Смерть любопытной

Высокая бледная белокурая женщина сидела на стуле напротив него, словно противостояла вторжению. Атмосфера была именно такой. Вторжение смерти в ее размеренную упорядоченную жизнь, вторжение грубых полицейских, тем более что один из них с иностранным именем. Он подумал, что миссис Чедвик старше мужа. Худощавая угловатая женщина, осторожная в выражениях; взвешивает каждое слово. Она была хорошо одета. Бежевое платье прямого покроя, коричневые босоножки на высоком каблуке, бронзовые украшения. Умело подкрашенные пепельные волосы — цвет, видимо, близкий к их естественному оттенку, чего большинство мужчин, вероятно, не заметили бы, но Мендоса из профессионального и личного опыта знал о женщинах очень многое. Ее возраст выдавали руки с розовым маникюром — выступившими голубыми венами. Обручальное кольцо с большим бриллиантом, на правой руке — квадратный топаз.

— Это ужасно,— сказала миссис Чедвик тонким тихим голосом. Она смотрела не на Мендосу, а на Хэкета (у которого было хорошее американское имя). — Конечно, мы расскажем вам все, что может вам помочь, — добавила она, теребя браслет.

— Да, конечно, — с готовностью, серьезно и печально подтвердила Лаура Чедвик.

Чарлз Чедвик тихо сидел чуть в стороне.

Большие дома на Франклин-авеню остались от былой эры. Богатые люди здесь сейчас не жили, они перебрались в новые фешенебельные районы — в долину или к побережью. Может быть, Чедвики остались в этом высоком средневековом «фамильном» доме с балконами, решетками и широкими лужайками в знак презрения к нуворишам, устремившимся в Пасифик-Палисейдз и Биверли-Хиллз. Гостиная была довольно мрачной. Угнетающий морской пейзаж в тяжелой золоченой раме над камином (Мендоса подумал, что сказала бы о картине Элисон; с его дилетантской точки зрения, Элисон, без сомнения, была очень хорошей художницей). Все было чрезвычайно аккуратно и чисто. Мендоса, чья страсть к порядку граничила с помешательством, почувствовал, что опрятность этого дома была какой-то нечеловеческой, ненатуральной.

В комнате не было ни пепельницы, ни журналов, ни книг. Старая сосна перед домом затеняла оба окна, поэтому здесь царил полумрак даже в ясный июльский полдень.

Полицейские мало что узнали, рассматривая эту семью, хотя она казалась вполне сплоченной.

Глядя на Лауру, Мендоса подумал: «Странно, что дочерям не передалось изящество миссис Чедвик». Маргарет одевалась довольно-таки безвкусно. Лаура была миловидней сестры: волосы даже светлее, чем у матери, черты лица мягче, чем у Маргарет. Но все же и ее при всем желании нельзя было назвать обаятельной. Сине-зеленым глазам не доставало глубины, слишком маленький рот накрашен чересчур темной помадой, волосы длинноваты. И еще ей нравились широкие браслеты — на левой руке у нее болтались сразу два. Мендоса дал ей лет тридцать или чуть больше. Несмотря на стройную фигуру, одежда на ней сидела плохо, и, как многие высокие женщины, она держалась неловко, чуть сутулясь.

— Все… — повторила она. Говорила Лаура жеманно.

Мендоса начал задавать вопросы, из ответов на которые тоже мало что узнал. Лаура и ее жених — она произнесла это слово с некоторой гордостью, — в восемь часов уехали вместе ужинать («Кен заехал за мной сюда»). К Фраскати. Оттуда они поехали в Американский клуб, к самому концу. Потом еще куда-то, она не помнит, как называется, но может спросить у Кенyи. Он привез ее домой где-то в половине первого или без четверти час. Ей даже в голову не пришло, что Маргарет может не быть дома. Нет, она не посмотрела, на месте ли машина Маргарет. Она подумала… Эти ужасные люди, которые совершают подобные вещи… Прямо в голове не укладывается.

Миссис Чедвик сообщила то же самое, что и ее муж. Официальный ужин и бридж в Биверли-Хиллз у мистера и миссис Джеймс Портер.

И никаких пепельниц.

Мендоса вместе с Хэкетом вышли из дома и направились к черному «феррари». (Чедвик, когда увидел машину, удивился.) Лейтенант достал сигареты, предложил Хэкету, оба закурили.

— Знаешь, Артуро, я вот думаю об этих парнях, которые сочинили Декларацию Независимости. О мистере Джефферсоне.

— Ну и?…

— Я с ними во всем согласен. Но они допустили маленькую ошибку. Люди достойны равных возможностей, конечно. Да только рождаются неравными. Кое-кто из нас, среди прочего, испытывает кое-какие слабые чувства к другим. Уважение. Сочувствие. — Он курил, покачиваясь с пятки на носок.

— Да, верно. — Хэкет, казалось, слегка забавлялся. — Особенно сочувствие. Ты там кое-что понял? Я тоже. Но ты меня удивляешь, парень. Если на стене косо висит картина, ты же со сломанными ногами поползешь ее поправить. Что тебя там задело?

— Todo tiene sus limites[28],— сказал Мендоса,— всему есть предел. Никто не должен курить в ее прекрасной чистой гостиной. По ее представлениям, полицейский — ничтожество. Хотя ты ей понравился немного больше, потому что у тебя прекрасное англосаксонское имя. Ты добропорядочный молодой человек и знаешь женщин куда хуже, чем я.

— Это ты мне говоришь?

— И все же я никогда не встречал женщин, которые бы так пеклись о чистоте кофейного столика и о том, чтобы ровненько стояли искусственные розы над камином, и в то же время хоть сколько-нибудь интересовались бы теми, кто ниже их.

— Хорошо излагаешь,— сказал Хэкет.— Я уже забыл, как получал бакалавра по психологии. Значит ли это, что миссис Чедвик больше не пускает его на порог своей спальни? Да и раньше пускала нечасто — и не слишком охотно?

— Ты просто большой тупой полицейский,— ответил Мендоса. — Конечно. Он еще крепкий мужик. Моложе ее.

— Разве? Хотя ты ведь у нас специалист по женщинам.

— По крайней мере лет на пять, а то и на десять. Просто он выглядит старше своего возраста. Ей уже добрых шестьдесят или около того. Он же чувствует себя в чем-то виноватым. Возможно, оттого, что не очень заботился о дочерях. И в то же время, Арт, он мужик еще тот. И в хорошей форме — сохранил фигуру, волосы. И деньги. Ты следишь за моими мыслями?

— Нет. — Хэкет вслед за Мендосой сел в «феррари». — Ну и что? Ведь это его дочь лежит в морге. Пусть у него есть любовница. Хоть две, он ведь не голубой. Но Маргарет здесь ни при чем.

Мендоса завел двенадцатицилиндровый двигатель.

— Да это просто к слову. Надо узнать побольше. Об этой семье, обо всех вокруг Маргарет. И о ней самой, просто на всякий случай. Установи наблюдение за Чедвиком, прямо сейчас. И покопайся в их прошлом.

— Но зачем, господи Боже мой? Я не вижу…

— Для людей, только что потерявших дочь, сестру, они не очень-то опечалены и потрясены. Даже не агрессивны — найдите злодея, убейте его! Конечно, сегодня воскресенье. Может быть, Лаура и миссис Чедвик нарядились и надели украшения до того, как услышали о Маргарет. Так что это еще не улика. Как бы то ни было, у меня сложилось впечатление, будто их больше огорчает не сам факт смерти Маргарет, а вызванное им вторжение полицейских и репортеров. — Он выехал на встречную полосу и оставил позади новый «понтиак».

— Ты слишком многое видишь за аристократической сдержанностью, потому что тебе нужны подозреваемые для твоей версии о личном мотиве. Мы только что согласились, что миссис Чедвик — холодная женщина. Дочка, возможно, вся в нее. Как бы то ни было, у таких людей — noblesse oblige[29] — не принято выказывать чувства на людях, перед теми, кто ниже их по положению. Мне показалось, Чедвик на самом деле потрясен.

Мендоса согласился.

— Тем не менее за ними надо присмотреть. Ребята уже должны найти Джорджа Ардена. Отправляйся-ка да хорошенько на него погляди.

— О'кей. Уже третий час, тебе лучше ехать домой, иначе Элисон начнет вести себя так же, как миссис Чедвик.

— Ну и денек это будет, — ответил Мендоса задумчиво.

Информация уже начала поступать с нескольких направлений. Одни люди занялись обычными при всяком убийстве делами; то, что сегодня было воскресенье, почти не мешало их работе. По распоряжению Мендосы другие занялись делами менее обычными. Завтра будет немного легче.

Были допрошены почти все женщины, которые присутствовали на смотринах. Согласно показаниям Лауры Чедвик, ее матери и Розы Ларкин, ближайшими подругами Маргарет были Роза Ларкин, Бетти Лу Коул и Эстер Макрей. Все они, услышав ужасную новость, были глубоко потрясены или просто не могли в нее поверить. Мисс Макрей и миссис Ларкин состояли в том же женском клубе, что и Маргарет. В благотворительном, по словам Ларкин, клубе — они находили нуждающихся людей и снабжали их одеждой и едой. Еще они навещали больных. Добровольная благотворительность.

По-видимому, клуб и изредка партии в бридж были единственным хобби покойной. И, разумеется, магазины. Завтра надо осмотреть ее комнату, поискать что-нибудь важное.

Мистер и миссис Портер подтвердили, что мистер и миссис Чедвик покинули их дом на Биверли-Хиллз около самой полуночи. Они провели вечер, играя в бридж с Портерами и еще двумя парами.

Мисс Роберта Силверман сказала, что ушла с вечеринки через две-три минуты после Маргарет Чедвик. Ее машина стояла недалеко от машины мисс Чедвик, и она двинулась по Спрингвейл-стрит сразу за голубым «бьюиком». Она ехала за ним до Фигуроа и по Фигуроа до бульвара Йорк. Так как мисс Силверман живет в Южной Пасадене, она повернула налево на Йорк и потеряла «бьюик» из виду. Как быстро «бьюик» ехал? Ну, не очень. Тридцать -тридцать пять, иногда сорок миль в час. Очевидно, мисс Силверман ехала примерно с той же скоростью. Может ли она вспомнить, сколько было времени, когда она свернула с Фигуроа? Господи, нет, конечно. Когда ты за рулем, то на часы не смотришь. Но это всего в десяти или в двенадцати кварталах от Спрингвейл-стрит, и если они выехали примерно в десять сорок пять, то были там не позже чем без пяти одиннадцать. Или без шести-семи минут, движение было уже слабое.

Несколько человек, без особой надежды что-нибудь найти, бродили по Фигуроа между Сороковой и Двадцать второй авеню, выясняя, какие заведения открыты после одиннадцати, не было ли вечерних разносчиков газет и так далее. Шанс очень небольшой, но кто-нибудь мог что-то видеть. Например, человека, который вышел на дорогу, открыл дверцу остановившейся у светофора машины и сел в нее. Видел и не придал тогда этому значения.

Сержанту-детективу третьей степени Джону Паллисеру, всего три месяца назад получившему свой чин, на какой-то волнующий миг показалось, будто он кое-что нашел. Он присутствовал на допросе Роберты Силверман, и, как и Элисон, ему понравился необычный тип ее лица. Мисс Силверман настолько ему приглянулась, что он уже подумывал разузнать, не нарушит ли какое-нибудь неписаное правило, если вступит в контакт со свидетелем, так сказать, частным образом. Очень удобный способ продолжить знакомство. Но выйдет ли из этого толк? Мисс Силверман, которая преподает в школе Южной Пасадены, могут не понравиться ухаживания какого-то сержанта-детектива всего лишь третьей степени…

Сейчас, в шесть часов, он бродил по душным улицам и задавал дурацкие вопросы. Или не такие уж дурацкие? Потому что одна толстуха вдруг возбужденно воскликнула:

— Да! Я видела что-то такое, клянусь Богом, офицер! — Фамилия толстухи была Спрайстербах, они с мужем держали деликатесную и работали в субботу допоздна. — Перед закрытием я вышла на улицу подышать свежим воздухом — внутри было душно. И увидела этого мужчину и пару машин, стоявших на перекрестке перед красным светофором, в одну из них он сел.

На минуту Паллисер взволновался. Он представил, как принесет эту важную улику и лейтенант, сам великий Мендоса с его репутацией, похлопает его по спине и скажет: мол, этот парень далеко пойдет, попомните мое слово. Сержант достал блокнот и стал задавать вопросы.

— Опомнись, Грета! — сказал мистер Спрайстербах с отвращением. — Ты просто хочешь увидеть в газетах свою фотографию. Не слушайте ее, офицер, она видела всего лишь Джека Уотерса, он работает посменно на небольшом сборочном заводе за углом. Смена заканчивается в одиннадцать, и каждый вечер его забирает жена, у нее танцевальный салон где-то на Артур Мюррей. Грета, дура ты набитая! Шесть раз в неделю ты видишь, как миссис Уотерс на углу забирает Джека в десять минут двенадцатого.

— Хорошо, мы это проверим,— сказал Паллисер.— Назовите приблизительное время. Можете ли описать человека, которого видели?

— Это был Джек Уотерс, — повторил Спрайстербах.

Паллисер получил смутное описание, нашел Уотерса и понял, что, по всей вероятности, именно так все и было. Он потратил на это много времени и, когда явился в отдел для доклада, думал о том, какого черта он вообще поступил на службу. Но в сержантской комнате был старший сержант

Хэкет, который с усталым видом разговаривал по телефону. Значит, не только низшие чины работают сверхурочно. Паллисер подумал, что главное в их работе — не обязанность, а интерес в распутывании дела. Ожидая, когда можно будет доложить Хэкету, он снова стал думать о Роберте Силверман. Она говорит спокойно, не хихикает и не воображает, как многие другие. Он представил…

— Так вот насчет Ардена, Луис… — говорил в это время Хэкет.

Глава 4

Джордж Арден жил на Маккадден-плейс. Это была узкая улица со старыми запущенными домами и жильем, сдаваемым внаем, — место обитания не очень состоятельной прослойки среднего класса. Хэкет удивился, когда ему сообщили этот адрес. Никакой связи со старомодной и богатой основательностью Франклин-авеню. Уж не обхаживал ли Джордж Арден свою невесту из-за ее состояния?

У Ардена был собственный дом, калифорнийское бунгало старой конструкции, которое нуждалось в побелке. Узкие газоны имели бурый оттенок, им не хватало воды. Имея за плечами семимесячный опыт ведения собственного домашнего хозяйства, Хэкет знал, что летом траву надо поливать ежедневно, чтобы она была зеленой. Идиотская идея — заводить в Калифорнии лужайки. Испанцы придумали гораздо лучше (уж они-то понимали эту страну!): огороженные дворики, зелень в горшках — и достаточно.

У обочины стояла обшарпанная машина, купленная не меньше десяти лет назад. Когда Хэкет подъезжал, к ней вышел человек с ведром и тряпкой. Не составило труда узнать в нем мужчину, чья фотография лежала в бумажнике Маргарет. Хэкет пересек улицу.

— Мистер Джордж Арден?

— Да, это я.

Ардену было около тридцати или на пару лет меньше. Рост примерно пять футов девять дюймов — по крайней мере, на полторы головы ниже Хэкета. Он не был толстым, но выглядел рыхловатым и каким то несформировавшимся. Густые блестящие темно-каштановые вьющиеся волосы, скуластое квадратное лицо с ямкой на подбородке. Темно-синие глаза под густыми прямыми бровями. Короткие рукава рубашки обнажали незагорелые руки.

Хэкет потянулся за удостоверением.

— Вы офицер полиции,— сказал Арден. У него был приятный баритон, слова он выговаривал тщательно, как актер. — Вы насчет Маргарет, о Господи! — Он поставил ведро, бросил тряпку.— Или нет?

— Да, мистер Арден. Всего несколько…

— О Господи! — снова воскликнул Арден. — Лаура, ее сестра, позвонила мне сегодня утром. Ее родители никогда бы этого не сделали, они не одобряли наши отношения. Не могу поверить, такое несчастье… Маргарет! Она всегда тщательно закрывала дверцы машины, когда поздно ехала одна, я помню, она сама это говорила. Я… я… — Он отвел взгляд от Хэкета и рассеянно посмотрел на ведро и тряпку. — Собирался помыть машину. Вам это кажется забавным? Чтобы отвлечься и улизнуть от мамы. Видите ли, она любила Маргарет, она так надеялась на наше… на то, что мы с ней… Я ужасно неблагодарный, потому что мама… Но я не в силах слушать ее причитаний о Маргарет. Вам это кажется странным?

— Что ж, — ответил Хэкет, — люди по-разному воспринимают горе, мистер Арден. Будьте уверены, мы очень стараемся найти виновного… Да, все это ужасно… Не сообщите ли мне, где вы были прошлой ночью, между одиннадцатью и часом? Просто для галочки.

Арден уставился на него, облизывая толстые губы.

— Между одиннадцатью и часом? Я не… Но что я… Я имею в виду, Лаура сказала, что это был какой-то наркоман, настоящий преступник, какой-то грабитель забрался в ее машину. Я не…

— Возможно, так оно и было, — согласился Хэкет. Но мы любим все проверять, просто для уверенности, мистер Арден. Таков порядок. Если вы не возражаете.

— О, я понимаю, — сказал Арден. — Нет, я не против, я готов помочь всем, что в моих силах, хотя не вижу, чем, но… Мама поражена случившимся. Видите ли, у нее артрит и больное сердце. После звонка Лауры ей стало плохо. Она очень любила Маргарет. Я…— Он сделал неопределенный жест.— В общем, ей было тяжело. Знаете, она чувствовала, что я кажусь Чедвикам неподходящей партией для Маргарет. Потому что у меня нет работы и немного денег. Я… я пишу. Или пытаюсь. Начинать нелегко, и мама это видит. Пока у нас есть постоянный доход, пусть даже небольшой, на который мы можем прожить. Гораздо разумнее посвятить все свое время собственному делу, вместо того чтобы где-то вкалывать с девяти до пяти. Если ты сумел прорваться, тогда, конечно, другое дело. Но неизвестных авторов издатели не берут, нужна протекция даже для того, чтобы они прочитали вашу рукопись. Особенно трудно, если вы не пишите модных популярных штучек, полных секса и сарказма, но… — Он прервался. — Вам неинтересно все это слушать, извините. Все, чем могу помочь… ужасно, невероятно…

— Да. Так где же вы были прошлой ночью, мистер Арден?

Арден, казалось, на время иссяк. В нерешительности он облизал губы, его голубые глаза отрешенно смотрели в пространство. Затем он сказал:

— Я ездил с другом в «Голливуд боул», вот и все. Там по субботам вечером концерты поп-музыки, вчера был Гершвин. Думаю, мы отправились туда примерно в восемь пятнадцать, концерт начинается в половине девятого. Я не знаю точно, когда он закончился, полагаю, вы можете это уточнить. Где-то без четверти одиннадцать. Вы не представляете, на что похожа тамошняя автостоянка. Настоящая давка, мы очень медленно оттуда выбирались. Прошло, наверное, полчаса, пока мы выехали на Хайленд, затем отправились в одно место на бульваре Голливуд и немного выпили, прежде чем вернуться домой.

— Друг? Мужчина или женщина? Могу ли я…

— Что вы имеете в виду? Какого черта, почему я должен…— Арден замолчал так же неожиданно, как и вспылил… — Извините, я так потрясен и расстроен, не знаю, что я… В конце концов, Маргарет и я… Я был с Майком Дарреллом, можете считать его моим ближайшим другом. У нас общие интересы. Его адрес? Но почему? Хорошо, Детройт-авеню, девятьсот двадцать четыре. Конечно, Голливуд. Но какое… Я имею в виду, что это был какой-то наркоман, вышедший на промысел.

Хэкет записывал адрес Даррелла, и его карандаш ни разу не запнулся, ведь он был сообразительным полицейским и имел за плечами одиннадцать лет работы.

— Большое спасибо, мистер Арден. Просто формальность. Да, ужасно… Большие города — вот и насилие. Вообще то насилию человек подвергается везде, только в городе это случается чаще.

— Их самих надо убивать,— с трудом произнес Арден.— Тех, кто убивает людей. Девушек. Сначала я не мог поверить, когда Лаура… Маргарет всегда была осторожна, шала, где может подстерегать опасность, но, должно быть, один-единственный раз забыла… Я прямо не знал, как сказать маме. Даже после того, как сам осознал. Невероятно. Но, думаю, сейчас она задремала, надеюсь, вы не станете ее беспокоить.

Хэкет сказал, что не станет. Он снова поблагодарил Ардена и через бурый газон пошел к машине. Когда он разворачивался на своем «форде», то увидел, что Арден все так и стоит и смотрит ему вслед. Хэкет направился на Детройт-авеню взглянуть на Майка Даррелла.

— Даррелл? — переспросил Мендоса и добавил, но обращаясь уже не к Хэкету:

— Нет, Нефертити, только не галстук!

— Даррелл, поверишь ли, нечто вроде каскадера. Да, кино ведь продолжают снимать. В некотором роде. Даррелл выполняет дубли на втором плане, когда страховые агенты говорят, что звезда не будет выпрыгивать из окна второго этажа или падать на собственный зад. Не настоящий трюкач. У него есть еще какая-то работа. Наверное, зарабатывает неплохо. Хорошая квартира. Занимается в университете на курсах современной скульптуры. Куча мускулов. Самсон… Да… Нет. Около тридцати. Приятная внешность, в примитивном смысле. Мускулы, как я сказал, и курчавые светлые волосы. Кстати, принял меня в штыки: какого черта полицейские тут вынюхивают, что им теперь надо? Да, так и сказал: «теперь». Разумеется, Даррелл ездил в «Голливуд боул» со своим другом Арденом прошлой ночью. Как ни смешно это может звучать для тупого полицейского, но некоторые люди иногда любят послушать хорошую музыку… Я читаю заголовки, как и ты. Это я уже сделал. Да. Могу я теперь поехать домой к жене? Хорошо, буду иметь в виду. — Хэкет положил трубку, обернулся и, увидев Паллисера, тяжело вздохнул. — Давай короче.

— А рядом с гаражом студия, — говорила Элисон, — вот так. Если у нас будут комнаты для прислуги, то их можно сделать с другой стороны гаража. Хорошо? Сейчас прислуга требует жилье? Не…

— Спроси лучше Берту, — ответил Мендоса.

Элисон закрыла глаза,

— Луис, от этого я чувствую себя Иудой. Даже при мысли об этом. Она протирает пыль даже на обратной стороне картин. И живет здесь с Бог знает каких времен… Если бы они устраивали дикие оргии или у них весь день орал телевизор, я бы не угрызалась. Но миссис Брайсон и миссис Картер такие милые, присматривали за кошками и до того, как мы поженились, и потом. А мы замышляем украсть у них Берту. Насовсем. Покупаем ее трехкомнатной квартирой…

— Не глупи, — сказал Мендоса. — В этой жизни прежде всего нужно думать о себе. Подумай об искусстве.

— О чем?

— О своем искусстве. Если будешь тратить время на то, чтобы протирать пыль и мыть тарелки, у тебя его не останется, чтобы писать шедевры. Посему — Берта.

— Mi marido adulador! — воскликнула Элисон. — Твоя лесть мне нравится. Но все-таки я чувствую себя виноватой. Что я ей предложу? Три пятьсот без жилья? Две пятьсот с жильем? Архитектор…

— Спроси, что она хочет, — Мендоса ответил просто и рассеянно. — Я знаю, она золото. Спроси ее. Сколько она ни назначит, чтобы перебраться к нам насовсем, столько и будем платить. Тогда тебе не придется беспокоиться о грязных окнах и тарелках, мне после работы не надо будет встречать изнуренную жену, жалующуюся на домашние дела. И ты сможешь писать шедевры.

— Как Иуда, — повторила Элисон. — Все так от нее зависят! Однако ты можешь себе это позволить в отличие от большинства из них. Я хочу, чтобы она была у нас, но Картеры и Брайсоны перестанут с нами разговаривать.

Мендоса потерял интерес к Берте и наброскам будущего дома.

— Скажи, вот Маргарет позвонили по телефону. Анжела говорит, около десяти. Правильно?

— Да, примерно. На часы ведь не смотришь каждые пять минут, когда кругом люди.

— Конечно. Она сидела рядом с тобой, и когда вернулась…

— Ее не было три-четыре минуты.

— Да. Когда она вернулась, как она выглядела? Как будто услышала хорошие новости, плохие? Была обрадована, возбуждена?

— Господи, я не так хорошо ее знаю, чтобы сказать… Да и не так уж мне было интересно за ней подмечать. Лицо у нее было невыразительное. Помнится, она улыбалась, совсем чуть-чуть. Но если задуматься, то не кажется ли это…

— …Несколько странным, что тебе звонят, когда ты в чужом доме? Конечно, будь она лучшей подругой Анжелы, проводи у нее массу времени, тогда кто-то, хорошо ее знавший, позвонив и не застав ее дома, мог бы попытаться застать ее у Хэкетов. Но мне кажется, они с Анжелой не были близки.