Мстящие бесстрастно

Я видела, что Кайаль изо всех сил старается уверить себя в том, что любит меня. Никогда он еще не был так ласков и нежен со мной, но этого было чересчур много, чтобы верить. Какая-то тоска была у него в глазах, какая-то страшная тоска, словно он навсегда что-то потерял. А оказалось — меня. И ничего я не могла поделать с этим. Это во власти всемогущей Барат-энэ, но во мне, в капле старой крови, жил другой бог. Я даже не знала какой. Может, неистовый Анхас-бари или его брат Рутхи-бари… А, может, кто-нибудь из забытых богов, побежденных еще тогда, когда не было людей, и когда даже дети богов еще не ступали на эту землю…

Я сидела и неотрывно смотрела на огонек бронзового светильника, наполненного ароматным маслом. Ночь только начиналась, и на улице слышались голоса и смех, где-то вдалеке играла музыка — харчевня заполнялась народом. А я сидела дома, а напротив, скрестив ноги, на циновке сидел гиквах Хорни и что-то наигрывал на своем странном северном тунге. Я прислушалась. Хорни что-то мычал себе под нос, перебирая слова, как низальщик ожерелий перебирает камни и жемчуг, чтобы собрать по-настоящему красивую вещь.

— Там, по дороге — пепел остывших костров… Древние боги помнят забытую кровь…

Мелодия была какой-то тоскливой и тревожной, вызывая воспоминания и хмуром сером небе и злом ветре, что бывает перед началом сезона дождей.

Забытая кровь… Не та ли, что по капле рассеяна среди простых людей, временами просыпаясь в них и пробуждая в них богов? А богом быть страшно. Или им тоже надо учиться быть? Или, становясь богом, забыть о том, что ты — человек?

— А тогда станешь зверем, — вдруг сказал Хорни.

— Ты мысли, что ли, читаешь? — невесело усмехнулась я.

— Бывает, — кивнул Хорни. — Особенно, когда что-нибудь сочиняется. Старая кровь.

Меня уже ничего не удивляло.

— Расскажи о себе, Хорни. Тебя на самом деле так зовут?

— Ну, не совсем. Но этого тебе хватит, Шахумай-эшхани. Мое имя не так легко произнести. В смысле, эшхаринамми.

— Расскажи о себе.

Он пожал плечами.

— Если ты так хочешь… Ничего особо любопытного тут нет. — Он подсел к столику, налил себе вина и отломил горячего еще хлеба.

— Ты ждешь Кайаля. Я ничем не могу помочь тебе. Я не знаю, придет ли он.

— Не надо. Расскажи о себе.

— Ну, что же… Я родом из Таргарина, как ты знаешь. У нас молодая глупая королева, при которой есть совет, именуемый Высокой Палатой. Наши короли — короли только по титулу. Может, это и хорошо. Мой отец сидит в Высокой Палате и решает дела Таргарина. Моя мать из семьи богатой и знатной, потому отец на ней и женился. Я старший сын в семье. И позор своей семьи, потому, что я не хочу заседать в Высокой Палате и решать дела государства. Потому, что мне хочется жить по своей воле. Стало быть, я бесполезен. Я пытался быть полезным. Я пытался стать богословом, но не смог. Слишком много вопросов, а богослов не должен задавать вопросы, он должен других отучать от вопросов. У вас с этим полегче, богов много, архушей до ужаса, в каждом монастыре свое обучение, своя вера, как вы говорите, свой путь. Мне это нравится. Ведь к одной и той же горе можно прийти разными дорогами. Главное не дорога, а цель, ведь верно? А у нас если свернешь с дороги, так потом так огребешь… — Он взял рыбы. — Значит, богослова из меня не вышло. Стихи я пишу, музыку сочиняю, но какую-то, видно, не ту. Потому, что за нее не очень-то платили. Что ж, пошел я в военные. Связи у отца были, меня сразу же назначили лейтенантом, дав под начало мне, сопляку, боевых опытных солдат. Они были простолюдинами, а я — знатным. Потому я имел право погнать их в бой и положить их там всех по моей же дурости. Так и вышло. После чего я плюнул на все и удалился от света в монастырь. Но и там мне долго задержаться не пришлось. Мне кажется, я рожден для того, чтобы быть просто собой и нигде не задерживаться. Я не знаю, чего я ищу и найду ли вообще. Может, судьба у меня такая — искать и не найти. Может, я просто ищу свою дорогу к вершине? Но если я туда приду, не захочется ли мне пойти дальше и выше? Вот и все, Шахумай-эшхани.

— Ты говорил о женщине, которая похожа на меня.

— А, да. Силь. Она тоже из тех, кто нигде не может остановиться надолго. Я встретил ее зимой, в дороге. У нас зима куда холоднее вашей, снегу по горло, реки замерзают… Красиво. Ты никогда не увидишь здесь такого морозного солнца, такого голубоватого перламутрового дня, когда дыхание вырывается изо рта белым облаком, а солнце красное по краям, слабое, мглистое, висит над землей низко-низко… Ладно, вернемся к Силь. Она вместе со своим не то опекуном, не то охранником — не знаю, как вернее определить — ездила от города к городу и торговала тем же, что и ты. Всякими снадобьями, которые, конечно же, ни от чего не помогали, не подумай только, что я хочу тебя обидеть. Ты-то свое дело знаешь. Амулетиками всякими, приворотными зельями, женскими штучками для красоты — сурьмой, притираниями, маслами ароматными, пудрой, румянами да белилами… Словом, всякой ерундой. Они с Ирмаром приютили меня, замерзшего, в своем фургончике. Странная она женщина, эта Силь. Вроде бы из самых низов, а нет-нет да и мелькнет что-то такое…

— Какое?

— Понимаешь, я подозреваю, что она не та, за кого себя выдает. Умна — ладно, но, по-моему, она очень даже образованна и знает гораздо больше меня… Словом, я в нее влюбился, — он отпил еще вина, помолчал, глядя на огонек светильника. — А она предпочла мне наемника, которого подобрала как и меня, на дороге. Он был здорово ранен, лицо изуродовано. Они с Ирмаром выходили его, и он остался с ними. Его Дин зовут. Рыжий Дин… Хороший парень. Грубоват немного, но хороший парень. Мы даже подружились… Я не знаю, что они сейчас, как они. Пять лет не виделись. Вот и все.

— Тебе не хочется домой?

— Хочется, — просто ответил Хорни. — Хочется и не хочется. Я все время иду домой, но какими-то кругами. Я боюсь вернуться, Шахумай-эшхани. Здесь, вдалеке, я придумываю себе тех, кого знал и прекрасно знаю, что вернусь и увижу их совсем не такими. Более того, даже не такими, какими их оставил. Я боюсь потерять то, что я выдумал, эшхани.

— Ты все равно вернешься.

— Да, — пожал он плечами. — Я все равно когда-нибудь вернусь. Это так же верно, как и то, что все мы умрем. Не знаем только когда. Вот и я не знаю, когда я вернусь.

— Тебе есть куда возвращаться.

— А тебе есть, куда уйти.

— Что? Почему уйти? Мне незачем уходить! Я не хочу!

— Шахумай-эсо, — на сей раз он не стал избегать моего прозвания, — милая женщина, гордая, умная женщина, разве ты сама не понимаешь, что тебе здесь скоро не станет места?

— Вон, — коротко ответила я. Хорни поднялся, пожал плечами и ушел. А я так и просидела до утра одна. На улице пели, орали пьяными голосами, потом кто-то долго кричал "убивают", потом все стихло. Начало светать. Я не плакала. Странное чувство разворачивалось у меня в груди, словно проснувшаяся змея. Мне казалось, что я слышу далекую музыку, что меня куда-то тянет, как в детстве, когда я еще ничем не была связана и передо мной были открыты все дороги. Это была неодолимая тоска — но не тяжкая, гнетущая, а какая-то летящая. Так бывает, когда отступает отчаяние после чьей-то смерти и понимаешь, что еще можно и есть ради чего жить. Странно, что это снизошло на меня именно сейчас. Ведь никто еще не умер. Ведь Кайаль еще ничего такого мне не сказал… Я нашла ему тысячу оправданий и убедила себя в том, что он еще придет, ну, днем придет, что все будет как прежде…

Я жила в доме моей матери, в квартале ткачей, над которым было простерто крыло Таруш. И на руке я носила серебряный браслет-змею женщин нашего клана. Но все чаще я оставалась в своей лавке близ рыночной площади, там, где была ничья власть. Где люди носили имена давно забытых кланов, а то и не имели клана вообще. От моей лавки до кузницы, которой владел Кайаль, было не так уж и далеко. И вот, оставив поутру дела Кхеву и Оемаи, я вымылась, натерлась ароматным маслом, подвела глаза, брови и губы, что на мой взгляд все равно не могло мне помочь — мне всегда не нравилось мое лицо — надела лучшие украшения и то самое платье из алого шелка, которое так любил Кайаль и, спрятав в волосах длинную граненую булавку-стилет, отправилась к своему другу, пока утро еще было нежным. С моря дул тугой веселый ветер. Цвели сады, и Араугуд пах не рыбой, кожей, дегтем и дымом, а тонким ароматом весны. Город был бел, как никогда, белый мой Араугуд. Я слышала грубовато-восхищенные возгласы мне вслед, видела слишком блестящие взгляды мужчин и завистливые — женщин, слышала ворчание старух и визгливую ругань торговок, но мне было все равно — я шла к Кайалю.

Он работал над серебряным браслетом, судя по узору, для какой-то женщины из клана Мархук. Длинные волосы перехвачены надо лбом и закинуты за уши, лицо сосредоточенное, даже язык высунул. Я подошла тихо, как кошка, и незаметно остановилась у него за спиной. Эсо тотчас же обернулся, учуяв меня. Оружия при нем не было, но я знала, что Кайаль сам был страшным, смертоносным оружием. Взгляд его заметался, но опустить глаза он не смог. Он не прятал свою вину.

— Я ждала, — тихо сказала я. — Что-то случилось?

Он, наконец, опустил голову. Потом снова посмотрел мне в лицо.

— Я не знаю, — почти прошептал он. — Шахумай, я больше не могу. Мне нужно некоторое время побыть без тебя. Я не знаю, что происходит.

У меня упало сердце.

— Ты хочешь сказать, что я не нужна тебе больше? — какой жалкий, какой чужой был у меня голос…

— Нет, не это. Но что-то изменилось. Я не знаю…

Я брела по улицам и не видела улиц. Все было где-то, все было чужое. Я оторвалась от жизни как лист от ветви. Я куда-то падаю…

А на другой день пришел невольничий корабль. Не бог весть какое событие. Но я никогда не забуду его. Кайаль тогда сам пришел ко мне, долго извинялся, сказал, что, может, нам наоборот надо больше бывать вместе, я обрадовалась. Мы пошли вместе к порту, смотреть на корабли как в детстве. С таргаринского корабля как раз перевозили на лодках товар — невольников. Их было около трех десятков молодых женщин и мужчин, все северяне. Наверное, эти люди были рождены свободными или в их краях не было рабов, потому, что у них были лица и глаза тех, кто либо не может смириться с неволей, либо совершенно отчаялся. Несмирившиеся были в цепях, остальные шли сами по себе и не пытались уже бежать. У всех их волосы были обрезаны. Я понимала их тоску только разумом, но не сердцем. У нас в Эшхарине невольники не были редкостью. Но это в основном были бедняки либо разорившиеся, лишенные клана люди, которые сами продавали себя в неволю или лишние дети из бедных семей. Через десять лет они вольны были уйти, но обычно оставались у хозяев до самой смерти, поскольку там был стол и кров. Моя Оемаи была мне как подруга, я никогда не помыкала ей и по глупости своей считала, что все хозяева такие. А этих невольников продавали навечно.

Лодки причаливали одна за другой, таргаринские моряки сгоняли их в кучу прежде, чем увести в дом купца, где их вымоют и приоденут, чтобы в лучшем виде завтра представить на рынке. Вот там-то Кайаль и увидел эту девушку. Она была совсем не похожа на меня — маленькая, крепкая, светловолосая, румяная даже после долгого и тяжелого путешествия в трюме корабля. Я заметила, как смотрел на нее Кайаль, но подумала тогда — вернее, убедила себя в том, что ему просто любопытно посмотреть. А назавтра я узнала, что он купил ее. Он пришел ко мне и сказал об этом так, как эсо объявляют об убийстве.

— Я прошу тебя, Шахумай, сестрица, не мсти ей. Я любил тебя, и ты все равно останешься первой. Требуй от меня что угодно, только не мсти. Сердце человеческое — во власти богов. Прошу тебя, будь сестрой мне, старшей сестрой, которая может приказать брату, но большего я тебе не смогу дать.

Он почти умолял меня. Унижался, как раб. И я поняла, что если Кайаль, эсо, унижается ради этой женщины так, то мне надежды вернуть его нет. Не знаю, как у меня хватило сил сказать хоть несколько слов, но я ответила:

— Я не буду мстить. Я не мщу женщинам. Я не мщу рабам.

Он вздрогнул, как от удара, но сдержался. Я нарочно оскорбила его — а разве я не имела на это права?

— Сестрица, — упорно продолжал он, — наверное, это смешно слышать от мужчины, но я хочу предложить тебе взамен свою дружбу и свою кровь — буду тебе братом.

Конечно, если мы смешаем кровь, то я не буду иметь права мстить ни ему, ни его женщине. Что же, я буду выше тебя, Кайаль. Это все было быстро, как-то наспех. Мы разрезали ладони и соединили руки. Все.

— Теперь уходи. Но не требуй от меня, чтобы я полюбила ее. Она не будет мне сестрой. И уходи. Уходи же!

Вот сколько на улицах красивых, молодых, сильных мужчин! А сколькие хотели купить тебя, Шахумай-эсо? Так что ты тоскуешь? Зачем тебе этот неблагодарный мерзавец, который предпочел тебя какой-то бледной бледноволосой… может, все из-за волос? Может, если перекрасить волосы, то он вернется… Я еще надеялась, что вернется. Еще надеялась. Я жила, ждала, считала в свое лавке серебро и медяки, а то и золото, смешивала лекарства и составляла ароматы, любезничала с покупателями, а внутри все как будто проваливалось в какую-то бездонную черную яму, из которой больно тянуло ледяным холодом… Мне иногда даже было больно дышать. Я забыла о страхе, который уже почти год мягкими неслышными шагами ходил вокруг нас и украдкой следил за нами изо всех темных углов и щелей. Я ждала. Но Кайаль не приходил ко мне. И постепенно отчаяние все больше и больше засасывало меня. Я не видела выхода. Я была как в медленно сжимающейся каменной гробнице. Мне нужен был хоть кто-то…

Хорни осторожно и медленно отвел мои руки.

— Не надо, — глухо проговорил он. — Нет смысла от отчаяния бросаться на шею первому встречному. Поверь мне, Кайаль от этого ничуть не загрустит. Как бы это кощунственно не звучало, Шахумай, все проходит и все раны заживают. Кроме смертельных, конечно.

Он усадил меня, тихонько обняв за плечи — вот кто относился ко мне как настоящий брат, поняла я.

— Если честно, то от любви можно умереть. Но ты сильная, Шахумай. Ты очень сильная… И поэтому тебе вряд ли будет легко найти мужчину… Мы любим слабых. Беззащитных. Даже самый жалкий сморчок хочет, чтобы его силой и мужественностью восхищались. А ты сама сильна, тебе не нужен защитник. Тебе нужен равный, который сумеет тебя оценить. А таких, боюсь, и не осталось.

— Но Кайаль любил меня, — прошептала я.

— Конечно. И никогда не забудет тебя. Но ведь он во многом сильнее тебя, так? Ты же сама говорила — он лучший среди вас боец. Ему не надо было доказывать превосходство или хотя бы равенство. А всем остальным это придется делать, Шахумай-эсо.

— Но почему он ушел, — я разрыдалась. Хорни гладил меня по голове, горько и задумчиво глядя в огонек светильника.

— Потому, что он боится тебя. Его милая, ласковая и опасная, как красивая змейка, Шахумай сломала шею Маххати, которая была сильнее ее. В ней появилось что-то непонятное, страшное, чужое. Это уже не та Шахумай…

— Но я та же! Та же!

— Это тебе только кажется. Твоя старая кровь очень сильна. Может, если бы тебя смогли научить владеть ее силой, не выпускать из души темного бога, то ты стала бы еще ближе ему… Не знаю. Старая кровь — странная штука. Тебя научили пользоваться ее силой только для одного — для убийства… Ты — страшное оружие, Шахумай-эсо. Но за это ты слишком многим заплатила и еще заплатишь.

— Если бы я могла… Я бы эту кровь до капли выпустила из себя…

— Увы. Мы такие, как есть.

— Что же мне делать теперь, Хорни-эмаэ…

— Подождем, подождем… Все раны заживают, милая женщина. Хочешь, спою тебе? Это ты навела меня на мысль, женщина-эсо. Можно считать, ты мне подсказала эту песню. Хотя, конечно, ее опять никто слушать не захочет. А ты — хочешь? Хочешь?

Я кивнула. Хорни взял свой странный северный тунг с двенадцатью струнами, на котором играют без смычка, и запел ту самую песню, которую сочинял тогда, две недели назад у меня дома. Когда Кайаль не пришел ко мне…

Степь под копыта

Бросит ковры ковыля.

Примет убитых

В добрые руки земля…

Там, по дороге

Пепел остывших костров.

Древние боги

Помнят забытую кровь.

Нам на ладони

Чертит грядущее рок-

Серые кони,

Серые вены дорог.

Там, за порогом,

Ветра нездешнего вихрь.

Древние боги

В нашей смеются крови.

Там, за закатом

Лица, года, города.

Счастье проклятых —

Путь, что зовется "всегда".

Привкус тревоги,

Знаки судьбы на крыле.

Древние боги

С нами бредут по земле.

Скрипнут колеса

Древней телеги времен.

Что-то вернется,

Что-то уйдет, словно сон.

Только немногим