Бесноватые

Вздрогнув, она захлопывает мобильный и кидает его на кухонный стол. Эмма несется вперед, как это делают только дети, странно задрав руки вверх и с восторгом уставившись вниз, как будто балансирует на верхушке холма. Энджи сгребает ее в охапку, потому что Эмма направлялась прямо к мокрому участку пола возле стиральной машины, а там повсюду накидан кошачий корм. Кошка прокладывает путь между детьми, пытаясь лизать пол. Виктория вырезает звезды из большого листа цветной бумаги, но ведь ножницами ей пользоваться запрещено, так чем же она вырезает?

— Вики, покажи мне вторую руку.

Звонит домашний телефон, и Энджи подсовывает его под ухо, приближаясь к старшей дочери.

— Один, восемь-восемь, пять. Что? Вы с ней говорите. Подождите.

Голос у нее в ухе продолжает звучать, читая что-то по бумажке. Она немедленно понимает, что это «холодный звонок».[13]

— Стойте, это ведь холодный звонок, так? Послушайте, я понимаю, что вы просто делаете свою работу, но это вторжение в мою личную жизнь, так что я кладу трубку, чтобы не тратить ни мое, ни ваше время. — Как только она кладет трубку, телефон звонит снова.

— Люси, я же сказала, что перезвоню, — она вытаскивает из ящика с инструментами раздвижной гаечный ключ и прилаживает его под раковиной, захватывая винт, удерживающий кран. При этом она старается не уронить телефон в воду. Наверху стучат молотком в стену с удвоенной силой. — Просто у меня сейчас свои проблемы, вот и все.

Это мягко сказано: вообще-то она должна быть на работе. Сочельник — время суматошное, а няня все никак не идет. Энджи опаздывает уже на час. Она тщательно избегает упоминания звонка, который приняла на мобильный телефон. Как у многих других полицейских, у Джона тоже были враги. Это входило в его работу.

— Нет, я уверена, что он не имел это в виду. Мужчины умеют быть очень жестокими в какие-то моменты. Я не думаю, что он действительно хочет разрыва.

Хотелось бы ей поверить своим собственным словам. Возлюбленный Люси был с ней целых десять месяцев, и теперь страстно стремится на свободу. Но Люси этого лучше не знать. Это все равно что указывать дальтонику на ярко-красный узор и надеяться, что тот определит цвет. Сестра снова плачет — ее рыдания мощны и отрывисты: она жалеет себя. Энджи так и видит, как она сидит на краю кровати, покрытой розовым покрывалом в окружении больших плюшевых игрушек, от которых у мужчин начинаются судороги.

— Люси, я должна идти, правда, — слушая сестру, она пытается отобрать у Виктории режущий инструмент. Где, черт возьми, она добыла ножницы? Корзинка с шитьем стоит в гостиной, но это означает, что она тайком притащила ножницы в кухню; Энджи необходимо отобрать их у нее. Ее правая рука по-прежнему сжимает гаечный ключ. Ключ соскальзывает с зазубренного основания крана и ударяет ее по костяшкам пальцев. Из радиоприемника доносится ужасающий, режущий уши звук, за которым несется гогот диджея, вопрошающего: «Разве вы когда-нибудь слышали звук ужаснее этого?!»

Она налегает на гаечный ключ всей ладонью, и гайка сдвигается, освобождая кран с места крепления на раковине. Из отверстия вырывается яростный полуметровый фонтан воды, окатывающий все вокруг. За спиной Энджи две старшие дочери издают возглас восторга и ужаса. Даже Эмма поднимает взгляд и улыбается. Мобильный звонит, и Энджи хватает его, моля Бога, чтобы в нем прозвучал голос сантехника.

— Не вешайте трубку.

Это опять тот, кто напал на ее мужа. Она должна позвонить в отделение по прямому номеру, если что-то о нем узнает, — куда она задевала клочок бумажки с телефоном?.. Дети танцуют под струей брызжущей воды, а по радио диджей тем временем экспериментирует с новыми раздражающими звуками.

— Я отсутствовал почти два года. Я всего лишь ударил его.

— Я помню. Я была в суде.

У Джона была сломана рука, но из-за того, что нападение было таким неожиданным, он поскользнулся в мокром от дождя переулке. Коронер сказал, что у него случилось прободение позвоночной вены в области шейного отдела спинного мозга. Он погиб в результате падения. Они обнаружили, что он перед этим пил. Несколько кружек пива с друзьями — был чей-то день рождения. Алкоголь способствует большей уязвимости сосудов, повышает вероятность разрывов. Вор отделался легко. Его мать ударила Энджи по лицу в коридоре суда. Вся семья Джона была покрыта позором. Все считали, что причиной смерти Джона было то, что он пил на посту, а не то, что какой-то придурок стукнул его ломом.

— Вы были беременны. Я помню выражение вашего лица, когда читали приговор.

— Я тоже вас помню, — держа телефон подбородком, она пытается отодвинуть Мелани от фонтана воды. — Положите лучше трубку сами, пока я снова не прервала разговор.

Она хватает сковороду из мойки, разворачивает ее над фонтаном и упирает ручку в стенку, закрепляя сковороду под краном. Девочки разочарованно мычат.

— Я нахожусь в вашем районе. Что за убогое местечко… Он ведь вам не оставил никакой особой пенсии, да? Я бы хотел зайти и выразить свое уважение.

— Не вздумайте приходить! — кричит она.

— Я заплатил по счетам. Я приличный человек, не как вся эта публика из вашей округи. Буду у вас через минуту.

Энджи швыряет мобильный и пытается шлепнуть Мелани по попе, но девочка кидается прочь. Теперь, когда драма вокруг раковины улеглась, Виктория возвращается к столу с ножницами в руке. Мелани принимается тянуть за спинку стула, на котором сидит ее сестра.

Энджи видит, чем это кончится еще до того, как все происходит, но сделать ничего не может: стул кренится назад и обрушивается вместе с Викторией; раздается крик боли, сопровождаемый криком самой Энджи, которая тянется за девочками. Кошка с воем отпрыгивает в сторону. Энджи растаскивает дочерей, пытаясь отыскать ножницы. Острие их успело воткнуться в предплечье Виктории. Порез неглубокий, но обе девочки в молчаливом шоке смотрят на алые капли крови на белой коже.

— Аптечку, сюда, быстро, — первый раз в жизни Мелани делает то, что ей сказали. Виктория принимается хныкать. Энджи насухо промокает порез и как раз начинает накладывать пластырь, когда звонит домашний телефон.

— Нет, я не бросала трубку, Люси, я уронила телефон. Слушай, окажи любезность: няня пока не появилась, ты не могла бы ей позвонить от моего имени? Потому что у меня тут сейчас три голодных ребенка, и Вики порезалась, и… это не «я сама виновата», что у меня дети, как ты выражаешься, я всего лишь прошу тебя сделать один несчастный звонок. Боже, я ведь слушаю тебя все время и не жалуюсь… — она говорит с пустотой. Люси в бешенстве бросила трубку. Она думает, что все специально делают все возможное, чтобы причинить ей боль.

Вода больше не течет из раковины. Теперь она достигла ее края, вытекает наружу и льется на пол, где сидит Эмма.

— О, черт!

Энджи резко дергает ребенка вверх, но она опоздала — Эмма уже промокла. По радио диджей говорит: «Тони из Кройдона[14] только что прислал свой ужасный звук». Острие ножа скрипит по фарфоровой тарелке, звук усилен в тысячу раз. Мелани наматывает пластырь вокруг руки Виктории; рука синеет. Кошка лижет воду, текущую по кафельному полу.

— Ты перекроешь ей ток крови! — кричит Энджи. — Сейчас же размотай ей руку, и делай это медленно. Виктория, не сиди как чучело, останови свою сестру.

Энджи всегда была хладнокровна. Она не любит публично демонстрировать свои эмоции. Она не плакала на похоронах, потому что была слишком занята планом организации стоянки для машин. Она так до сих пор и не плакала. По мнению ее родителей, она бесчувственная. Она не бесчувственная: она просто разбирается, вместо того чтобы разваливаться на части.

— Что я тебе говорила про ножницы? Ну, вот ты и увидела, какие они острые. — Она выхватывает ножницы у Мелани и кидает их в угол комнаты.

Сковорода позади нее соскальзывает с основания крана, и гейзер возобновляет свою работу; напор воды высок. Энджи хватает сковороду, а вода тем временем выстреливает в одну из лампочек под кухонным шкафом, лампочка с хлопком взрывается, и острые осколки разбитого стекла летят повсюду.

— Никому не двигаться, — мрачно предупреждает Энджи, вытянув вперед сковороду.

Домашний телефон снова начинает звонить. Ди-джей на радио проигрывает самый раздражающий звук во всей стране. Эмма принимается плакать. Звонят в дверь. Молоток наверху стучит еще громче.

В три шага Энджи приближается к входной двери. Она распахивает ее.

Перед ней стоит упитанный человек со знакомой татуировкой на шее.

— Ну и как же вы тут справляетесь совсем одна? — говорит он, нахально шагая в прихожую.

— Я разбираюсь, — объясняет она сквозь сжатые зубы, бросая взгляд назад, на детей. Эмма под столом сжимает кошку. Мелани наматывает пластырь на голову Виктории, прижимая ей нос.

— Думаю, настало время платить по счетам, — он смотрит мимо нее на детей, как будто пачкая их своим взглядом. Он балансирует на кончиках кроссовок и тянется за чем-то в карман. Почти не думая, Энджи обеими руками заносит тяжелую сковороду. Сковорода издает картонный звук бьющего гонга, встречаясь с его лицом. Широко раскрыв глаза и рот, он валится назад в коридор и обрушивается без сознания у стены.

— Я же сказала, что разбираюсь! — кричит она, глядя, как он лежит там под дождем. Она пинает его ноги, убирая их от своего порога, и захлопывает дверь.

— Виктория, забери у Эммы кошку, — говорит она сосредоточенно, — положи пластырь обратно в аптечку и иди переодеваться. — У нее в голове появляется список, и возле каждого пункта стоит квадратик, в котором надо поставить галочку. Отменить приход няни, позвонить сантехнику, одеть детей, позвонить сестре, позвонить на работу и сказать, что она не придет, а проведет Сочельник со своими девочками.

Энджи смотрит из кухонного окна на стену дождя, на мужчину, который лежит на площадке, и, трясясь, добавляет еще один пункт внизу списка.

Бледное неподвижное тело обмывает дождем. В заднем кармане его джинсов лежит чек, выписанный на имя Энджи, по которому уже никто не получит деньги. Это улика, которая подтвердит то, что на жену полицейского не нападали, и чек создаст еще одну ситуацию, с которой ей придется разбираться. Энджи уже может это сделать. Она может сделать все.

Зелёный человек

Джош Мачен говорил себе, что ревность в такой же степени является неотъемлемой частью любви, как и другие охотно демонстрируемые жесты, — протянутая через обеденный стол рука, поправляющая волосы на лбу любимой, многозначительные взгляды, которые кидаешь на нее через забитые пассажирами вагоны метро, — все это просто лишний раз доказывает, насколько тебе не наплевать. Кейт дразнила его этим. «Тебя послушать, так Отелло был нормальным парнем, который действовал с полным правом», — заявила она. Ревность означала, что ты постоянно о ком-то думаешь, чему каждый нормальный человек, конечно, должен радоваться, поэтому они постоянно шутили на эту тему.

Тема ревности перестала быть шуткой, после того как Джош пошел за ней на девичник и обвинил ее в том, что стриптизер дотронулся до ее бедра. Чем больше они спорили о том, в каком конкретно месте шаловливые руки юноши дотронулись до нее, тем менее веселой делалась улыбка Кейт. После этого случая он стал подвергать сомнению все ее перемещения, принялся проверять ее мобильный на предмет неопознанных номеров, а ее электронную почту — на предмет таинственных корреспондентов. Обычно после этого он извинялся, но лучше от этого не становилось.

— Такова жизнь в Лондоне, — сказал Джош во время примирительного ужина в его любимом ресторане в Кэмдене — в заведении, где хозяином был киприот. Джош всегда делал здесь какие-нибудь важные заявления. — Восемь миллионов человек, все чего-то хотят, куча мужчин смотрит на тебя так, как будто ты их последний шанс. Нет ничего удивительного в том, что отношения в этом городе долго не длятся.

— Ты хочешь сказать, что именно по этой причине мы никогда не едим в более модных местах? — спросила она, только наполовину поддразнивая. Одноглазый владелец проскользнул между клиентами, и им стало неловко.

— Разве наша жизнь была бы другой, если бы мы жили где-нибудь еще? Где-нибудь, где тепло и сухо, где улицы не покрыты мусором и где не каждый второй магазин продает на вынос жареную курицу? Лондон умирает, в нем больше нет жителей, в нем только жильцы. Здесь происходит больше преступлений, чем в Нью-Йорке, транспортная система — как в стране Третьего мира, здесь просто слишком много людей. Смотрю на старые фотографии полупустых улиц и думаю: «Я бы хотел, чтобы город снова стал таким».

— Мир невозможно остановить, Джош. Надо идти с ним в ногу.

— Вероятно. Но можно найти место, которое подойдет нам лучше.

— Ты действительно думаешь, что для нас что-то изменится, если мы будем жить где-то еще?

— Да, я так думаю.

— И ты уже что-то приглядел?

— Если я найду такое место, ты по крайней мере обещаешь подумать?

— Думаю, да, — согласилась она туманно. — Это ведь не будет означать, что ты запрешь меня на каком-нибудь острове, чтобы владеть мной единолично?

— Нет, конечно. Думаю, нам обоим пойдет на пользу, если мы немного посмотрим мир. У меня не было возможности посвятить этому целый год, как у тебя.

Она не знала, что подумать: от чего он хотел убежать — от Лондона или от сознания того, что не мог быть уверен в себе, в том, что может доверять ей в Лондоне?

Кейт долго не соглашалась выйти за него замуж. Она видела, как брак выдавил жизнь из ее родителей, и не хотела идти по их следам — в тапочках и по ковру. Почему бы еще брак называли «узами»? В конце концов, она уступила, потому что решила, что это раз и навсегда ответит на вопрос о доверии, который время от времени повисал в их разговорах. Джош полностью построил свой мир вокруг ее мира, и это было немного слишком. Он просто лег ей под ноги. Если те клятвы, которые они дали друг другу при вступлении в брак, подразумевали обоюдное доверие, то в браке он, наверное, мог бы стать достаточно свободным, чтобы найти самого себя.

После мрачной и маловразумительной гражданской церемонии, которую ее родители бойкотировали, она переехала к нему, втиснув дополнительную кровать в его маленькую квартирку рядом с Виктория-Парк. Брачный контракт включал в себя косвенно подразумевавшееся обещание, что Джош все-таки научится вести себя как муж. Ей было интересно, что за трагедия произошла в его прошлом, если он настолько боялся потерять ее.

Поначалу она опасалась, что совместная жизнь на Виктория-Парк будет клаустрофобной, но ввиду того, что они работали по гибкому графику в разных концах города, — она была исследователем в Колледже тропической медицины на Кингз-Кросс, а он работал дизайнером в какой-то чахлой компании звукозаписи в Кенсингтоне, — они виделись не так уж и часто. Они оба были лондонцами, у обоих было слишком много старых друзей, слишком много дней рождений, которые надо было отметить, слишком много договоренностей, которые предстояло впихивать в свободные часы. Времени никогда не хватало.

А потом Джош потерял работу, и в сутках оказалось слишком много часов.

После того как он просидел три месяца дома, дожидаясь, что ему позвонят представители работодателей, он стал замкнутым и растерянным. Сокращения, урезание расходов, низкие доходы в околомузыкальной среде, — снова и снова звучали одни и те же слова. Все искали дешевую рабочую силу, а это означало, что нанимали молодежь. Джошу был тридцать один год, он был дизайнером, работавшим над товарами, которые должны были привлечь покупателей-подростков, и работодатели боялись, что он миновал свой срок использования. У него оставались старые контакты, и ему иногда удавалось поработать на нерегулярной основе, но этого явно не хватало на то, чтобы оплачивать счета. Кейт часто ходила по вечерам встречаться с коллегами со своего факультета. У Джоша не было ничего общего с этими упертыми биологами, и он оставался дома, но всегда дожидался ее, чтобы ненароком допросить, когда она возвращалась.

Им потребовалось не так много времени, чтобы понять, что новая реальность их жизни и вызываемый ею стресс разрушает их отношения. Они знали: надо что-то делать. Они очень любили друг друга, но на пути у этой любви стояло слишком много препятствий.

Именно Кейт обратила внимание на предложение одной малазийки, которая недавно пришла к ним на факультет.

— Это означает довольно резкое изменение образа жизни, — сказал Джош, после того как она объяснила, что повлечет за собой их согласие поехать.

— Ты же говорил, что хочешь уехать из Лондона, — напомнила она ему, возбужденно раскрывая на столе карту.

— Из Лондона — да, но бросить Западное полушарие насовсем — это кажется мне слегка экстремальной идеей.

— Я же пишу диссертацию, и это все отлично сходится. Слушай, Малайзия разделена на два отдельных куска — на западный полуостров и на северо-западную часть Борнео.[15] Остров Тиоман, кажется, находится где-то дальше вглубь океана, если смотреть от западного побережья полуострова, — ее палец проследил береговую линию. — Вот она. Посмотри как следует.

— Она вроде говорила, что он маленький.

— Ты смотришь на остров Ланкави. Остров Тиоман находится чуть дальше к северу. Видишь?[16]

— Это просто точка. Какой здесь масштаб?

— Самолет летит до Куала-Лумпура, а затем надо добраться внутренним рейсом до Ланкави, и, наконец, там уже близко на пароме.

— Господь милостивый, судя по карте, путь туда неблизкий.

Они снова принялись разглядывать изумрудную каплю. Остров был таким маленьким, что на нем даже не было отмечено ни одного города. Кейт еще раз оглядела карту, ища на ней что-нибудь положительное.

— Похоже, наш остров находится ближе к берегу Малайзии, чем остров Ланкави. Он просто не так обжит туристами. Сейчас паром ходит всего два раза в неделю, но они обещают расширить сообщение, как только станет приезжать больше людей, — она сжала его руку. — Подумай об этом. Один из самых футуристических городов на планете будет всего в нескольких сотнях миль от нас. Если так взглянуть на ситуацию, то мы будем от цивилизации не дальше, чем, скажем, Лондон от острова Мэн.[17]

Он провел рукой по волосам, и морщины озабоченности вернулись на его лоб.

— Это точно, — сказал он мрачно.

После двух встреч с владельцами нового отеля на Тиомане Джош так и не дал убедить себя в том, что они должны принять это назначение. Им предстояло быть смотрителями отеля минимум четыре месяца — пока строители доводили до ума номера в основном здании гостиницы. Владельцы представляли собой супружескую пару швейцарских банкиров. Они хотели, чтобы кто-нибудь присматривал за строительством, пока отель не будет полностью готов к открытию в ближайший летний сезон. Деньги, которые они были готовы платить чете европейцев, согласной заступить на пост, были немалыми. В жилой части отеля уже обставили для них номер, и банкиры были готовы обеспечить их всем необходимым. Кейт получала возможность реализовать свою сокровенную мечту о токсикологическом исследовании, — она никак не могла выкроить на это время в Лондоне. А Джошу предстояло еще раз подумать о своих возможностях и, может быть, попытаться сделать карьеру фотографа, о чем он всегда мечтал. Однако срок окончательного принятия решения приближался, а он все никак не мог согласиться.

Затем Кейт встретилась со своим старым поклонником, который объявил, что снова одинок, и пожалел, что они некогда разошлись. Вечером в субботу он предложил отвести ее поужинать в ресторан Гордона Рэмсея в «Клариджез»[18] и попытаться снова навести разрушенные мосты. Пока она думала, соглашаться или нет, Джош объявил, что они едут в Малайзию.

Они подписали бумаги, заперли квартиру и полетели на место через Куала-Лумпур, имея всего один чемодан на двоих. Люди с рюкзаками, туристические группы и бизнесмены заполняли корабль, который отправлялся в Ланкави, но лишь горстка местных жителей поехала с ними дальше, до порта. Был конец октября — до начала сезона дождей на острове оставался всего месяц, и первых гостей на Тиомане ожидали только в конце марта. Стройный белый паром был современней, чем все те корабли, на которых Джош путешествовал в Британии. Они рассекали гладкое зеленое море, которое наполнялось тонким аквамариновым светом, когда солнечные лучи входили в него, и сразу же стало понятно, что они приняли правильное решение, оставив позади серый купол лондонского неба. А повсюду вокруг них из сверкающей яшмой воды вырастали невероятно крутые холмы, покрытые джунглями.

На тиоманской пристани их встретил прораб строительства — улыбающийся веснушчатый австралиец по имени Арон Танн, который с силой пожал им обоим руки и настоял на том, чтобы нести их чемодан, — он взвалил его себе на плечо так, как будто тот ничего не весил. Отель оказался на расстоянии неблизкой поездки в сильно вибрирующем джипе, который угрожал перевернуться, по мере того как все дальше забирался вверх, вгрызаясь колесами в скользкие красные канавы, вырытые шинами в грязи лишенных покрытия дорог.

— Все, что вы видите вокруг себя, — древний дождевой лес, — объяснил Арон, указывая на белоногих орлов, которые ныряли в гористые верхушки гор, видневшиеся за зеленью. Широкая, как мир, полоса оранжевого цвета протянулась над джунглями, знаменуя близкое завершение дня.

— Сколько ему лет, как вы думаете? — спросила очарованная Кейт.

— Около трехсот миллионов лет, хотя большую его часть недавно вырубили. Правительство не отличается особой любовью к окружающей среде, но теперь они пытаются сохранять баланс. Мы строим осушительные отводные каналы из старого камня и почти не трогаем покров леса — разве что для того, чтобы провести трубы. Прорубленные просеки опять полностью зарастут уже к концу сезона дождей. Со дня на день уже можно ожидать ливней, но множество жарких солнечных дней — тоже.

Джош передвинулся к двери джипа и сфокусировал взгляд на зеленых тенях леса. Пыльные лианы петляли между деревьями подобно аркам подвесного моста. Растения-паразиты росли так же густо и мощно, как и деревья, на которых они паразитировали. Что-то перепрыгивало среди кустистых ветвей, сотрясая стволы и отчаянно тряся верхушки деревьев.

— А как здесь обстоят дела с ядовитыми насекомыми? — прокричал он Арону. — Нам следует чего-нибудь опасаться?

— Есть один или два жучка, о которых обычно не говорят туристам, — ответил Арон через плечо, — и очень неприятный вид медуз, которые появляются в лагунах, когда идет сильный дождь, но, в общем и целом, фауна здесь более безопасная, чем у меня дома в Перте.[19] У нас на строительстве работает около шестидесяти человек — специалисты из дальневосточных стран и местные. Они особо с вами общаться не будут — просто приходят, работают и уходят по звонку. Я и еще трое парней находимся на стройке постоянно, но по выходным мы уезжаем на материк. Только на это время вы будете оставаться там одни, — Арон рассмеялся. — К тому времени вы, думаю, будете рады тишине и покою.

На какой-то момент Джош задумался, не едет ли он в ад, который соорудил для себя сам. Шестьдесят пропотевших мужчин, тайком наблюдающих за тем, как благоухающая белая женщина идет мимо них в свою спальню, улыбаясь худому лондонскому парню, который, конечно же, не может ее удовлетворить. «Ты насмотрелся старых фильмов», — сказал он себе.

Дорога стала опускаться по направлению к солнцу, и Джош понял, что они достигли крайней северной оконечности острова. Отель был так хорошо спрятан среди растительности, что сначала он его даже не заметил. По мере приближения между деревьев постепенно стали показываться углы каменных стен. Отель выглядел как город инков в миниатюре — центральный блок был построен низко, близко к земле и из натуральных материалов, что гармонично сочеталось с окружением интенсивного оливкового цвета. Отдельно от основного корпуса стояла серия вилл под деревянными крышами, выделявшимися среди перистых листьев растительности джунглей.

— Красавчик, правда? — спросил Арон с гордостью человека, который знает, что кое-чего достиг. Он остановил джип и выпрыгнул, отодвигая передние сиденья. — Мы сначала планировали поселить вас в номере основного здания, но его затопило, поэтому мы построили вам виллу. Закончили мы ее только нынче утром, так что может оказаться, что краска на деревянных перемычках еще не вполне просохла, но в остальном она совершенно готова для заселения. К открытию мы построим целую дюжину таких вилл.

Звонок к работе, наверное, только что прозвучал, потому что они увидели мужчин, возвращавшихся из комнаты для служащих отеля, — в белых майках с короткими рукавами и в джинсах; они несли ящики с инструментами. Проходя мимо, они вежливо кивали Арону, но, казалось, не обращали никакого внимания на вновь прибывших.

— Они не будут вам мешать, — объяснил Арон. — Они трудолюбивые и набожные, им интересно только получать деньги и возвращаться домой. По-английски они почти не говорят, только на малайском, но они хорошие люди и не будут вам досаждать. Вам здесь понравится. Все, что вам надо делать, — это охранять строительство.

— Охранять от чего? — спросил Джош, оглядывая окрестные заросли в поисках прыгающих теней. — Здесь бродят какие-то опасные местные люди?

— О, ничего подобного, — легко ответил Арон, — это просто одно из условий, предусмотренных страховым контрактом нашего строительства. Но небольшие проблемы все-таки есть: у нас были случаи воровства. Инструменты, одежда, — вещи, которые лежали без присмотра.

— Вы думаете, это рабочие?

— Нет, они слишком высоко ценят свою работу, чтобы дотронуться до чужого.

— Тогда кого же вы подозреваете?