Танцы по-нестинарски

– На удачливых люди всегда смотрят о подозрением, – сказал Йегрес. Если ты не излечишься от страха, переходи лучше инженером в ЖЭК.

Лахтин посмотрел в колодец двора, образованный четырьмя домами. Туда уже натекло вечерней прохлады, и голоса стали глуше, умиротворенней. Сонными нахохлившимися птицами стояли внизу деревья. Утром – он знал включат полив, и весь двор наполнится шёпотом живой воды и свежестью. Утром на чёрном вымытом асфальте будет стоять его белая «Волга», и шофёр Виктор, как всегда, включит негромкую музыку... Нет, переходить в ЖЭК определённо не хотелось.

– В селе ты советовал заняться делом, – напомнил Лахтин. – То есть развивать наступление, не успокаиваться... Дома я перетряхнул все блокноты, записи. Всё, что было, ушло в диссертацию. Я пустой, Злодей. У меня нет никаких идей. Никаких! Даже завалящих...

Йегрес пожал плечами.

– Опять ты хочешь, чтобы я сказал то, о чём ты сам прекрасно знаешь. Наука – дело коллективное. У тебя нет идей, но есть возможность их реализовать. А у других идей больше, чем долгов перед получкой... Тебе пора забыть о славе Эдисона и заняться административной работой, а также сбором дивидендов. Идеи... Они растут у тебя под ногами, будто трава, надо только наклониться. Для начала помоги Вишневскому.

– Этому хмырю?! – удивился Лахтин. – Ни за что! Какая с него польза? Только и умеет, что ворчать и говорить людям гадости. Я вообще подумывал, как от него избавиться.

– Ты ещё не таким хмырём был бы на его месте, – заявил двойник. Парень талантлив, а защититься не может. Сам знаешь. Девять лет мурыжится с кандидатской. Впрочем, какой там парень! Он на два года моложе тебя и до сих пор на побегушках. А ведь у Вишневского есть интересные работы. Ты знаешь это и боишься его: из него вырастет достойный соперник. И не только тебе или Фельдману, но и Главному.

– Значит, ты советуешь самому подставить шею? Пусть садится?

Йегрес презрительно фыркнул, пустил через ноздри фиолетово-сизый дым, почти невидимый в темноте.

– Опять ты боишься. Учти: люди это замечают. Они пока молчат, но вскоре пойдут упорные слухи, что Лахтин затирает молодых. Кто-то обязательно скажет: «Он боится», – а там уж настанет черёд смельчака, который рискнёт заявить, что король-то голый.

– Странные у тебя методы, Злодей. Ты лечишь меня от страха страхом сам постоянно пугаешь.

– Клин клином вышибают, – Йегрес улыбнулся, обнажив крепкие чёрные зубы. – А Вишневского ты приголубь. Причём поскорее. Его осчастливишь и сам внакладе не останешься: у парня светлая голова.

Сумерки сгустились, и двойник Лахтина заторопился. Он вскочил с перил и вновь повис в пугающей пустоте.

– Ты обмозгуй моё предложение, – сказал он, – а я полетаю возле окон, посмотрю, как другие живут. Любопытные иногда картины можно увидать... Чёрный человек хихикнул и уплыл в сторону высотных зданий нового микрорайона.

Утром, приехав в КБ, Лахтин вспомнил: вот уже месяца полтора он не делал «обхода пациентов». Это выражение он взял у Исая, который не реже чем раз в месяц наносил визиты нужным людям – «чтоб нас не забывали», смеялся Исай, отмечая в блокноте, с кем надо встретиться лично, а кому достаточно позвонить по телефону.

Лахтин, взяв его систему, несколько усовершенствовал её. Кроме «нужных и влиятельных», он ввёл в число «пациентов» тех, кто мог впоследствии стать нужным или влиятельным. Он постарался изучить интересы и пристрастия этих людей, не говоря уже о слабостях. Жизнь есть жизнь. Один запомнит дружескую рюмку коньяка, другому приятно побыть с начальством на короткой ноге – и тут уж хочешь не хочешь, а играй демократа, третий помешан, скажем, на лошадях или автомобилях. И так без конца. В особых случаях Лахтин оказывал «знаки внимания». Тому «выбьет» путёвку через завком, тому подарит блок «Винстона» или японскую шариковую ручку... Кажется, мелочь, а человеку приятно...

Светлана, его двадцатидвухлетняя незамужняя секретарша, завидев Лахтина, поспешно закрыла ящик стола, в котором держала разные зеркальца, помады, пудры, и вскочила будто школьница при виде директора. На её красивом, но уже немного испорченном косметикой личике появилась улыбка, в которой угадывалась тайная влюблённость в шефа и стремление выглядеть независимой и взрослой.

«Какая прелесть, – подумал Лахтин, оглядывая девушку. – Только позови, только разреши себя любить... Но нет! Сначала ей надо подыскать хорошую работу. В КБ или даже лучше – на производстве. Главное, чтобы подальше от меня. Затем выдать замуж... Впрочем, если она не глупа, это не обязательно... А уж затем...»

Он взял руку Светланы, как бы здороваясь, задержал в своей.

– Чего у тебя руки холодные? – спросил Лахтин и улыбнулся.

– Не знаю, – прошептала девушка.

– А почему у меня горячие – знаешь?

Светлана зарделась, потупила глаза.

– Догадываюсь, – ещё тише сказала она.

Лахтин засмеялся и прошёл к себе в кабинет. Впервые после смерти матери чувство вины не давило на душу, да и вчерашние страхи растаяли при свете дня: никто и ни в чём его не уличит, нет на нём настоящей вины, а мелкие грехи – у кого их нет?

«Обход пациентов» Лахтин начал со своих двух коллег, таких же, как и он, заместителей главного конструктора, затем обошёл всех главных специалистов, поздоровался с начальниками лабораторий, а трём руководителям групп, которые пользовались особым его доверием, рассказал по свежему анекдоту. Без четверти двенадцать он вышел к финишу – приёмной самого Миронова, был обласкан секретаршей и через минуту-другую уже сидел в кабинете перед столом Главного.

– Вы знаете, Георгий Викторович, – не без грусти заявил Лахтин. – Я преступник. Да, именно я, это моя вина. – И тут же, чтобы его раскаяние не превратилось в фарс, перешёл от «я» к «мы» и уже серьёзно и обстоятельно доложил: – Мы проглядели Вишневского. Он давно перерос свою должность и уж, конечно, мог бы защититься лет пять назад...

– Вы не преувеличиваете? – поинтересовался Главный. – Что-то я не припомню за ним особых талантов.

– Поэтому и проглядели, – сказал Лахтин. – Я просмотрел его работы за последние три года и убедился, что это талант. Конечно, хаотичный, не всегда требовательный к себе, но талант. С ним надо работать, Георгий Викторович. Для начала, если вы не возражаете, я возьму его в свою лабораторию. Вот увидите: через три-четыре года из Вишневского получится как минимум отличный завлаб. Как минимум!

– Вы оптимист, Сергей Тимофеевич. – Главный пожал плечами. – Не возражаю. Тем более, что вам пора обзаводиться учениками.

Миронов помолчал, подвинул к себе красную папку, в которой – Лахтин это знал точно – подавались на подпись наиболее важные «исходящие».

– Не хочу вас обнадёживать, – сказал Главный. – Конкурентов много, и работы их очень серьёзные, но сам факт выдвижения...

Сердце Лахтина замерло. «Вот оно! Сбылось! – обожгла его радостная догадка. – Премия! Нет сомнений – речь идёт о большой премии».

– Лично я верю в ваш генератор. В наш генератор, – поправил себя Миронов. – Он заслуживает самой высокой оценки. Однако давайте не будем загадывать... Кстати, по поводу монтажа антенны я консультировался с вертолётчиками...

Дальше пошёл обычный разговор, который Лахтин вёл почти машинально. В сознании одно за другим вспыхивали не очень связные, но такие соблазнительные видения: текст постановления на газетной полосе, салон самолёта, какие-то витрины, знакомый берег Пицунды, горка икры в хрустальной вазочке, зрачок телевизионной камеры... Отвлекаясь мысленно, Лахтин всё-таки обсудил с главным конструктором все детали предстоящего эксперимента и даже подбросил идею, как ускорить монтаж антенны.

Выйдя от Миронова, он позвонил Ляле.

– Я дома, – сказала она. – Нет, не уйду. Я в отпуске. Завтра еду в Мацесту... Хорошо, приезжай.

Лахтин попросил Светлану позвонить попозже его жене и передать, что он срочно выехал на три дня на испытания, и снова зашёл в приёмную Главного.

– Если меня будет спрашивать Георгий Викторович, – сказал он секретарше Миронова, – передайте, пожалуйста: я в Москве, у академика Троицкого. У старика появились соображения по поводу моего генератора, конфиденциально добавил он, поцеловал Людмиле Павловне ручку и через несколько минут уже ехал в такси на Русановку.

В лифте, припоминая слова арии из «Пиковой дамы», Лахтин вполголоса затянул:

Так бросьте же борьбу! Ловите миг удачи. Пусть неудачник плачет, Кляня свою судьбу...

Он напевал прицепившийся мотив и в доме. Ляля улыбалась одними глазами, хотя терпеть не могла фальши, а Лахтин перевирал всё подряд: слова, мелодию, даже интонацию, напирая всей мощью голоса на бедного «неудачника»...

– Посмотри пока перевод, – сказала она. – Я тем временем накрою стол. Ляля ушла на кухню. Ещё с детдома, с тех давних пор дежурств по пищеблоку, осталась у неё неистребимая привычка кормить всех подряд – его, друзей и гостей, своих учеников, полусонную девицу, которую третий год безуспешно натаскивала по английскому языку для поступления в вуз. Лахтин знал: пока он не поест, не будет ни разговора, ни тем более нежностей. Это было нечто вроде обязательного ритуала, причём приятного, потому что Ляля всегда старалась угодить ему, – вот и сейчас из кухни плыли дразнящие ароматы, и Лахтин их с удовольствием угадывал: картошка, для которой на сковородке поспевают хрустящие шкварки, свинина в кляре, свежий дух молодой редиски, душистый кофе, а ко всему этому его любимый коньяк «Коктебель», золотистый, мягкий на вкус, разгоняющий в жилах кровь.

Он: посмотрел перевод статьи из американского специального журнала, который сделала ему Ляля, и в который раз подивился её аккуратности и добросовестности: семнадцать страниц машинописи, четыре экземпляра – вдруг ещё кому понадобится...

– Спасибо, Мышка! – крикнул Лахтин. – Ты; у меня всё-таки разбогатеешь. Завтра же соберу все твои переводы, оформлю договор...

Он осёкся. Ляля стояла в двери и улыбалась.

– Я слышу это третий год, – сказала она и вздохнула так, будто привыкла уже, что её обманывают все, кому не лень. – Не забывай также, что завтра ты ещё в... Москве. В лучшем случае ты оттуда можешь вернуться вечером. Проводишь меня на, вокзал – и... вернёшься из Москвы.

– Нет! Нет и нет! – Лахтин закрыл её губы поцелуем, затем заговорил с упрёком: – Всё, что угодно, только не уезжай. Зачем тебе эта Мацеста? Я специально придумал поездку, чтобы побыть с тобой, а ты... Та эгоистка. Мышка.

– Но я третий год не отдыхаю – как ты этого не поймёшь? – удивилась Ляля. – Да и подлечиться надо.

– А село? – капризно заявил Лахтин. – Ты по полтора месяца торчишь каждое лето в селе, а мне здесь хоть стреляйся от скуки.

– Там моя жизнь, – тихо сказала Ляля. – Там мама и Димка... Мальчик и так растёт без матери. Кстати, я решила в этом году забрать Димку. Он уже в четвёртый перешёл – парень самостоятельный, проживёт как-нибудь...

– Да, да, конечно, – неизвестно с чем согласился Лахтин. – Тебе виднее, как поступить. Просто мне тяжело сейчас: смерть матери, эта проклятая защита, Ольгины экзамены... А к тебе вошёл – и будто все хлопоты за порогом остались.

– Пошли к столу, – вздохнула Ляля.

Он угадал всё, точнее, почти всё. На столе не было только коньяка вместо него стояли две бутылки «Монастырской избы».

«Это даже лучше, – подумал Лахтин. – По такой жаре боржоми надо пить». Он с удовлетворением отметил: вода холодная, из морозилки. Но всё равно заведённый ранее порядок был нарушен, а тут ещё разговоры Ляли о сыне, о её завтрашнем отъезде – всё это вызывало лёгкую досаду и недоумение: ну почему в мире нет ничего постоянного, неизменного, почему и здесь от него чего-то хотят, тревожат душу, которая в данный момент просит и требует одного – покоя?

Поздно ночью, устав сам и утомив Лялю ласками, Лахтин подарил ей дежурный поцелуй и вышел на лоджию перекурить. За Днепром – тёмным и почти невидимым – светились огни центра. Всё сегодня было почти как всегда. И всё же он чувствовал: что-то не так. То ли Мышка стала другой, более отчуждённой, то-ли ему самому начала надоедать эта многолетняя связь.

«А чего, это тоже не исключено, – беспечно подумал Лахтин. – Ничто не вечно под луной... Может, в самом деле Ляльке пора заняться воспитанием сына, а мне, скажем, немного согреть своим вниманием девочку с холодными руками?..» Он вспомнил, как они познакомились.

Утром того дня ему позвонил Исай.

– Привет, старик, – сказал он. – Ты не забыл, чем славен этот день?

Сергей машинально глянул на календарь.

«У Исая день рождения, – вспомнил он, – совершенно вылетело из головы».

– Будь моя воля, – засмеялся он, – я бы этот день сделал общесоюзным выходным. Короче, я уступаю тебе Её! Вчера весь вечер прощался, – вдохновенно солгал Лахтин, тотчас придумав, что он подарит приятелю.

– Ты что – Тамару решил мне подарить?! – загоготал Исай. – А я возьму. Я такой!.. Кстати, не забудь – я вас жду вдвоём. В семь вечера. Или сразу после работы подъезжайте – посмотришь кое-какие диковинки.

– Тамара на сессии, – не без удовольствия сообщил Лахтин. – Так что я сегодня холостякую. Берегись, Исай, я переполовиню твой гарем.

– Так с чем же ты прощался?

– Это называется – от сердца оторвал. Она чёрненькая и необычайно соблазнительная. Ты как-то даже обещался украсть её у меня.

Исай застонал:

– Замолчи, убийца. Я, кажется, начинаю догадываться, кто она. Но если ты обманешь...

Сергей не обманул.

Он пришёл чуть позже, расцеловал именинника и вручил Исаю чёрный томик Томаса Вулфа. Просвещённая часть гостей застонала – кто от зависти, кто от восхищения. У Исая, как всегда, собралась куча народу. Многих Лахтин знал, но были и новые люди. Он перезнакомился со всеми и тут же забыл их имена, выделив из «толпы» двух женщин, которые были как будто сами по себе. Одну – расплывшуюся и томную – он встречал у Исая не раз. Особа эта работала по соседству, в книжном магазине. Лахтину она с самого начала показалась исключительно глупой. Таких женщин он избегал, как бы сильно его ни тянуло к ним. Сегодня «тянуло» как никогда, но Лахтин решительно поставил в уме крест на хозяйке книжной подсобки. Другую, маленькую женщину он тоже видел у Исая на прошлогоднем дне рождения. Но тогда он был с женой, а значит, был совсем другим человеком, и – о господи! – не увидел ни её милой сдержанности, ни чистых, не знающих помады губ, ни высокой груди, которая порядком захмелевшего Лахтина воодушевила.

Теперь у Лахтина появилась цель.

Исай понял приятеля, улыбнулся ему.

«Токуешь? – спросил он взглядом и так же безмолвно одобрил: – Давай, старик, у тебя получается».

Лахтину понравился этот способ общения. «Изречённое слово есть ложь», вспомнил он чью-то мысль и тут же решил, что попробует объясниться с маленькой женщиной без слов. К чему, в самом деле, слова? Ведь его сейчас не интересует ни родство душ, ни её духовный мир... Пусть моралисты как угодно бранятся, но в нём вспыхнуло что-то плотское... Животный инстинкт... Пока жив человек, он будет иногда ощущать слепой и властный зов, заставляющий, например, сохатого идти напролом сквозь чащу, не замечая нацеленных в него винтовок...

Начались танцы.

Лахтин молча пригласил свою Цель. Ему повезло – музыка шла медленно, кто-то из гостей выключил верхний свет и зажёг бра.

Цель была в руках. Её волосы пахли то ли сеном, то ли ромашкой, и Лахтин удивился этому не городскому запаху. Он сразу же объявил своё отношение к маленькой женщине. Кроме того, он намеренно чуть сильнее, чем принято, привлёк её к себе. И никаких слов! Не надо лгать! Сегодня он принципиально не хочет никому лгать. Тем более своей маленькой партнёрше.

Она почувствовала его необычайную настойчивость, подняла взгляд. Лахтин этого только и ждал.

«Здравствуй, радость моя! – сказал он ей глазами. – Здравствуй, милое создание. Ты знаешь, древние боги специально придумали танцы, чтобы посылать любящих в объятия друг другу. Смотри, смотря неотрывно! Ты видишь, сколько в моих глазах обожания? Они уже устали ласкать тебя, мой зверёк с шелковистой кожей».

«Чего ты хочешь?» – спросили её карие глаза, а губы чуть дрогнули в улыбке.

«Тебя! – воскликнул Лахтин без слов. – Сейчас! Моя душа рядом с тобой ещё с начала вечеринки. Не прогоняй её, пожалуйста... Ты слышишь её прикосновения? Они смущают тебя? О, я уже не властен над своим посланником...»

– Ты чего Лялю гипнотизируешь? – толкнул его Гордеев и засмеялся. – Смотри, Удав! Не обижай нашего Кролика!

Маленькая женщина тоже засмеялась, покачала головой. Было непонятно, что она отрицает: шутливые опасения Володи Гордеева или страстные призывы Лахтина, которые он, увлёкшись игрой, пытался выразить без слов.

И всё же какая-то искра проскочила между ними. Неимоверно долгий, будто затяжной прыжок с парашютом, танец кончился. Сергей на минуту оторвался от Ляли, залпом выпил два бокала вина и вновь вернулся к ней. Они начали танцевать, даже не заметив, что музыки толком ещё нет – магнитофон включали, переключали, меняли кассеты. Ляля тоже теперь неотрывно смотрела на Лахтина. Они топтались, едва передвигая ноги, возле открытого балкона, откуда в комнату заглядывала майская ночь и пахло цветущей вишней.

«Какая ты красивая, – безмолвно рассказывал Ляле Лахтин. – Ты молчишь и становишься поэтому ещё красивее. Я устал от слов. Губы, глаза, руки... Они надёжней и искренней, что бы там ни лепетали ханжи. Уведи меня отсюда, милая. Но только не нарушай правил нашей игры. Не разрушай молчания. Ведь может статься, что слова твои окажутся самыми обыкновенными, и тогда померкнет это сияние, любимая, которое исходит от тебя. Всё померкнет. Ты станешь такой же занудной бабой, как моя Тамара... Понимаешь»?

Маленькая женщина кивнула: «Понимаю». Затем она куда-то ушла. Лахтин обеспокоенно бросился в спальню, где Исай показывал слайды зимнего восхождения на Казбек, заглянул на кухню. И вдруг увидел Лялю рядом с собой – в коридоре, возле вешалки, уже с сумочкой в руках.

«Она уходит, – ужаснулся Лахтин. – Что делать?»

Пока он искал в прихожей свой кейс, Ляля вышла. Он выскочил на площадку и увидел закрывающуюся дверь лифта. Не раздумывая и секунды, он ринулся вниз, перепрыгивая через три, а то и через четыре ступеньки. Лахтин чувствовал, что успеет, и успел. Маленькая женщина садилась у подъезда в невесть откуда взявшееся здесь в это позднее время такси. Он толкнул её плечом и буквально упал рядом на сиденье. Сердце бешено стучало, и Лахтин с беспечной улыбкой подумал: хорош же будет он как соблазнитель, если сейчас его прихватит приступ тахикардии. Он даже глаза прикрыл, чтобы совладать с собой и погасить возбуждение, вызванное обильной выпивкой. Ляля что-то сказала водителю – по-видимому, адрес. Он на ощупь нашёл её маленькую руку, накрыл своей, стал благодарно и нежно прикасаться к её детским мягким пальчикам, гладить их.

Ехали минут десять. Затем машина остановилась. Лахтин механически открыл дверцу и вышел на улицу, не выпуская руки маленькой женщины. Его не интересовало, где они находятся, куда идут, зачем. Пока нет слов – всё правда, всё легко и осуществимо.

Заурчал лифт, вознося их на какой-то этаж.

«Вот видишь, – говорил он Ляле глазами, пока они ехали. – Так просто и славно. Ты научилась моему языку, правда? Ты почувствовала себя маленьким зверьком с шелковистой кожей? Свободным и потому счастливым. Иди же ко мне, кареглазый зверёк! И будь, пожалуйста, смелым. Свободные – это и есть смелые...»

По тому, как маленькая женщина открывала дверь, Лахтин понял: в квартире никого нет. Там мрак и доверчивость. Да, да, доверчивость ночное существо...

Они поспешно вошли в квартиру. Дверь хлопнула, защёлкнувшись сама собой. Лахтин тут же привлёк к себе Лялю, боясь, что она зажжёт свет и всё, всё испортит. Он нашёл её губы – податливые, чуть сонные. Кейс выпал из рук. Сергея качнуло. Он потянул «молнию» её платья. Ляля как-то странно шевельнула телом, и одежда её, будто кожа линялой змеи, с тихим шорохом упала на пол...

Несколько месяцев спустя Лахтин как-то заехал в «Букинист» и встретил там Исая. Поговорили о книгах – кто что достал. Затем Исай сказал с улыбкой:

– Мало того что приходишь в мой дом, ешь, пьёшь, так ещё и воруешь женщин из моего гарема?

– Она была твоей? – вздрогнул Лахтин.

– Да нет, старик, не пугайся, – засмеялся Исай. – Вижу, у вас что-то клеится?