Падение сквозь облака

— Опоздаю.

— Хочу знать, что случилось с племянницей императора.

— Хорошо. Но это будет уже отредактированная версия.

— Давай редактируй.

Ее губы всего в нескольких дюймах от его губ. Он чувствует ее дыхание. Его вдох — ее выдох, и ее вдох — его выдох.

— Сюркоту удалось проникнуть в город. Против пришельцев собиралась большая армия, так как беглецы из леса преувеличили численность римлян.

— Мужчины любят это делать.

Кофе благоухало ароматом, он был так же сладок, как вкус ее кожи.

— Но Сюркот не удовлетворился этой информацией, он решил освободить принцессу. Спрятавшись в толпе людей, которые прибыли в преддверии сражения, он пробрался в замок. Нашел способ проникнуть в палаты, где содержалась принцесса. Там он обнаружил знакомого человека из римского дворца по имени Нарбор, который попал в плен вместе с принцессой. Нарбор сопровождал Сюркота и его спутника на встречу с принцессой.

— Она была красива?

— Принцессы всегда красивы.

— Как она отнеслась к Сюркоту?

— Она видела Сюркота и раньше во дворце дяди и знала о его незаурядной доблести.

— Должно быть, она была взволнована.

— Уверен, что так. Она сообщила Сюркоту, что у злого князя Милократиса имеются особые доспехи и меч, который он всегда носит при себе во время сражения. Говорили, кто оденет эти доспехи и возьмет в руки меч Милократиса, тот принесет ему гибель.

— Она показала Сюркоту, где они хранились?

— Показала. Сюркот взял доспехи и меч, а принцесса согласилась открыть в удобный момент ворота города, чтобы впустить римлян. Они решили сами атаковать город, вместо того чтобы ожидать сражения у моря, где превосходство противника в численности было бы очевидным.

Кэт приподнялась в постели на локтях и начала нежно целовать его шею, ее губы едва касались его кожи.

— Продолжай.

— Что ж, все шло по плану. — Ее язык скользит по мочкам его ушей, едва касаясь, оставляя тончайший след слюны. — Принцесса открыла городские ворота, а римляне подожгли город. Милократис обнаружил пропажу своих доспехов и пребывал в состоянии больших сомнений и крайнего отчаяния. Когда он встретился на поле боя с Сюркотом, то понимал, что оправдаются его худшие опасения. Он набросился на Сюркота и нанес ему рану на лбу, но молодой рыцарь не испугался. Хотя кровь заливала Сюркоту глаза, он яростно сражался, — Гевин сделал энергичное глотательное движение, — и снес голову Милократиса с плеч.

— Так ему и надо.

Он прекращает рассказ. Кэт лежит на нем. Ее голова покоится на матрасе рядом с его головой, закрывая свет от окна. Он чувствует прилив страха. Вес ее тела прижимает его к постели, от ее кожи исходит жар, ее дыхание увлажняет его шею. В груди знакомое теснение, в животе холод. Он закрывает глаза и дышит. Медленные вдохи и выдохи. Ему не хочется ее расстраивать.

Гевин снова открывает глаза, выбирается из-под нее, тихонько перекатывается в сторону так, чтобы они легли рядом.

— Прости, нога онемела, — говорит он. Перед тем как встать, он нежно целует ее в губы. Берет одежду и начинает одеваться.

— Никак ты собираешься уходить?

— Нужно идти на работу. — Он пытается угадать, слышит ли она нотки страха в его голосе. Пытается расслабить мышцы лица и тела, заставляет себя улыбнуться. — Во всяком случае, лучше уйти в надежде, что ты будешь хотеть меня больше.

На работе он чувствует, что его сердцебиение слишком частое и с перебоями. Он не хочет позволить своим мыслям бесцельно блуждать. Ему хотелось бы думать о предыдущей ночи, вновь пережить ее, посмаковать. Но этому мешает тревога, угрожающая сокрушить его. Ему придется отбиваться от нее. Если ему удастся отгонять воспоминания достаточно долго, возможно, они отступят. Возможно, он научится сосуществовать с прошлым. Возможно, ему удастся наладить нормальную жизнь с Кэт.

Остается покрасить еще половину потолка. Он красит белой краской по белому. Старая краска еще не загрязнилась. На ней нет глубоко въевшейся грязи, она просто утратила блеск. По мере того как потолок принимает новое покрытие, он видит разницу, понимает то, чего раньше не понимал, а именно: то, что потолок нуждался в новом слое краски. Он наблюдает, как влажный блеск новой краски поглощает пространство, занятое прежде старой белой краской. Часть потолка, которую он выкрасил вчера, просохла, но сохраняет новизну блеска. Тот край коридора выглядит ярче, чем другой. Гевин сосредоточивает внимание на краске, оставшейся на щетке, на густой вязкой краске в банке, на оттиске щетины на поверхности краски, который быстро исчезает. Он предпочитает щетку валику, хотя валик закрашивает большее пространство. Он чувствует, что лучше управляется со щеткой. Когда он красит валиком, глядя на потолок, краска забрызгивает лицо.

Капли краски скатываются по рукоятке щетки со щетины, и он стирает их рукой. Краска застывает на его ладони. Он сжимает руку в кулак и вновь разжимает ее. Краска распространилась по его руке живописными линиями, но обошла глубокие морщины, образовав в середине ладони белое пятно, испещренное прожилками. Окрашенные линии плоти, показавшиеся на фоне белизны, выглядели безобразными и уязвимыми, как губы, виднеющиеся через маску. Он обтирает руку о комбинезон, удаляя большую часть краски, смазывая наколку и приводя цвет руки к единообразию.

Он помнит, как они провели первую ночь близ турецкой границы, прибыв к ней в темноте после долгой езды от столицы. Черная, безлунная, беззвездная ночь. Друг Бертрана Фред встречает их на окраине деревни. Их дружбу омрачает осмотрительность.

Они были друзьями и коллегами. Вместе работали в Афганистане. Фред был репортером, Бертран — фотографом. Теперь Фред бросил журналистику и все, что связано с этим образом жизни. Во время поездки к месту назначения Бертран сказал Гевину, что не верит в способность Фреда удержаться. Тяга к журналистике слишком велика.

— Он чертовски способный журналист. И если бы он хотел бросить эту специальность и вести легкую жизнь, то зачем ему нужно было останавливаться так близко от иракской границы.

Однако Гевин не уверен в этом. Он чувствует стесненность. Из-за совместного прошлого Фред не может бросить Бертрана, но это является вмешательством в хрупкую безопасность, которую он себе обеспечивает. Хотя Гевин раньше никогда не встречался с Фредом, он чувствует, что изменилось что-то фундаментальное, что Фред больше не является рисковым авантюристом, каким его описывал Бертран во время поездки. Фред знает, что должен помочь Бертрану, но он также знает, что за это ему нужно будет заплатить высокую цену.

Они оставляют машину близ заброшенной фермы, которую не видно со стороны дороги. Когда они перейдут к следующему этапу своей поездки, Фред приедет и востребует машину, а сейчас они следуют по полю за Фредом, силуэт которого едва различим под покровом тьмы, к его дому — низкому квадратному строению из двух комнат. Там он подогревает на керосиновой плите картофельный суп, варит на пару рис. Они жадно едят это из мисок, сидя на полу по-турецки.

Бертран выглядит раскованным. Он болтает с Фредом о прежних временах, прошлых приключениях, громко смеясь над промахами и неудержимо над тем случаем, когда их захватили в плен, правда, всего на два часа. Гевин наблюдает за ними. Фред тоже смеется, но Гевин видит, что его смех вынужденный. Интересно, замечает ли это Бертран. А если замечает, то почему он продолжает разговор, который явно не нравится Фреду. Бертран смеется так, что по его лицу текут слезы.

Гевин выходит из дома в темноту.

На некоторое время он бросает щетку. Берется за валик. Спускается вниз по лестнице и наливает краску из банки в лоток. Краска гуще патоки. Она льется медленно широкой струей. Ему приходится резко встряхивать банку, чтобы предотвратить вытекание слишком большого количества краски. Убывающая краска оставляет на поверхности банки толстую белую пленку. Он пользуется валиком, чтобы удалить ее, затем вновь взбирается по лестнице с лотком в руке.

Тогда он не имел ничего против тьмы. Ночь радовала его. Она представлялась лучше, чем напряжение в доме. Лучше, чем беспечность Бертрана. Далеко он не отходит, всего на пару сотен ярдов. Но достаточно далеко, чтобы до него не доносились голоса из дома. Было тепло, темная ночь доставляла удовольствие, поддерживая в нем уверенность в себе.

Через две ночи они тряслись в кузове грузовика, груженного ящиками с консервами. Они были заключены в пространство у основания штабеля. Поездка оказалась неудобной до крайности. Из-за ухабистых дорог казалось, что ящики обрушатся на них. Было так темно, что Гевин едва видел кончики пальцев, когда держал их перед лицом. Но даже в такой ситуации у него не было страха. Скорее, возбуждение. Но опасность существует, и она смешана с кровью, которая течет по венам Гевина и волнует его.

Рука, державшая валик, начинает дрожать. Гевин кладет валик в лоток с краской и опускает руку, встряхивает ее, чтобы восстановить кровоток. Но дрожь не прекращается, она усиливается, переходя от руки в плечи и шею. Он спускается с лестницы и ставит лоток на пол. Садится рядом с ним, прижимает колени к груди, стараясь остановить дрожь. Затем трясется всем телом, на щеках выступает влага.

Не темнота вызывает это состояние. Воспоминания, связанные с ней, вполне безопасны. Кризис случился раньше, когда он почти забыл о них в присутствии Кэт, когда его рассказ почти подошел к концу. Он хочет вернуться туда, изучить, оценить степень опасности. Но разум не позволяет этого сделать. Отбрасывает его, как магнит с противоположным полюсом. Он не властен над разумом. Он бессилен против прошлого, которое вползает неожиданно и готово омрачить будущее в любой момент.

Глава 14

— Кто знает, как долго продлится наше совместное существование. Люблю тебя. Думаю, нам нужно находиться вместе большую часть времени, которое нам отведено.

Голос Гевина затих, уступив место звяканью чашек и блюдец. Мы сидим в кафе на главной улице и делим на двоих содержимое чайника. Мы оба закончили рабочий день. У меня кружится голова.

Я наклонилась над столом, схватила его руку обеими руками, потянула к губам и поцеловала ладонь. Его кожа пахла терпентиновым маслом, на ней оставались крохотные следы белой краски. Я поцеловала его ладонь еще раз и провела кончиком языка по линии жизни. Он улыбнулся, и я опустила наши руки на поверхность стола.

— Я тоже люблю тебя. — В ответ на мои слова он улыбнулся шире. — Но откуда обреченность и пессимизм? Твой голос звучит так, будто ты ожидаешь, что все кончится в любую минуту.

Он вздохнул и отнял свою руку.

— Знаешь, все может случиться.

— Ты слышал, о чем мы говорили только что? О любви с большой буквы. Это значит, ты привязан к людям. Что бы ни случилось, мы будем преодолевать это вместе.

— Я предпочел бы гулять с тобой в безлунную ночь.

— Безлунную?

— Да. Никакой луны. Никаких звезд. Просто темнота, мы с тобой и вересковая пустошь.

— Не отвлеклись ли мы от темы?

— Нет, это как раз то, о чем я говорю. Мы должны заниматься тем, чем хотим заниматься. Жить полнокровно. Проводить время так, как хотим.

Я схватила другую его руку, когда он потянулся к чайнику.

— Милый, мне хочется, чтобы мы прожили полнокровно остаток нашей жизни.

Он провел большим пальцем по моей ладони, глубокая борозда от этого действа прокладывала возбуждению дорожку до самой моей потаенной ложбинки.

— Значит ли это, что ты пойдешь со мной по вересковой пустоши в следующее новолуние?

— Да.

Он смотрел прямо мне в глаза и смеялся:

— Не следует ли нам уйти и вернуться в комнату?

— Да, пожалуй.

На улице он схватил меня за руку и повел по аллее между кафе и следующим магазином. Он прижал меня к стенке, и мы поцеловались. Я прижалась губами к его губам и телом к его телу. Я чувствовала его напрягшееся естество. Просунула руку в его брюки и охватила его пальцами. Затем он завозился с моей юбкой, устраняя ее со своего пути. Внезапно я почувствовала его в себе, и весь мир замер.

— Здесь нельзя, может увидеть кто-нибудь, — прошептала я ему на ухо.

— Если повезет, то это будешь ты, — прошептал он в ответ.

До следующего новолуния оставалось две недели. Мы проводили эти недели в работе, прогулках, любовных утехах и беседах. Это были лучшие недели в моей жизни. Иногда по вечерам мы заходили к Мелу и Шейле, угощались на их кухне. Другими вечерами ходили в паб, вместе с супружеской четой или без нее. Но день, по обыкновению, кончался в нашей комнате, где мы, переплетясь нагими телами, катались и извивались в постели до тех пор, пока едва могла представить себе, чья часть тела кому принадлежит.

Однажды ночью, лежа в постели на моей спине, вспотевший и охваченный истомой, которая наступила после совокупления, Гевин потянулся и вставил между моих губ прикуренную сигарету. Я подняла вверх обе свои руки. Одной из них взяла сигарету, другой схватилась за запястье Гевина. Непроизвольно я стащила пальцами ленту от пота, обнажив скрывавшийся под ней шрам. В комнате воцарилось молчаливое ожидание. Гевин и я смотрели друг на друга. Не моргнув и не отводя взгляда, я поднесла его запястье к губам и поцеловала. Его лицо ничего не выражало. Я лизнула шрам, провела языком по его окружности, пока она не кончилась. Шрам окружал его запястье полностью. Я снова поцеловала его и бросила на Гевина взгляд.

Наконец он заговорил:

— Это след от веревки. Запястья были связаны за спиной. Они сняли наручники и связали меня в наказание веревкой. Поверхность веревки была грубой, а руки они связали крепко. Они мочились на меня в том месте, где были связаны руки, чтобы веревка жгла сильнее.

У меня было такое чувство, будто кто-то попал камнем в мою грудь. Я была раздавлена. В голове никаких мыслей. Не думала о том, через что он прошел и как ему помочь. Я снова поцеловала его запястье.

— Люблю тебя. — Вот все, что я могла подумать и сказать.

Утром мы сели в автобус до Камелфорда, выехали из города и поехали по Бодминской пустоши. Взяли с собой спальные мешки и еду, но от палатки отказались.

Это была наша первая, по-настоящему совместная прогулка. До нее, в Девоне, когда я гуляла, он оставался в пабе. С ним было приятно совершать прогулку. Мы почти всегда шли в ногу, и он не болтал. Это меня устраивало. Мы шли рука об руку, и легкий дождик окроплял наши лица. Так бродили час или два, за это время как раз добирались до вересковой пустоши.

Сначала шли по проселочной дороге, ведущей к паре отдаленных коттеджей. Затем через ворота выходили в открытое поле, где паслись овцы. Трава была коротко объедена, а склоны холмов усеяны серыми камнями и булыжниками. Небо было бледной тенью такого же серого цвета. Тропа вилась бурой, резко обозначенной, протоптанной змейкой. Здесь мы пошли быстрее. Ноги ступали по ней легче, чем по дороге в рытвинах. На полпути через первое поле располагался влажный болотистый участок, уложенный камнями для перехода. Грязь была не слишком жидкой, поскольку стояла в основном сухая погода. Мы прыгали с одного на другой камень, смеясь и покрикивая друг на друга.

Вокруг находилось немного людей, и по мере того как наступал полдень, их число увеличивалось. За полями открывалась вересковая местность, и булыжники становились более крупными. В некоторых местах попадались стоячие камни. Мы обходили их, поскольку вокруг собирались группы людей с фотокамерами. У Рафтора мы остановились перекусить, присев на камни, которые громоздились в стороне от тропы. Выбрали место подальше от тропы, чтобы нас не видели.

Я села на камень, нагревшийся от солнечного света. Стала жевать хлеб и огляделась. Голубое небо, вересковые поля, тянувшиеся повсюду отары пасущихся белых овец. Мелькали розовые, красные или голубые тенниски людей, бродящих по тропам небольшими группами. В воздухе разносились разные звуки: голоса, окликавшие друг друга, смех, блеяние овец. Эти звуки окружали нас и в то же время существовали отдельно. Сидя на камнях, где нас не видели, мы составляли маленький приватный мирок.

Гевин сидел на большом камне, свесив ноги. Он был одет в черную тенниску, черные джинсы и ботинки фирмы «Де Мартенс». Волосы коротко подстрижены, на шее и руках приличный загар. Запястья прикрывали ленты от пота, татуировка на тыльной стороне руки зажила. Черная магическая фигура выглядела внушительно и устрашающе. Глядя на него, я чувствовала знакомое томление, идущее из-под низа живота. Интересно, насколько хорошо мы были укрыты от дороги. Он почувствовал мой взгляд, повернулся и улыбнулся.

— Гевин, можно спросить тебя кое о чем?

— Обо всем, что угодно.

Я не могла спрашивать его обо всем, что угодно. Существовали обширные зоны, которые выходили за пределы моей компетенции. Я слышала свой голос, словно чужой, удивляясь, зачем рискую в столь благоприятный момент.

— В ту ночь, во время вечеринки, почему ты напал на меня в хлеву?

Гевин собирался откусить от яблока, но остановился и бросил на него взгляд. Затем потер им о бедро. Он посмотрел на меня, и я смогла увидеть страх, равно как и беспокойство, в его глазах.

— Кэт, я не могу объяснить это…

— Ты сожалеешь? Я знаю.

Он уперся взглядом в яблоко.

— Иногда, — сказал он, моргая, — в темноте случается, что я не представляю, где нахожусь. Тогда я был в таком состоянии. Действительно, был. Мой мозг не может отделить воспоминания от реальности. Это случается в темном замкнутом пространстве.

Палатка. Пикап. Он не ложился спать в них, предпочитая ночлег на открытом воздухе.

— Эмоции, которые я переживал в прошлом, остались со мной, и они не потеряли силу. Иногда это страх, парализующий страх. Это то, что я переживал, когда нас впервые захватили в плен. Но позднее я почувствовал гнев, в ту ночь в хлеву я был во гневе.

— Против них?

— Да, против них. Против себя. Против всей обстановки. Просто гнев. Я снова оказался там, в том месте. Когда ты вошла, то стала частью этой ситуации, за тем исключением, что какая-то часть меня узнала тебя и знала, что я хочу тебя. Вот почему… — Он остановился и покачал головой. — Это не оправдание. Прости, я не так выразился, но я действительно сожалею.

Я поднялась и села на камень рядом с ним. Взяла его руку, которая не держала яблоко.

— Понимаю.

Мы поцеловались долгим нежным поцелуем, который увлажнил мои губы.