Мстящие бесстрастно

— Боюсь, конечно. Но ведь все мы умрем когда-то. Ты лучше думай, что на все воля богов, что если они пожелают твоей смерти, то уже никто и ничто тебя не спасет, а если не захотят, так тебя и самый изощренный убийца не достанет!

— А вдруг захотят?

— Ну…

— Я не хочу умирать так, в страхе! Когда неожиданно, это не страшно, а так — я не хочу! Шахумай, — она подняла на меня огромные заплаканные глаза, — Шахумай, а где Кайаль? Где он?

— Он ушел по делам роана, — не моргнув глазом солгала я.

— Дела роана? Шахумай, да не держи ты меня за дуру! — взвизгнула она. — Какие дела роана, если сейчас замиренье? А… — она попятилась от меня, — а… значит, вы… вы убиваете?

— Дура! — рявкнула я. — Дура! Дура! Разве у роана других дел к эсо не бывает? Ты совсем с ума сошла! Ты же знаешь Кайаля с детства голозадого!

— Мы меняемся, — прошептала она, вроде бы успокаиваясь.

— Зачем тебе Кайаль? — спросила я.

— Я хотела нанять его, — помотала она головой. — Чтобы охранял меня. Я боюсь… — еле слышно прошептала она.

Только тут я поняла, насколько она испугана. Нанять эсо для охраны эсо — большей дури и придумать нельзя! Но я понимала ее. Мне тоже было очень страшно…

— Кто знает, — осторожно сказал я, — может, и роан хочет взять Кайаля в охрану. Дело это странное и тревожное что-то мне во всем этом чудится. Может, одного Аоллеха сейчас роану действительно мало?

— Роанов не убивали. Убивали нас, эсо! — снова впала в истерику Маххати, — Нас, не этих проклятых роанов, которые нашими руками глотку друг другу режут, чтобы властвовать, не этих архушей языкастых, нас, нас убивают!

Может, она и была права, но думать о таком я себе не позволяла. Хотя времечко наступило такое, что подумать не мешало бы. Но — дождемся Кайаля. Я накапала ей в вино хорошего успокоительного снадобья, и она быстро уснула.

Лето разгоралось, в порт снова начали приходить корабли, а в северные ворота — караваны, а по великой Ману — речные суда. Все было вроде бы как прежде. Только рядом не было Кайаля, да тайный страх поселился в городе. Конечно, не во всем городе — только среди эсо да власть имущих в Араугуде. А простой народ жил как прежде. Как прежде после каждой ночи находили трупы на улицах, в темных закоулках, в садах да и вообще везде, где живут люди. Трупов было не больше и не меньше, но каждый раз мы с ужасом ждали известий о гибели нового эсо. Но все было тихо. Роаны держали мир. А все сложности улаживали инут. В эти дни их орден приобрел огромный вес. А мне в голову пришла нехорошая мысль — а, может, это все их рук дело? Ведь теперь, считай, власть в городе в их руках… Или нет?

У меня было время поразмыслить. Во время опасности обостряются все чувства и разум становится необычайно ясным, начинаешь многое замечать и переосмысливать заново. Наверное, впервые я поняла тогда, что наш Эшхарин — не пуп земли, и все, что происходит "где-то там" на самом деле не так уж и далеко и все же касается нас. Это было неприятно. Раздражало, поскольку явно вело к перемене привычного и уютного в какой-то мере жизненного уклада.

Кораблей приходило все меньше — разве что с островов Эку. На севере шла война. Таргаринский флот сцепился с имтеранским, на юг ходу не было. У Кальмейна море, говорят, напоминало садок с бешеными муренами. Из Ильвейна, как всегда, приходили сухопутные караваны и речные суда, но их было меньше, да и на границах, говорят, баринах приказал держать кордоны, чтобы война не расползлась и по нашей земле. По земле высших, земле эшхаринам. Мы еще помнили войны. Двух сотен лет не прошло с той поры, когда кланы воевали за главенство в стране. Тогда победили южане, и в Таггване воцарился осененный мечом богов баринах из дома Эльмих. Но это еще не было началом мира. Когда умер баринах, его сменил на престоле младший сын Тавин, а старший, Алькам, был объявлен сумасшедшим. И не потому, как тогда считали, что он был от старшей жены из клана Хамир, от брака по расчету, а действительно потому, что с головой у него было не в порядке. Но что за дело, ежели речь идет о власти… Ну, дальше, понятное дело, снова была война, драка двух братьев, двух клановых союзов. Наши, Таруш и Уллаэ, под сурдинку подгребли под себя Араугуд и стали ждать, чем кончится. Кончилось тем, что Алькам убил Тавина и вернул себе престол. Хорошо, что тогда все северные кланы изрядно выдохлись в войне и не особо наседали на южан. Но зато они получили себе такого баринаха… Говорят, сумасшедшие в некоторых вопросах могут быть чрезвычайно разумны. Алькам был гениален в том, что сумел подгрести под себя всех. Кроме юга. Наверное, юг был следующим, но он не успел. Алькам выстроил себе новую столицу, прекрасный и страшный город Эшхет, в котором провозгласил себя богом. А богу можно все. Это был утонченный бог, любивший все прекрасное и изысканное. Утонченный убийца, кровавый эстет. До сих пор о мертвом городе Эшхет рассказывают такие ужасы, что перед ними бледнеют даже страницы хроник. Этот говоривший только на старом языке государь не мог жить, не увидев хотя бы раз в день чьей-нибудь изощренной смерти или пытки. Кончилось тем, что к нему подослали эсо из клана Карраш, который и прирезал государя — тот умирал утомительно-долго, потому, что эсо медленно выпускал из него кровь, а этот коронованный кровосос смотрел на то, как ей наполняется изящный, по его вкусу, хрустальный кувшин. Говорят, он визжал и молил, унижался до невозможности, но никто не пришел к нему на помощь. Труп его так и остался там гнить, непогребенный, а кровь его принесли матери убитого Тавина. Вот тогда Карраш и посадили на престол сына двоюродного брата погибших баринахов от женщины своего клана. Наши южане повели себя разумно. Выказали покорность, но явились с такой свитой, что стало ясно — такому северу с таким югом воевать не под силу. Потому Араугуд стал как бы второй столицей. Здесь сидит хин-баринах, родич баринаха, мы исправно платим щедрую дань и поставляем воинов в общее войско, но Араугуд — наша вотчина. Иначе будет, в лучшем случае, два Эшхарина, а в худшем — баринах из Таруш или Уллаэ. А вдруг убийства эсо… Нет, лучше не думать. Не может же государь быть таким дурнем? Говорят, он неглуп… Может, именно поэтому?

Таргаринские суда приходили теперь с запада. Как еще только хин-баринаху удавалось не допускать кровопролития между военными моряками Ильвейна, Имтеры и Таргарина? Мы были как бы в стороне от этой войны. Говорят, посольства обеих стран пытались притянуть нас на свою сторону, но баринах давал уклончивый ответ и тем, и другим. Надолго ли? Мы — народ торговый, но воевать еще не разучились. Неужели придется? Араугуд был куда тревожнее, чем раньше… И вот эти непонятные убийства… Хоть повесься! Говорят, что от такого мучительного незнания с ума как раз и сходят. Так что я очень даже понимала Маххати. А иногда я просто с невероятной легкостью выделяла на улице из толпы эсо — по тревожному взгляду, по затравленному виду. Да, наверное искусство скрывать чувства требует куда большего опыта, чем был у нас, у молодых. Долгий страх ломает даже нас.

Ко мне в лавку заходили разные люди. Даже чужеземные купцы и воины — надо же, как прославилась! Некоторые, правда, пытались купить не снадобья, а самое меня. Но Кхеву, мой слуга, имел вид до того угрожающий, что мало у кого хватало духу зайти дальше несмелого флирта. Лучше всего шли мои средства для мужской силы — из той самой рыбки, будь она неладна…

Цены на таргаринское серебро и янтарь сильно подскочили — теперь их корабли делали большой крюк и приходили с запада, а не с востока. И ладьи их по рекам больше, естественно, не приплывали. Не было и знаменитых салланских коней, и прославленного ильвейнского сукна, и пшеницы было мало. А уж о доспехах и оружии говорить нечего — только керемские, а таких тут полно, разве что вычурностью взять можно…

В Араугуде стало больше стражей, за вооруженные драки могли и повесить. Впрочем, чужестранцев не вешали, а сажали в башню. Но это не останавливало невиданной ранее ненависти. Таргаринцы, имтеранцы и ильвейнцы смотрели друг на друга как бешеные быки, в харчевнях рядом друг с другом не садились, на приемах не разговаривали, а при любом удобном случае так и норовили вцепиться друг другу в глотку. А уж сколько дряни друг о друге говорили! Мне самой пару раз приходилось вышвыривать особо рьяных ругателей из лавки.

Помню — в то лето я словно с цепи сорвалась, покупая себе всякие роскошные ткани, украшения, ароматы и притирания. Зачем — кто знает? Львиная доля потом досталась Оемаи. Однако Кайаль успел увидеть меня во всей этой роскоши, когда вернулся из обители.

Это было, когда лето уже перевалило за середину, как раз после того, как огласили указ баринаха об усилении гарнизона Араугуда и приказ о пополнении войска клановым ополчением. Наши два клана выставили две сотни и пять десятков человек опытных, обученных воинов в полном вооружении, каждый с двумя лошадьми. Это были, конечно, не все наши воины — кто же отдает все, особенно таггванскому баринаху!

Кайаль вернулся мрачным. Ничего хорошего он сказать не мог — не подумайте, что он не привез новостей. После бани от него пахло миндалем и мятой. Он сбрил бородку, и теперь его щеки и подбородок были гораздо светлее его обветренной горным ветром и обожженной горным солнцем кожи. Я приготовила роскошный — в меру своих способностей — ужин, но он не замечал вкуса еды, хотя много пил.

— Соскучился по вину, — коротко улыбнулся он, перехватив мой взгляд. — Там, сама знаешь, этого не одобряют.

— Знаю, — я все ждала, когда он дойдет до сути дела. Но он рассказывал о старых наших знакомых, о делах в монастыре. О Найрану — и тут я поймала его на слове.

— Кстати, Найрану? Ведь именно его ты якобы хотел навестить. Ну, что он рассказал? Что, что, Кайаль?

Он отвел взгляд. Долго молчал. Затем, вздохнув, протянул руку и взял прядь моих волос. Перебирая их, заговорил.

— Шахумай. Это нам не под силу. Это слишком большое дело для кланового эсо.

— Ты, братец, — я вырвала у него из пальцев свои волосы, — зубы мне не заговаривай. Мы с Маххати тут со страху чуть с ума не сошли! А он мне — не спрашивай! Не лезь! Пока я не буду уверена, что больше никого не убьют, что на нас не будет охоты, я не успокоюсь! Отсиделся в обители, отдохнул! — я вскочила, готовая дать ему в нос.

— Шахумай! — он схватил меня за ярко-красный подол и силой усадил. — Ты не права. Я расскажу, хотя не вижу, чем мой рассказ нам поможет. — Он опять вздохнул. Я была поражена — Кайаль не может быть таким покорным, таким раздавленным! Тогда я еще верила в собственное всемогущество…

— Найрану был еще в обители. Хэмэк возвел его в храмовые эсо, если можно так сказать. Точнее, он стал воинствующим монахом, но, в отличие от нас, монахи привязаны не к монастырю, а к вере. Хэмэк был рад мне. Сказал, что тут всегда могу найти отдохновение от мирских сует. Знаешь, он хитер как муха! Похоже, он все знает. И не без его помощи и соизволения я сумел прояснить это дело. Он, видимо, хочет, чтобы тайное стало явным, но в то же время хочет остаться в стороне.

— Нет, ты не ходи вокруг да около. Ты рассказывай, кто и почему убивает!

— Я не знаю, кто. Но могу предположить, почему. Так вот, в начале весны Хэмэк выезжал на совет, созванный архуш-баринахом в Таггване. Найрану сопровождал его как телохранитель. Хэмэк намекнул, что архуш-баринах знает, если не в лицо, то по именам почти всех эсо кланов. Ты сама понимаешь, не все кланы так могущественны, как наш. Многих роанов можно заставить делать то, что угодно баринаху или тем, кто стоит за ним. Баринах тоже не всемогущ. Он ставленник Карраш, а у тех есть свои соперники и союзники.

— А яснее сказать не можешь, Кайаль?

— Стараюсь, сестрица, — усмехнулся он. — Короче, сильные кланы баринаха не устраивают. Или Карраш не устраивают, — поправил он. — Но война тоже нежелательна. Сама знаешь, ворота города скорее отопрет осел, груженный золотом, чем окованный медью таран. Нынешний архуш-баринах из клана Карраш, баринах тоже. Северные кланы, кроме Хутта, слабы и разрозненны. Сильных можно уговорить, можно купить выгодным предложением, можно связать женщиной. Сейчас север, почитай, един. Теперь потихоньку подгребают и нас. Кого выгоднее всего привлечь? Инут, которые не имеют покровителя. Знаменитых эсо сильных кланов — тогда в домах роанов появляется свой глаз и свой кинжал. Роанов не слишком сильных кланов. Та сила, на которую опирались века, рухнет, кланы не успеют ничего предпринять, начнется смута — и тут является баринах, спаситель, восстановитель порядка и прочая. Я думаю так — убитых пытались привлечь на свою сторону. Насколько мне удалось узнать, вестники архуш-баринаха побывали много у кого. И я не знаю, кто согласился. Знаю только тех, кто отказался. И не знаю, кто из роанов ведет двойную игру, рассчитывая на милости баринаха. Но ведомо мне еще и то, что у баринаха просили поддержки и Таргарин с союзниками, и Ильвейн. И я не знаю, не пройдет ли эта война и по нам…

Он выпил еще.

— И потому я знаю причину, я даже понимаю ее, но не знаю, кто убивает. И как это прекратить. Я не знаю, кому верить. Я не знаю, могу ли я верить даже роану.

— Теперь очередная жертва — ты, — сказала я, даже не ужаснувшись своему спокойствию.

— Да, — ответил Кайаль.

— Ты должен уехать.

— Да. И ты прекрасно понимаешь, что я не уеду.

— Угрозу можно было бы хотя бы отвести от наших голов, — мучительно и трудно проговорила я, — если бы слухи об этом распустить так широко, чтобы это ни для кого не стало тайной…

— Это так. Но не пойдешь же ты на площадь — заберут как сумасшедшую и прирежут втихую. Надо, чтобы этому слуху поверили все, чтобы как можно больше народу услышали.

Он уже снова был прежним Кайалем, он уже думал, как это все осуществить…

Но мы не стали в тот вечер думать об этом. У нас было чем заняться. И особый, острый вкус нашем утехам придавало ощущение опасности. А ведь смерть — она сродни любви, разве не так? Разве не сладко пройти по грани…

Осуществить все это выпало мне. Естественно, я не стала ни о чем рассказывать Кайалю. Иначе, боюсь, он сделал бы все, чтобы меня куда-нибудь до поры упрятали. Однако, прежде, чем рассказать об этом, я должна поведать о Хорни. Он жил в Араугуде уже лет пять-семь. Араугуд город вселенский, кто тут только не живет. Вот и Хорни прижился. Родом он был таргаринец, даже, как говорили, из знатной семьи, но ежели и так, то наверняка натворил что-нибудь такое, что и род за него не смог вступиться. Или как там у них в Таргарине поступают? Словом, олух он был невероятный. Или хотел таковым казаться. Его в Араугуде знали все. И даже те, кто начисто был лишен слуха, распевали его песни. Иногда за песни и стихи ему хорошо платили, иногда били. Когда как.

Сейчас-то я знаю, что он был тем, за кого себя выдавал. Тогда я думала иначе. Чужак, всюду вхожий, всех и вся знающий, разносчик всяческих слухов — разве можно для соглядатая выдумать прикрытие лучше? Но потом, присмотревшись к нему и хорошенько за ним последив, я поняла, что он хотя и знает много и замешан во многие более или менее серьезные интриги и интрижки, в общем-то довольно безобиден. И что его можно использовать. Я постаралась познакомиться с ним — очень кстати попалась ему на глаза, и вот он уже стал частым посетителем мой лавки. Видите ли, микстуры для горла ему нужны были… Впрочем, он был приятным парнем. Высокий, немного худоват — а как же иначе, когда зачастую есть нечего? Я из жалости подкармливала его, получая за это настолько изысканное обхождение, что не будь я эсо, я бы обязательно клюнула. У него были такие интересные брови, что он все время казался немного удивленным. Большие серые по-северному глаза зачастую становились совсем круглыми, отчего его физиономия приобретала изумлено-нагловатое выражение. Если бы я не была эсо, он мог бы стать мне другом. Иногда так тяжело скрывать от приятных тебе людей то, что ты есть… Впрочем, он знал не Шахумай-эсо, а Шахумай-эшхани. Сейчас мне надо было ухитриться заставить его сделать то, что мне нужно, и не выдать себя. Я думала, что мне легко удастся облапошить этого легкомысленного петуха. Надменность и самонадеянность — есть ли грех хуже? И как больно после этого падать носом в лужу…

Первый щелчок по носу я получила, когда для Хорни вовсе не оказались секретом убийства эсо. Оказывается, Араугуд был прекрасно осведомлен обо всех тайнах кланов и с любопытством и азартом наблюдал за их раздорами и ссорами. Впрочем, это была лишь одна из многочисленных забав черни. Например, не меньше, а то и больше сплетен вызывал очередной любовник какой-нибудь кайриэш или новая наложница похотливого архуша храма священных близнецов Анхаса-бари и Рутхи-бари. Во-вторых, Хорни чуть ли не сразу раскусил, кто я.

— Э, госпожа, — нахально прищурившись, протянул он, — а не эсо ли ты?

Я внутренне сжалась, но не подала виду. Улыбнулась — скорее, оскалилась, сузив глаза.

— А если и так? — мило произнесла я. — Знать эсо в лицо — привилегия не для всех. Не боишься, что живым отсюда не выйдешь?

— Если так, — вдохновенно улыбнулся он, — то обо мне будут говорить, что я погиб от руки прекрасной женщины, и сочинят что-нибудь такое о великой любви, которая убивает, и скажут, что я умер счастливым! А это будет не такая уж неправда, — невинно посмотрел он мне в глаза.

Я так и не поняла — догадался он, что я эсо или нет?

— Чего ты хочешь, госпожа? — спросил он. — Меня просто так не зовут к себе домой, тем более такие красивые и высокородные женщины, как ты. Что тебе нужно от меня?

— Мне нужен твой длинный болтливый язык, Хорни-эмаэ.

— И что же должне сказать мой длинный болтливый язык?

— Что Шахумай-эшхани знает, кто и зачем убивает эсо.

Он испытующе посмотрел на меня и покачал головой.

— Нет, я не сделаю этого.

— Почему же? Я хорошо заплачу тебе…

— Денег не хватит. Я не стану подставлять под удар женщину. Даже если эта женщина, может быть, эсо, — он быстро глянул мне в глаза.

— А ты знаешь, — сказала я, — что тогда ты мне не нужен, и я буду вынуждена убить тебя?

— На это я уже ответил. И вот что я скажу тебе, госпожа. Тебя наверняка убьют. Даже обязательно убьют. Знаешь, почему? Посмотри вокруг. Я чужак, мне лучше видно со стороны. В Араугуде пять кланов. Два — очень сильных. Три — послабее. Но сколько народу в клане и сколько во всем Араугуде? Малых кланов я вообще в счет не беру. Тут же большинство народу — хинам! Малые! Без клана! Вы "опекаете" тех, кто просил вашего покровительства или вынужден его принять. Они платят вам за это. Но все ли этого хотят? Ты не подумала? Не потому ли все эти убийства?

Честно говоря, у меня язык отнялся. Он слишком много знал. Слишком хорошо все понимал. А я себя выдала прямо с потрохами. Мне оставалось только убить его.

— Шахумай-эшхани, — серьезно промолвил он, — поверь мне, я никому не скажу, что ты есть на самом деле. Я помогу тебе. Просто потому, что ты хорошая женщина.

— Если ты ждешь награды…

— Нет, — покачал он головой. — Я спал со многими женщинами, но люблю только одну. И она сейчас там, в Таргарине. Вы с ней чем-то схожи… Послушай — я распущу слух, что обо всем знаю я. Этому скорее поверят.

— И что?

— Меня попытаются заткнуть.

— И заткнут.

— Меня защитит старая кровь, госпожа. Старая кровь.

— Мне нужно узнать самой.

— И ты думаешь, что если к тебе подошлют убийцу, ты сумеешь от него что-нибудь узнать?

— Сумею. Старая кровь, Хорни-эмаэ. Старая кровь.

Он с любопытством уставился на меня.

— Это оч-чень, очень любопытно. Старая кровь? Что ты хотела сказать, эшхани?

— Да то же, что и наш наставник. Старая кровь — кровь богов. В каждом человеке есть хотя бы одна-единственная капля божественной крови. Но она и есть то, что делает нас людьми. И надо уметь использовать силу это одной-единственной капли. Этому нас учили четыре года, но, как верно говорят, этому не научишься и за всю жизнь.

— Ну, это красивые слова, но что ты все-таки можешь?

— Не думаю, чтобы тебе это было бы приятно испытать на себе. А вот что ты имеешь в виду?

Хорни расхохотался.

— Я тебе отвечу теми же словами.

Теперь пришла пора удивляться мне. Я, честно говоря, думала, что старая кровь так почитается только у нас, в Эшхарине, стране благородных. Слова Хорни несколько задели меня — всегда неприятно получать по носу и терять свою исключительность. А он продолжал:

— Старая кровь — это хорошо, конечно. Но если ищешь, то надо бы сначала знать, что и где искать. А этого ни ты, ни я не знаем, Кстати, твой друг не намерен, случаем, сейчас появиться? А то если он поймет, что я узнал, что ты эсо, то он меня прирежет на месте. Мне как-то невесело думать об этом, эшхани.

— Ну, хоть кого-то прирежет эсо, а не эсо прирежут, — невесело усмехнулась я.

— Ладно-ладно, — примирительно поднял руки Хорни. — Давай лучше думать.

— Давай. А то вдруг Кайаль придет?

Хорни хмыкнул.

— Тогда ты меня защитишь. Разве не так? — сощурился он.

Я ничего не ответила. Хорни посерьезнел.

— Хорошо. Давай снова разложим все по порядку. — Он взял хлеб и отломил краешек. — Во всех вместе кланах не более пяти десятков эсо. Скорее всего, даже меньше.

— Откуда ты знаешь? — спокойно спросила я.

— Я просто взвесил все возможности и понял, что их должно быть примерно столько.

— Так. Ты, Хорни, либо умрешь, либо будешь вынужден стать эсо. Ты слишком умен, чтобы жить просто так.

— Только инут! — в страхе возопил он. — Не хочу служить никаким кланам!