Мстящие бесстрастно

— Продолжай, продолжай.

— Самые сильные кланы — Таруш и Уллаэ. Они держат две трети города. Прочие более-менее сильные кланы — Мархук, Архин и Куник делят остальное. Вот тебе первое противостояние — слабые кланы хотят спихнуть сильных, опираясь на помощь кого угодно. Кто может оказать эту помощь? Наверное, те, кого не устраивает ваша власть в городе. Кого? А всех остальных, обычных людей, которые давно уже называют себя клановым именем лишь по привычке, либо совсем оторвались от кланов. В Араугуде же народу пропасть — ты никогда не думала, что тут осколков кланов этак ста наберется? И они уже не клановые — они араугудам. Просто люди города. А ваши кланы им ходу не дают. Вот тебе еще враги, которые могут помочь мелким кланам спихнуть вас. А потом и мелочь придавят. Кто еще может этого хотеть? А Таггван. Это даже мне, дураку, понятно. — Он обмакнул хлеб в подливу и положил на него хороший ломоть копченой телятины. — Эсо же клановые — очень большая сила, которую можно использовать, — чавкая, говорил он, — против глав кланов. И держать их в страхе и покорности. Говорят, на севере эсо уже почти и не осталось. Боятся их держать. Перекупают, понимаешь ли! А вот здесь верность роану еще дело святое. Пока. Видишь — убили эсо не из самых сильных кланов. Из трех более слабых. Значит, тянут на свою сторону мелочь. Инут — те не хотят, чтобы ими кто-либо командовал. Тоже, видно, отказались. Но — сколько согласились и кто? Мы не знаем. И насколько верно то, что я сказал о мелких кланах и простых араугудам — тоже не знаем. Мы никогда не узнаем всего. Это только в сказках и романах герои могут в одиночку спасти мир. Мы же можем спасти только свою шкуру, да и то получится ли… Разве что мы найдем того, кто отдает приказы.

— А это мы сможем выяснить, только приманив на себя убийцу.

— Увы, увы, — Хорни залил острое мясо хорошим глотком розового вина. — Но приманкой ты не будешь.

— Буду, эмаэ, буду, — ласково протянула я. — Твое дело — распустить слухи, что мне кое-что известно.

— Я мужчина, — начал было он, но когда вдруг неожиданно для себя оказался лежащим ничком на полу с заломленной за спину рукой, удивленно захрюкал и охнул от боли.

— Вот так убивают достаточно сильных мужчин слабые, но обученные и коварные женщины, — промурлыкала я. — Так что давай, распускай слухи, эмаэ. Я тебе хорошо заплачу.

— Ты лучше отпусти меня, — промычал он. — Руку сломаешь! Как я тогда на жизнь себе зарабатывать буду?

Я отпустила его. Физиономия у него была вся в подливе, но смешно мне не было.

У меня была целая ночь. Бессонная, страшная ночь круговерти бреда. Ночь, когда во мне кипела старая кровь. Я сделала так, как учили меня в монастыре. Хэмэк говорил мне, что у меня самая легкая кровь — она быстрее, чем у прочих, являет свою силу и потому учил меня по-особому, больше, чем остальных. Но зато мне потом приходилось куда хуже, чем другим.

…Плясал огонь на раскаленных углях жаровни. А угли были живыми — огонь переливался в них, как кровь, переливался от малейшего движения воздуха, от каждого моего дыхания и казалось, что внутри каждого уголька бьется неистовое, горящее сердце, выжигая грудь своего хозяина дикой силой огня. Я смотрела на пляску пламени, постепенно переставая замечать что-либо вокруг. В этой пляске был свой сложный, неуловимый, затягивающий ритм, перекликающийся с ударами моего сердца. Исчезало все — оставалось только сердце и пламя. Шум крови в ушах заполнял все, и постепенно я начала слышать в нем далекие, шепчущие голоса. Где-то далеко глухо забил барабан, все убыстряя и убыстряя пляску пламени и ритм сердца. Языки пламени сплетались, срастаясь в изменчивые колеблющиеся образы. Пряный, дурманящий дым… Железистый привкус горького теплого отвара ядовитых трав и корений…

Пляска. Огонь. Барабан. Голоса. Шепот. Тела нет, есть только "я", только это маленькое как капля старой крови "я", остальное — шелуха, остальное умрет, и пусть, пусть останусь только "я", всепроникающее, всевидящее… Пляска — эти движение жизни, кружение, вечное вращение и разрушение мира, это — я, я, я! Я — бог-создатель, Тот-Чье-Имя-Не-Произносят, я пляшу — и создаю мир, я пляшу — и разрушаю мир… Мне ведомо все, я помню все…. Я вижу… слышу… знаю… я все могу…

В огне возникло лицо. На миг — но хватило, чтобы узнать. Лицо. Красивое лицо. Знакомое лицо. Ты… Я слишком хорошо тебя знаю, будь мое "я" усыпленным, спи моя старая кровь, я не увидела бы за твоим лицом ничего дурного. Теперь я вижу. Там — смерть.

— Ты?

Я — бог — видела то, что пряталось за этим лицом. Я — Шахумай, то, что во мне еще от нее осталось — видела прости лицо. И оно причиняло мне боль, потому, что оно обманывало меня, потому, что мне дорого было это лицо.

И оттуда протянула руку смерть. Все было размыто, все было медленно. Я слышала какие-то слова — но не понимала их. Я видела улыбку, совсем обычную. Если бы в моих жилах не кипела старая кровь, улыбка обманула бы меня. Теперь я видела истину в этих глазах. Смерть медленно приближалась ко мне, ее щупальца коснулись меня еще раньше, чем острое жало длинной граненой булавки, смазанное быстрым ядом.

Внутри меня хохотал всемогущий бог. Ты, жалкая тварь, что ты можешь! Мое "я" выплеснулось, хлестнув алым, раскаленным по лицу, по рукам… Удар бога — страшен, он способен разрушить мир, а уж человека… Но человек сначала скажет…

Крик. Долгий, дикий, крик животной боли…. Знакомый голос… Я стала узнавать. Я возвращалась. Я была уже не бог, но еще и не Шахумай-эсо. Я была — что-то.

А передо мной, глотая кровь, лежала на полу, опираясь на здоровую руку Маххати и тихо подвывала от ужаса, глядя на мое лицо.

— Говори, — прошипела я, делая шаг в ее сторону. — Ты?

Незримая рука протянулась и схватила за горло незримое "я" моей подруги. Беззвучный вопль… Маххати быстро заговорила.

— Это хин-баринах!

— Зачем? — рассмеялся бог внутри меня.

— Он хочет юг себе! Никто не подозревает! Все думают друг на друга, а это он!

Она не лгала. Потому, что бог внутри меня видел. Бог проник в душу Маххати, и теперь я видела ее глазами.

…Хин-баринах склонился в учтивейшем поклоне перед красивой простолюдинкой. Девушка была осторожна — она была эсо. Хин-баринах это знал.

— Вы слишком красивы, госпожа, — никто никогда не называл ее госпожой — чтобы жить так, как вы живете сейчас. Прошу вас, садитесь, госпожа.

Маххати никогда не приходилось сидеть за таким роскошным столом и, что самое главное, никогда никто за ней так не ухаживал. Никогда. Ее пытались купить, как покупают шлюх низшего ранга на базаре. Но никто не покупал ее так. И Маххати вдруг обнаружила, что она хочет, чтобы ее купили — дорого, очень дорого. Она эсо? А что это значит, если даже свое почетное, знаменитое звание приходится скрывать? И никогда не будет у нее ни богатого и знатного мужа — потому, что эсо должен быть незаметен. Никогда она не сменит свой скромный дом, свой ткацкий станок на богатые, разубранные комнаты, никогда не понесут ее по улицам в паланкине и глашатай, бегущий впереди шествия, не будет возглашать — вот, идет такая-то, дорогу, дорогу!

— Вы рабыня клана, — внушал красивый, лощеный мужчина. — Клан никогда вас не оценит. Вам нужен человек…

А разве не так? Разве ей не отдают приказы? Разве смеет она не подчиниться? Ее либо убьют, либо вышвырнут из клана, лишив защиты и содержания. И как тогда жить? А она хотела почета — кто не хочет? Разве я сама этого не хотела? Она хотела жизни богатой и красивой — а я не хотела? Разве я сама не хотела, чтобы меня любили, чтобы мной восхищались, чтобы меня славили?

Из глаз Маххати на меня смотрела я сама. Я, Шахумай. Но из моих глаз на Шахумай смотрел — бог.

… Все так просто… только нужно выбрать верную сторону. Все так делают. Все. Хин-баринах прав… И он выведет ее, он возвысит ее… И всего-то сделать…

А кто они ей? Да никто. Есть я — и все остальное. Есть, что приятно этому "я", вот пусть оно и останется, а остальное значения не имеет. Разве не так? Разве не так учит почитаемый многими поколениями Тэмэк-хасэ махта?

…Вот, значит, как. Тех, кто не соглашался, убирали те, кто согласился…

Бог видел глазами убийцы — вот, на крыше стоит высокий поджарый старик и увлеченно объясняет что-то восторженно смотрящей на него девушке. Вот старик отворачивается, чтобы навести на небо, по которому медленно ползут две луны трубу с отполированными хрустальными линзами. Девушка встает и подходит к старику, чтобы якобы посмотреть на звезду Ульхаш. Старик слышит ее шаги, девушка и не скрывается. А затем резко толкает старика вниз…

… -Харанхаш-хасэ, Шахумай-эшхани послала меня поклониться подарком.

День макин — день, когда на исходе года, в конце весны, дарят подарки с пожеланиями тем, кто дорог.

Мужчина улыбается, разворачивает сверток — там мой кинжал. Непонимающе смотрит на подарок. Затем усмехается.

— А она любит шутить, ваша… — не договаривает. Глаза поднять еще успевает, чтобы увидеть, как уходит мнимая служанка.

Значит, только двух. Остальных убивали другие. Имена. Бог слышит голос хин-баринаха… Значит, он посылал убийц сам… О, наверное это правильно. Только он и убийцы. Он знает всех убийц и знает, кого надо будет убрать после того, как все будет сделано…

Да, бог внутри меня был удивлен. Он ожидал другого. Значит, он действует руками других и отводит подозрение от себя… Руками малых он сокрушит великих. Затем начнется свара среди малых… Он обманул и архуш-баринаха и баринаха. Усиленный гарнизон… А ведь его поддержат, как освободителя от власти пяти кланов. А послабления торговым людям? А его такая странная дружба с таргаринцами? Баринах, говорят, держит руку Ильвейна… О, он все предусмотрел, все за него! Ошибся только с инут — они не станут его эсо. А их в Араугуде уважают. Они встанут против него. Но их немного.

— Зачем?

— Зачем? — вдруг осмелела Маххати. — Затем, что мне всю жизнь придется быть простолюдинкой! Всю жизнь выполнять чужие приказы! Не иметь своей воли! Я — содержанка клана! Ненавижу тебя! Ненавижу! А хин-баринах даст мне все! — зверь, таившийся внутри Маххати — или меня самой? — выскочил. Но бог еще не успокоился и не ушел из меня. Зверь и бог схватились насмерть. Я слышала треск костей и хриплый, предсмертный рык… Мне казалось, что эта схватка — внутри меня, что они сейчас разорвут меня…

Когда бог снова уснул во мне, и капля старой крови рассеялась в струях моей низкой крови, я стала видеть. У Маххати была сломана шея. А когда я посмотрела на себя в полированное серебряное зеркало, мне стало страшно. Я отвернулась в ужасе, споткнулась о тело Маххати и упала. Силы покинули меня, я словно провалилась в бездонную черную яму. Мой слабый, жалкий крик, похожий на предсмертный вой зверя, задрожал и затих где-то далеко позади — или наверху?

Это смерть? Неужели она — такая…

Я очнулась от того, что кто-то тряс меня и плакал. Я открыла глаза. Как же тяжелы были веки… Это был Кайаль. Он плакал, он думал, что я мертва. А я была такой усталой, мне было все равно…

— Кай…

Я снова провалилась куда-то. Наверное, теперь я просто спала. Очнулась я в своей постели, чистая, под двумя покрывалами — и все равно меня трясло. Пробуждение старой крови дорого стоит. Я ненавидела свое тело, оно причиняло мне боль. Но я вернулась. И рядом со мной сидел Кайаль — осунувшийся, перепуганный, но самый настоящий, мой любимый и единственный человек.

Мы не говорили. Все и так было ясно. Он не упрекал меня — пока не упрекал. Что же, следует воспользоваться своей слабостью и перележать, пока его гнев не уляжется. Я попробовала поднять руку и коснуться его длинных волос, но так ничего и не получилось. Он улыбнулся, но губы у него дрожали. Мои чувства все еще были болезненно обострены, и я услышала шаги и шорох открываемой двери даже раньше, чем Кайаль. Странное ощущение — я почувствовала кто именно стоит за этой дверью еще раньше, чем она открылась. И успела увидеть то, что сейчас произойдет. Все силы ушли на то, чтобы вцепится в Кайаля и заорать — не надо! Кайаль не смог прыгнуть, потому Хорни остался жив.

— Не тронь его! — вопила я из последних жалких своих сил. — Он друг! Таггваддур-эсо и гиквах! Вспомни!

Кайаль стоял над упавшим Хорни и держал меч у его горла. Он обернулся ко мне.

— Как это прикажешь понимать, сестрица? — прошипел он. — Ты прикончила Маххати, как я понимаю, да еще и выдала нас этому хлыщу? Может, ты и есть убийца?

Я уже не смогла ответить. Перед глазами все плыло, потолок вращался, медленно опускаясь мне на грудь. Я почувствовала, что умираю…

Затмение длилось какие-то мгновения. Когда я открыла глаза, Хорни еще не успел встать с пола, а Кайаль — эсо все-таки — держал у моих губ глиняную чашку с вином.

— Пей, Шахумай, пожалуйста, — прошептал он.

— Да не дурите вы, — простонал Хорни, с трудом поднимаясь на четвереньки. — Честью клянусь, я действительно друг.

Надо было видеть, как они ухаживали за мной! Так приятно, когда вокруг тебя суетятся двое весьма приятных молодых мужчин, и что главное — им от тебя, в общем-то, ничего не нужно. Это я им нужна, чтобы ими потом восхищаться. Вот они и не хотят лишиться меня. Как приятно… И как приятно смотреть, как они ругаются и рычат друг на друга, по ходу дела рассуждая о наших бедах и рассказывая, кто что знает. Постепенно разговор начинал их увлекать, и Кайаль уже забыл о том, что вообще-то Хорни надо бы убить. С другой стороны, этот гиквах поклялся честью, а нас учили такие клятвы уважать. Но сейчас время, когда все рушится, и клятвы тоже…. Но должно же что-то оставаться незыблемым, иначе сама жизнь рухнет…

Итак, я возлежала на тахте, тело Маххати Кайаль отнес наверх и закутал в покрывало. Затем они с Хорни уселись рядом со мной — один на тахте, другой на полу — и мы стали решать, что же нам делать дальше.

— Наверное, надо убить хин-баринаха, — неуверенно предположила я.

— Ну и глупые же существа эти женщины, — вздохнул Хорни. Кайаль очень нехорошо посмотрел на него. Хорни поспешно отвел взгляд.

— Ну, убьете вы его, и что? Это же повод для того, чтобы начать охоту на эсо, начать гонения на все кланы, у которых эсо есть. Это лишь ускорит развязку.

— Ускорит? — спросил Кайаль. — Ты имеешь в виду, что мы все равно это не остановим?

— Смотря что вы хотите остановить, — сказал Хорни. — Что власть кланов в Араугуде и на всем юге кончается, этого уже не изменишь. И мудрее будет вашим роанам самим отдать часть своей власти, чем потерять всю. Если вы хотите это остановить, то дело безнадежное. Если вы хотите остановить раскол Эшхарина, то вы должны приструнить хин-баринаха. И опять же — роаны должны поступиться частью власти.

— Это уже дело роанов, — буркнул Кайаль. Я понимала его злость. Дальше наших клановых дел мы не заходили. На учили не совать нос в дела сильных мира сего. Наше дело — исполнять. А Хорни видел все как бы сверху, с высоты орлиного полета.

— Чего ты-то беспокоишься за нас! — набросился на него Кайаль. — Хин-баринах водит шашни с Таргарином, а ты таргаринец! Небось, если бы юг стал за Таргарин, Ильвейн оказался бы между молотом и наковальней, да и север бы ему не помог!

— Молодец, мальчик, — нагло усмехнулся Хорни. — Думать начинаешь. А если думать начал, то уж не останавливайся. Ты-то чего хочешь? Ты хочешь спокойной — если так можно сказать — жизни кланового эсо, жизни почетной и обеспеченной. И тебе все равно, что ты бездумный раб роанов, жалкая фигурка в большой и грязной игре сильных. Если надо — тебя спокойно отдадут на растерзание, а ты еще это и воспримешь как должное. Вот уж верно — великая участь эсо!

— Слушай, ты, — очень тихо сказал Кайаль. — Не тебе судить о наших обычаях. Я давал клятву верности.

— Вы ее по привычке даете. А я — по вере. В этом разница. — Он встал. — Я пойду, пожалуй. Сами надумаете, что вам делать. Я же свое дело сделал.

— Чего тебе нужно, таргаринец? — уже с нескрываемой злобой спросил Кайаль. — Зачем ты в это мешаешься?

Я чувствовала, что Кайаля сдерживает только мое присутствие. Он не хотел убийства или драки в моем доме. Хорни остановился на пороге и, усмехнувшись, пожал плечами.

— Не знаю, как принято у вас, но в Таргарине уважают просьбы красивых и умных женщин. И клятвы, им данные.

Он ушел. Кайаль повернулся ко мне.

— Это о какой такой клятве он говорил? — нахмурившись, спросил он.

— О том, что никогда и никому не скажет о том, что я эсо и о чем я его просила. И я верю ему, Кайаль. Он выполнил мою просьбу. Потому Маххати оказалась здесь.

Кайаль долго сидел молча. Ему не хотелось мириться с мыслью, что я обратилась за помощью к Хорни, и что он сумел мне помочь.

— Ты запретил бы мне, — сказала я.

— Это уж точно, — вздохнул он. — Но ты могла бы… А, впрочем, уже все равно. Но чтобы больше я этого гикваха в нашем доме не видел!

— Ты уже говоришь — наш дом?

Кайаль рассмеялся.

Когда мы выкроили немного времени, чтобы поразмыслить, мы поняли, что Хорни прав. Мы не можем убить хин-баринаха. Но молчать мы тоже не можем — иначе нас все равно убьют. Мы должны рассказать тем, кто сумеет припугнуть наместника.

— Кому? — спрашивал Кайаль. — Роану? Знаешь, этот проклятый таргаринец, этот гиквах, этот дикках недорезанный, Шуммакаш его задери, заставил меня не доверять! Даже роану!

— Не доверять мы стали гораздо раньше, и не только роанам, — осторожно заметила я.

— Да, — печально покачал головой Кайаль. — Мы живем в странное и страшное время, когда все, во что верили веками, начинает рушиться… Кому верить? Клятвы — просто звук, как понять, что человек не лжет? Что за его лицом он сам, а не что-то иное?

— Но ведь не все клятвы лживы. Да и себе-то ты ведь можешь верить? Разве сердце не скажет?

Кайаль ничего не ответил.

Мы решили пойти к тому, кому верили всегда. Тому, кто, как мы думали, был достаточно честен и достаточно умен, чтобы не предать нас и кто мог сообразить лучше нас, как поступить дальше. Конечно же, это был Агвамма. Он выслушал нас молча, затем медленно проговорил:

— Так я и думал. Я знал, что вы в это дело влезете. Знал, что так или иначе найдете виновного. Я всегда знал, что вы — лучшие. Верил в вас. И не ошибся… Что же, виновный наказан, Маххати мертва. — Он многозначительно посмотрел на нас. Мы переглянулись. — Остальное — не ваше дело. Больше вам ничего не угрожает, — сказал он таким тоном, что верить не очень-то и хотелось. Могу поклясться, он это и хотел дать нам понять. — Вы правильно не тронули хин-баринаха. Иногда эсо поступит мудро, если не убьет. Ты хорошо держишь зарок, Шахумай, — улыбнулся он мне. Правда, эта улыбка продержалась на его губах лишь мгновение, а глаза не улыбались вообще…

О дальнейшем мало что осталось говорить. Мы с Кайалем получили от роана дорогие подарки, а махта назвали нас эсоахэ. За то, что сохранили свою шкуру, по сути дела. И потому, что промолчали. Догадываюсь, что нас наверняка хотели убить, но Агвамма, скорее всего, отстоял наши жизни. После этой так называемой победы у меня на душе стало до невозможности тяжело и гадко. А заданий нам с Кайалем больше не давали. Хотя по-прежнему платили содержание эсо, даже эсоахэ…

3. ИНУТ

Я ненавижу таргаринцев. Потому, что таргаринский корабль привез в Араугуд невольников. Не то, чтобы зрелище людского унижения так оскорбляло мои чувства — у меня у самой была невольница Оемаи, но этот корабль привез ту самую белокурую девушку, которая отняла у меня Кайаля.

Это было в начале сезона благоприятных ветров через год после того, как мы с Кайалем стали эсоахэ. Странный это был год. Вроде бы ничего не изменилось, но нам ни разу не давали поручений, ни разу не призывали в дом роана даже в дни праздников. Молчаливая опала. За что? Ведь мы были верны клану. Или прав был этот проклятый гиквах, когда говорил, что нас не моргнув глазом принесут в жертву, ежели это понадобится роану?

Да, мы были опасны. Мы знали дела сильных мира сего. Клан еще не отрекся от нас, но мы оба чувствовали, что это ненадолго. И кто придет к нам убивать? Аоллех? Или кто-то из Уллаэ? Или от хин-баринаха? Или от малых кланов? Или из наемных убийц? Хотя вряд ли. Эсо — добыча очень не легкая. У нас не было защиты. И не хотелось умирать. Уезжать тоже не хотелось. Да и куда уезжать…

Эта опасность сближала нас с Кайалем. И, как ни странно, с этим гиквахом Хорни. В нем была какая-то уверенность, которой так не хватало нам. Не знаю когда Кайаль стал от меня отдаляться. Может, после гибели Маххати. Во мне жил страшный бог, который мог поглотить Шахумай. И Кайаль страшился этого, страшился того существа, которое сломало шею Маххати — а ведь она была посильнее меня. Хорни говорил — мужчины любят слабых женщин. А я, похоже, разучилась быть слабой…