрашивал у них на допросе, «от чего произошла французская революция, сие чудовищное произведение кровопийственной философской просвещенной политики» и какое участие в этом принимали масоны. Шешковский сам таких и слов не знал, он явно говорил с голоса государыни, которой масоны очень не нравились. Екатерина стала относиться к событиям во Франции все более серьезно. «Дело французского короля, – писала императрица, – есть дело всех государей». Она понимала революцию во Франции как угрозу всему европейскому порядку, более всего опасаясь разгула черни, подобного нашей пугачевщине. Она стала оказывать помощь бежавшим из Франции эмигрантам, думая, что революционный пожар будет потушен роялистским движением.

Арест, казнь короля и королевы повергли Екатерину II в болезненное состояние. Узнав об образовании республики, она решила, что это долго не протянется и что придет властный, сильный человек, который восстановит порядок. Поддерживая эмигрантов, императрица была весьма невысокого мнения об их вождях, считая их неспособными организовать сопротивление революционерам. Мало надеялась она и на действия крупных европейских держав, думавших о своих интересах. Впрочем, стоя во главе одной из таких держав, она была лишена сентиментальности. По большому счету падение Франции было выгодно России, ведь почти весь XVIII век французская политика была недружественна России. Франция покровительствовала антирусским силам в Польше, Швеции, Османской империи. Вместе с тем, как и другие государи, императрица внимательно наблюдала за тем, чтобы после победы над революцией никто из европейских держав не получил особых преимуществ.

Дела Радищева и других просветителей

Екатерина II была уверена, что России ничего не угрожает. Слишком далека была от ее границ Франция; но все же она была обеспокоена событиями в этой стране. Прозвище «якобинец» в ее устах стало ругательством. Так она называла восставших поляков, опасалась происков якобинцев в России и других странах. Были предприняты некоторые превентивные полицейские меры. За эмигрантами-французами был установлен строгий (в том числе тайный) контроль. Екатерина II была убеждена, что с идеями нельзя бороться пушками, и, вопреки своим прошлым представлениям, начала возводить «умственные плотины» на пути революционных идей или мнений, которые казались ей чем-то опасными.

Самым громким «книжным делом» стало дело директора петербургской таможни А. Н. Радищева, написавшего в 1790 году «Путешествие из Петербурга в Москву». Не дочитав до конца книгу, Екатерина II сказала: «Тут рассеивание заразы французской: отвращение от начальства», – и приказала найти и арестовать автора, что и было вскоре сделано. Так летом 1790 года над головой в общем-то благополучного чиновника Радищева разразилась страшная гроза. Он внезапно был арестован и отправлен в Петропавловскую крепость. Когда к нему домой явились люди, он спросил, от кого они приехали. «От Шешковского», – был ответ. Радищев упал в обморок. Имя начальника Тайной экспедиции всех приводило в трепет… Радищева арестовали, заковали в кандалы, заключили в каземат. Страшно было то, что делу дала ход сама императрица Екатерина.

А. Н. Радищев.

Когда Радищев, с недельной щетиной, в одежде со срезанными пуговицами, с мыслями в беспорядке, появлялся перед столом начальника Тайной канцелярии Степана Ивановича Шешковского, из него можно было вить веревки. При запирательстве Шешковский применял к дворянам легкое принуждение. Как писал сын Радищева,

Шешковский сам хвалился, что знает средства вынуждать признания, а именно он начинал тем, что допрашиваемое лицо хватит палкой под самый подбородок, так что зубы затрещат, а иногда и повыскакивают. Ни один обвиняемый при таком допросе не смел защищаться под опасением смертной казни.

Сохранились письма и завещание Радищева, написанные им в первые дни ареста. Из них ясно – Радищевым в Петропавловской крепости владел страх, подчас истерическая паника. Видно, что человек готовился к самому худшему. Радищев не был трусом, но, по-видимому, Шешковский его сломал. Это он делал не раз. Так, в конце 1790 года он допросил автора «Вадима Новгородского» Якова Княжнина. Четырнадцатого января 1791 года Княжнин впал в жестокую горячку и умер.

Думаю, что Шешковский был страшен тем, что для Радищева он олицетворял «государственный страх», огромную беспощадную машину насилия, которая могла превратить человека в прах, пыль. Здесь, в тесном и темном каземате, по стенам которого сочилась вода, человек в полной мере понимал свою беззащитность. Его не спасали ни дворянские привилегии, ни законы. Ждать помощи снаружи было бессмысленно. Хозяин застенка мог сделать с тобой все, что угодно. Нужно было только собрать остатки мужества и не позволить ему сшить коллективное дело, заговор. И Радищев сумел отстоять себя в этом неравном состязании. На суде произошел такой диалог:

Судья: С каким намерением сочинили вы оную книгу?

Радищев: Намерения при сочинении другого не имел, как быть известным в свете сочинителем и прослыть остроумным писателем.

Судья: Кто именно вам в этом сообщники?

Радищев: Никого сообщников в том не имел.

Судья: Чувствуете ли важность своего преступления?

Радищев: Чувствую во внутренности моей души, что книга моя дерзновенна, и приношу в том мою повинность…

Заглянем в источник

По воле государыни Радищев оказался в крепости. Это было серьезным испытанием для психики человека, особенно если он был не из простонародья. Современник Радищева Григорий Винский описывает в своих мемуарах, как его приняли в Петропавловской крепости сразу после ареста:

«Не успел я, так сказать, оглянуться, как услышал: “Ну, раздевайте!” С сим словом чувствую, что бросились расстегивать и тащить с меня сюртук и камзол. Первая мысль: “Ахти, никак сечь хотят!” (согласно привилегиям, дворяне не подлежали телесным наказаниям. – Е. А.) – заморозила мне кровь; другие же, посадив меня на скамейку, разували; иные, вцепившись в волосы и начавши у косы разматывать ленту и тесемку, выдергивали шпильки из буколь и лавержета, заставили меня с жалостью подумать, что хотят мои прекрасные волосы обрезать. Но, слава Богу, все сие одним страхом кончилось. Я скоро увидел, что с сюртука, камзола, исподнего платья срезали только пуговицы, косу мою заплели в плетешок, деньги, вещи, какия при мне находились, верхнюю рубаху, шейный платок и завязку – все у меня отняли, камзол и сюртук на меня надели. И так, без обуви и штанов, повели меня в самую глубь каземата, где, отворивши маленькую дверь, сунули меня в нее, бросили ко мне шинель и обувь, потом дверь захлопнули и потом цепочку заложили… Видя себя в совершенной темноте, я сделал шага два вперед, но лбом коснулся свода. Из осторожности простерши руки вправо, я ощупал прямую мокрую стену; поворотясь влево, наткнулся на мокрую скамью и, на ней севши, старался собрать распавшийся мой рассудок, дабы открыть, чем я заслужил такое неслыханно-жестокое заключение. Ум, что называется, заходил за разум, и я ничего другого не видал, кроме ужасной бездны зол, поглотившей меня живого».

Такое сидение в темноте в течение нескольких дней было хорошо продуманным шагом, психологической обработкой изнеженного узника.

Судьба Радищева была решена уже в самом начале его дела. Вообще-то Радищеву страшно не повезло. Он не вовремя написал свое произведение и попал под обычную в России кампанию. В книге Радищева, написанной довольно плохо, затрагивались те современные проблемы России, о которых часто писали другие авторы в русской печати, в том числе и сама Екатерина II. Однако, к несчастью Радищева, книга вышла в тот момент, когда императрица решила положить конец распространению «французской заразы». Уже в Сибири он признавался, что если бы издал книгу лет за десять до Французской революции, то его еще наградили бы как автора, указавшего на многие пороки системы. Но тут наградой стали кандалы и Петропавловка. Книга его была сожжена, прах развеян. Радищева за «умствования, разрушающие покой», признали государственным преступником, приговорили к смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь. В первый раз в новой истории России общегражданский суд выносил суровый приговор автору художественного произведения, которое признали призывом к бунту. В качестве главного доказательства судьям вслух читали «Путешествие из Петербурга в Москву». Суд был формальностью – все решили пометы императрицы на полях книги… Судьба Радищева оказалась печальной. Его приговорили к смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь. Как говорили в старину, «Сибирь – та же Россия, но только пострашнее». Пять лет провел в Илимске Радищев. Он жил там несравненно лучше, чем другие узники. Отдельный дом, разрешенные прогулки по окрестностям. Он собирал гербарии, охотился. Сестра жены привезла к нему детей, он учил их наукам. Потом Радищев женился на этой женщине. Любопытно, что местный урядник пытался сорвать с Радищева взятку. Он полагал, что начальник столичной таможни попал сюда за злоупотребления по финансовым делам. На второй день своего царствования Павел I распорядился освободить Радищева, а Александр I вернул его в Петербург, возвратил орден, чин и дал работу. Но жизнь и судьба Александра Николаевича были безвозвратно сломаны могучей силой государства. Он был убежден, что если мучения от жизни превосходят меру, то жизнь нужно оборвать. Одиннадцатого сентября 1802 года утром Радищев выпил стакан азотной кислоты (крепкой водки). Придворный медик Виллие пытался его спасти, но безуспешно. Уезжая от умирающего, Виллие, совсем не знавший Радищева, сказал: «Видно, что этот человек был очень несчастлив».

Суровая участь ждала и попавшего в опалу знаменитого московского просветителя и масона Николая Новикова. Как уже сказано выше, в 1790-х годах Екатерина II изменила свое мнение о масонах. Они стали ей казаться проводниками идей революции. К тому же Екатерина II подозревала (не без оснований) в связях с масонами собственного сына Павла, которого не любила и не хотела видеть на престоле после себя. Поэтому Новиков был арестован, его издательство закрыто, без суда его заключили в Шлиссельбургскую крепость сроком на 15 лет. Это, по мысли Екатерины II, должно было стать предупреждением всем, причастным к масонству. Суровая расправа с Радищевым, Новиковым, а также автором пьесы «Вадим Новгородский» Яковом Княжниным произвела гнетущее впечатление на тех, кто знал Екатерину II – сторонницу свободы слова.

Совет при высочайшем дворе. Имперская идея

Неудачный проект Панина 1763 года не отбил у Екатерины охоту учредить Совет, а лишь скорректировал план создания будущего совещательного органа. Вся предыстория самодержавия говорила о необходимости создания такого органа. В результате Екатерина пошла по традиционному пути и в конце 1768 года создала такой «Совет при высочайшем дворе», компетенции которого четко не определялись, а общая задача его деятельности была сформулирована по-старинному туманно:

Иметь как рассуждение, так и бдение, дабы ничего не было упущено, что служить может к обороне и безопасности государства, также и к военным действиям, о чем о всем сей Совет беспосредственно Нам докладывать должен.

Словом, советуйте, а мы посмотрим! Естественно, что в состав Совета вошли только близкие, доверенные сановники Екатерины. Совет занимался множеством дел, но императрица при окончательном решении могла и не считаться с советами его членов.

Созданный Совет нельзя рассматривать изолированно от всей системы власти, которая сложилась при Екатерине. Он был одним из ее важных элементов, причем общий характер созданной системы и ее функционирования строился на началах, прямо противоположных тем, о которых ратовал в своем проекте Панин. Это было, по терминологии историков русского права XIX века, «личное начало». Оно проявилось в реформе Сената, когда генерал-прокурор А. А. Вяземский приобрел огромную власть – большую, чем его предшественники, начиная с первого генерал-прокурора П. И. Ягужинского. Известно, что в секретной инструкции Вяземскому Екатерина написала: «Совершенно надейтеся на Бога и на меня, а я, видя ваше угодное мне поведение, вас не выдам». Таким образом, воля императрицы была выше закона. Личное начало проявлялось и в том значении, которое придавалось при Екатерине II президентам трех важнейших коллегий – Военной, Адмиралтейской и Иностранных дел. Эти президенты – доверенные люди, фактически были министрами, управлявшими своими учреждениями практически без всякой коллегиальности. В этом видна давняя, еще с петровских времен традиция выделения трех первейших коллегий из ведомства Сената и отсутствие в них коллегиальности.

Ко временам Екатерины II введенная Петром Великим коллегиальность управления не выдержала испытание временем ни в Сенате, ни в центральных учреждениях. Система самодержавия, порожденное им господство фаворитов, «ласкателей» и «сильных людей», низкая исполнительская культура чиновников – все это делало коллегиальность формальной и малоэффективной.

Изменения в сфере высшего и центрального управления были связаны не только с неэффективностью коллежского начала, но и с желанием Екатерины II глубже, чем ее предшественники, вникать в дела и реально управлять страной. Известно высказывание Екатерины II о том, что она часто видит тщетность всех своих усилий. Что бы она ни делала, для России это остается каплей в море. Если отбросить литературность этого высказывания, то можно понять проблемы императрицы – повелительницы гигантской страны, размеры которой продолжали увеличиваться. В царствование Екатерины II разнообразные геополитические факторы, связанные с расширением империи, начинают оказывать все более серьезное влияние на внутреннюю политику, устройство государства. Если при Петре I, когда Россия получила название империи, для политики все же были еще характерны типично средневековые представления о статусе многих завоеванных и добровольно присоединенных к России нерусских территорий как о «вотчинах», «царствах» русского царя, то в екатерининское время все изменилось. По мере расширения экспансии на Запад (разделы Польши) и Юг (завоевание Причерноморья и Крыма) эта политика становится имперской, то есть она отражает комплекс имперских идей властвования над другими народами в многонациональной стране. Сутью ее в аннексированных землях, лежащих за пределами первоначального расселения великорусской народности, становятся три начала: русификация, централизация и унификация.

Нужно учитывать и психологию Екатерины – вчерашней иностранки, страстно хотевшей, чтобы русские признали ее своей. Основная линия родства Екатерины с Россией шла через империю, династию. Она воспринимала себя не вдовой Петра III, а членом династии Романовых. Когда Екатерина II пишет: «Покойная моя бабка», – то имеет в виду не Альбер тину Фредерику Баден-Дурлахскую, а императрицу Екатерину I. В таком же контексте она использует выражение «предки мои», говоря о династии Романовых. Не случайно граф Сегюр, видевший императрицу на показательных учениях на знаменитом Полтавском поле, писал: «Удовольствием и гордостью горел взор Екатерины II. Казалось, кровь Петра Великого струилась в ее жилах».

Заметки на полях

Русификация проявлялась не только в том, что многие ценности цивилизации приходили к «инородцам» через русскую культуру и русский язык, и не только в том, что русские начали переселяться на окраины, а в сознательном стремлении власти подчеркнуть превосходство русских, их культуры. Во многом это объясняется особым патриотизмом самой императрицы. Нетрудно понять, откуда это пришло. Здесь и трезвый политический расчет – Екатерина II не забыла, что пренебрежение Петром III всем русским стало одной из причин его падения. Здесь и искренняя любовь Екатерины к стране, которая сделала ее великой императрицей, принесла ей бессмертную славу. Здесь и восхищение русским народом, за спиной которого, при всех передрягах, можно чувствовать себя, как за каменной стеной («Русский народ есть особенный в целом свете, Бог дал отличные от других свойства»).

Екатерина II была непоколебимо убеждена в изначальном превосходстве русских над другими народами. Если ее филологические занятия, приводившие государыню к убеждению, что все языки произошли от русского и что название «Гватемала» переводится как «Гать Малая», и что английские парламентские учреждения вышли из Новгорода Великого, могут вызвать улыбку, то все выглядит иначе, когда императрица занималась политикой. В отношении нерусских частей империи Екатерина II осторожно, но последовательно проводила политику усиления русского элемента; при ней осуществлялась продуманная стратегия постепенного выравнивания статуса этих территорий, которые исторически отличались от России. Делалось это преимущественно путем административных изменений, на основе унификации и централизации.

Екатерина понимала всю сложность работы своих чиновников на Украине и призывала того же Румянцева вести политику осторожно, «иметь и волчьи зубы и лисий хвост». Совершенно нетерпима была Екатерина II к полякам. Таких резких, уничтожающих характеристик, которые императрица давала полякам, польской нации, еще не звучало в XVIII веке. Можно предположить, что столь несвойственная гуманной Екатерине ярая ненависть к полякам объясняется политическими причинами, вольнолюбием шляхты, традициями дворянской демократии Речи Посполитой. Это все и вызывало зубную боль как в Берлине, Вене, так и в Петербурге. Кроме того, трагедия польской государственности, которую она переживала в XVIII веке, интерпретировалась Екатериной II как неспособность польского народа существовать самостоятельно, как проявление природной порочности поляков. В имперской политике Екатерины II использовался универсальный имперский принцип: «Разделяй и властвуй». Во время польского восстания 1794 года она рекомендовала Т. И. Тутолмину использовать давний антагонизм белорусских крестьян и польских помещиков, «ободряя покровительством» русской власти первых против вторых.

Заглянем в источник

В инструкции А. А. Вяземскому в 1764 году Екатерина II так сформулировала свою имперскую стратегию:

«Малая Россия, Лифляндия и Финляндия суть провинции, которые правятся конформированными (т. е. утвержденными. – Е. А.) им привилегиями, нарушать оныя отрешением все вдруг весьма непристойно б было, однако ж и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупостью. Сии провинции, также и Смоленскую (губернию), надлежит легчайшими способами привести к тому, чтобы оне обрусели и перестали бы глядеть как волки к лесу. К тому приступ весьма легкий, естьли разумные люди избраны будут начальниками в тех провинциях».

А в наставлении 1764 года П. А. Румянцеву, назначенному главнокомандующим Украины, уточнялись многие способы достижения имперских целей. Среди них: ограничение свободы передвижения украинских крестьян, распространение на них крепостного права, что и было при Екатерине II с успехом сделано. Кроме того, в 1764 году на Украине было ликвидировано гетманство, а в 1791 году императрица подписала манифест об установлении черты оседлости для евреев. Активно прорусской была политика Г. А. Потемкина в Причерноморье. Недаром новое генерал-губернаторство называлось Новороссией, а крымские татары были сильно ущемлены в своих правах.

Императрица Екатерина II была уверена, что включение польских территорий в Россию принесет полякам благо. В мае 1772 года она писала генералу В. В. Каховскому, которого намеревалась назначить губернатором будущей Могилевской губернии и посылала в Польшу для общей разведки на территории, где ему предстояло стать губернатором: