Повесть о трёх искушениях

Скучно стало Мироновне. Шла домой и жалела, жалела соседей. Как слепые живут: повернутся к солнцу лицом и улыбаются. Они думают, что без тени живут. Друг на друга дышат. А чего дышать-то? Ведь тень – она всех догонит. И накроет, когда надо. Это в молодости её не видишь, не замечаешь. А потом и не хочешь – обрастаешь, обрастаешь тенью.

– Вон то сорви, на верхушке, – попросила Мария.

Бартошин поднял палку, подвёл рогачик под черенок, повернул. Яблоко глухо стукнулось о землю. Мария подобрала его, вытерла, положила в корзину. Паданку, считал Иван Никитич, к столу не подают.

– Напомни, пожалуйста: вечером надо мясо сварить.

Жена стояла против солнца, выпрямившись, опустив перемазанные помидорной ботвой руки. Бартошину стало совестно. Телескоп десять лет ждал, мог ещё месяц-другой подождать. Надо было кофту Марии купить. Мохеровую. Скоро осень – задождит, задует, поясница опять начнёт донимать...

– Почему вечером? – невпопад спросил он.

– Вареников налепим, – сказала Мария. – Или забыл уже, как вы с Виталиком заказывали: «Мамочка, в воскресенье... Мамочка, только не с сыром»...

Бартошин собрался рассказать, как они раз сами, мужички, лепили вареники с капустой. Мария тогда в больнице лежала. Налепили они с Виталиком, а вареники разварились, получились щи... Открыл Иван Никитич рот, да так и застыл, потому что в небе что-то затрещало – так рвётся материя – и в помидорные кусты, чуть не сбив Марию, рухнул человек.

Мария испуганно отступила.

Человек в комбинезоне не мог освободиться от чего-то большого и белого.

«Парашют или дельтаплан», – со знанием дела отметил про себя Бартошин и поспешил к незнакомцу. Помог ему выбраться из лямок, поддержал, когда тот, постанывая, стал выпрямляться.

– У вас лицо в крови! – охнула Мария.

– Это помидоры... – сказал человек и улыбнулся, пряча боль: – Весь огород вам порушил.

– Да нет же – кровь, – встревожилась Мария. – Идёмте быстрее в дом.

Иван Никитич подал раненому воды, а когда тот умылся, прижёг ему ссадины йодом. На самую глубокую, возле брови, пришлось положить тампон, прижав его полоской лейкопластыря.

– Соревнования? – поинтересовался Бартошин, кивнув в сторону амуниции гостя.

– Нет. – Раненый помедлил с ответом – он внимательно разглядывал бывшего учителя. – Скорее экспериментальный полёт. С научной целью.

Теперь Иван Никитич понял, что громадные белые лепестки, которые Мария положила у порога, не что иное, как крылья. Грязные, в земле и ботве, великолепные крылья.

– Простирни, – попросил Иван Никитич жену и спросил у незнакомца: Если, конечно, можно?

– Можно, – кивнул тот, – если Марию Васильевну не затруднит.

«Откуда он знает имя-отчество жены?» – удивился Бартошин, но виду не подал.

– Лучше с мылом, – добавил незнакомец. – Без порошка. У вас очень едкие порошки, а там органика.

Это «вас», которое Мария не заметила, кольнуло слух Бартошина как знак какого-то отмежевания. Что хотел сказать этим гость? Что он, из Москвы? Так они сами, считай, в черте города живут. Да и не похож он на пижона.

– Всё равно, – сказал незнакомец как бы самому себе. – Всё равно придётся вмешаться в вашу память. Крылья, факт падения, облик... Всё это придётся стереть. Поэтому будем откровенны. Я, собственно, не человек.

Иван Никитич нахмурился.

– Зачем вы нас морочите? – Он покачал головой. – Мы пожилые люди, но кое в чём разбираемся. Я в прошлом педагог...

– Иван Никитич, – перебил его странный гость. – Вы не пожилые, вы золотые люди. И в моих словах нет никакого обмана или розыгрыша. Я действительно сотрудник ГИДЗа в ранге Посланца.

Мария в недоумении выпрямилась – она по частям стирала крылья в большой миске.

– ГИДЗ – это Галактический институт Добра и Зла, – пояснил незнакомец. – Посланец – нечто вроде должности, я работаю в секторе активного добра. Разумеется, я не человек, это временная биоформа, однако сущность моя и моих собратьев вполне материальна. Так что никакой мистики.

– Странно, – прошептал Бартошин. – Галактический институт, секторы... Может, вы начитались фантастики?

– Да нет же, – досадливо сказал Посланец. – Просто вы мне понравились. Я пролистал вашу память – и вы понравились мне ещё больше.

– Вы не шутите? – спросила Мария. С её опущенных рук падали хлопья пены; от работы из-под косынки выбилась прядь седых волос.

– Ничуть, – твёрдо сказал Посланец и присел к столу. Теперь стало видно, что он ниже среднего роста, тщедушный. Рыжеватые волосы и ссадины на лице делали его похожим на упрямого, своенравного мальчишку.

– Я из-за вас упал. – Посланец потрогал подпухший нос. – Засмотрелся на ваши души, когда пролетал... Красивые они у вас! А крылья новые, не привыкли ещё ко мне... Раз я из-за вас оказался на земле, то почему бы не наградить вас?

– Но ведь нам ничего не надо, – растерянно сказал Иван Никитич и посмотрел на жену. – Мы ничего не просили.

– Телескоп Ваня купил, Маша уже замужем, квартиру они получили... Мария, поверив гостю, вслух перебирала то, что раньше было желанным. Нет, кажется, всё есть. Что ещё надо?

– Угощайтесь яблоками, – предложил Бартошин. – Или грушами. А то у нас какие-то странные разговоры идут, а вы всё-таки с дороги.

– Вы не поняли меня, – сказал Посланец и надкусил большую «лесную красавицу». – Я не сказочный джинн, который может отремонтировать квартиру или достать билеты в театр... Вы славные люди, поэтому я верну вам молодость. Только и всего.

– Что он такое говорит, – Мария рассмеялась, махнула рукой. – Я крылья во дворе развешу. Или не надо?

– Лучше не надо, – подтвердил Посланец. – Они сами впитают воду... А говорю я о том, Мария Васильевна, что вас с Иваном Никитичем до сих пор согревает чувство, которое объединило вас в далёком пятьдесят втором. Тот сентябрьский свет ещё жив. Я видел его сегодня, когда заглядывал в ваши души... Помните?..

Посланец привстал и, вытянув руку над столом, точь-в-точь будто Костя Линёв, прочитал:

– И пришёл к тебе бог Солнца; и дал в жёны дочь свою, а за что...

– Не надо!.. – голос Марии прервался. – Прошу вас! Зачем вы трогаете чужое?!

– Я хочу вернуть вам пятьдесят второй год, – ответил Посланец. – Вы красиво прожили жизнь и заслуживаете награды. Кожа обретёт упругость, куда и подеваются морщины, а волосы вновь засияют золотом, как у настоящей дочери Солнца... Дети вас поймут. Единственное – надо будет переехать куда-нибудь. Чтобы не пугать людей и не вызвать кривотолков.

– Ты слышишь, Ваня?! – всхлипнула Мария. – Это похоже на сказку.

У Бартошина на миг поплыла под ногами земля. Оттуда, из тридцатилетнего далека, потянулась к нему золотоголовая первокурсница. Губы её, пахнущие вином и грушами, таяли под его напористыми губами, колючий орден, зацепившись за платье, вонзался в тело (он тогда не почувствовал, а Маша не сказала). И летела, летела в открытое окно паутина бабьего лета, застила глаза.

Иван Никитич даже зажмурился, чтобы не показать, что с ним происходит, хрипло напомнил:

– Завтра Виталий приезжает.

– Вот видите! – обрадовалась Мария. – Не с руки нам за молодостью гоняться.

– Дети, конечно, поймут, – заговорил тихо Бартошин. – Умом поймут. А сердцем вряд ли привыкнут. Родители-ровесники? Чудно это, непонятно. Природа во всём соответствие любит. Зачем же её ломать?

Мария благодарно глянула на мужа, смахнула слёзы.

– Видать, хороший вы человек, хоть и существо неземное, – сказала она Посланцу. Тот в знак согласия кивнул рыжей головой. – И верю я всему вами сказанному, потому что, когда крылья стирала, поняла: живые они, тёплые. Но вот подарка вашего, хоть он и царский, не хочу.

Мария замолчала, отвернулась к окну. В саду уже погас свет дня.

– Оставьте нам наш сентябрь, – сказала она. – Вы, может, не поймёте, но в нём тоже есть радости.

– Вон уже одна спешит – радость-то, – забеспокоился Иван Никитич, увидев на улице Мироновну. – Не вовремя как.

– Я вас охраню, – сказал Посланец, не глядя в окно. – Она не войдёт в дом.

Солнце село, но какой-то последний лучик запутался в траве, лёг на тропинку и тут же стрельнул Мироновне в глаза – весело и жёлто.

Она наклонилась и ахнула: по утрамбованной тропинке катилось массивное золотое кольцо. Мироновна присела от страха – вдруг кто ещё увидит! – и бросилась догонять неожиданную добычу. Кольцо прокатилось мимо дома Бартошиных и, подпрыгивая на неровностях почвы, помчалось ещё быстрее. «Там же бурьяны! Пропадёт!» – похолодела Мироновна. Она протянула руки и в отчаянном порыве бросилась наземь. Кольцо юркнуло в заросли лопухов и крапивы, засветилось там, заиграло. Мироновна оглянулась по сторонам и решительно ступила в крапиву...

– Может, переночуете у нас? – спросил Иван Никитич гостя. – Завтра дети приедут, накроем стол. Будем и вам рады.

– Надо спешить, – покачал головой Посланец. Он взял свои крылья, осмотрел их, легко проскользнул в лямки.

– Проводите меня в сад, – попросил. – И не обижайтесь, пожалуйста. Я хотел как лучше.

– За что обижаться? – удивилась Мария. – Это мы вам все планы нарушили. Теперь, чего доброго, отругают вас в институте...

Они вышли в сад.

– Отойдите немножко в сторону, – попросил их Посланец.

Они отошли. Крылья вдруг распрямились, зашелестели, замерцали в неверном свете первых звёзд.

– Мне здесь долго жить, – сказал маленький рыжий пришелец. – Я буду помнить вас. Совет вам да любовь.

Крылья взмахнули, забились, загудели.

В следующий миг гость исчез. В тёмном небе над садом мелькнула и пропала тень.

Бартошины долго молча стояли, чувствуя, как собирается ночная прохлада. На окраине посёлка простучала и стихла электричка. Взошла луна.

– Что же ты, Ваня, – улыбнулась Мария. – Деньги на телескоп потратил, а посмотреть не даёшь. Вон какие звёзды крупные.

– Пойдём в дом, – обрадовался Иван Никитич. – Я пока инструкцию почитаю да телескоп соберу, а ты мясо на вареники сваришь.

Он бережно привлёк жену к себе.

В лунном свете незнакомо и молодо серебрились её волосы.

СЛЕДЫ НА МОКРОМ ПЕСКЕ

Ужимки продюсера начинали бесить.

– Нет! – резко сказал Рэй Дуглас. – Ваш вариант неприемлем... Нет, я не враг себе. Напротив, я берегу свою репутацию...

Голос продюсера обволакивал телефонную трубку, она стала вдруг скользкой как змея, и у писателя появилось желание швырнуть её ко всем чертям.

– Речь идёт о крохотном эпизоде, мистер Дуглас, – вкрадчиво нашёптывала трубка.

– Представьте, что рассказ – это ребёнок, так часто говорят, – он с грустью отметил, что раздражение губит метафору. – Эдакий славный крепыш лет пяти-шести. Всё при нём – руки, ноги, он гармоничен. Данный эпизод ручка, сжимающая в кулачке нить характера. Почему же я должен калечить собственного ребёнка?..

Писатель вывел велосипед на дорожку, потрогал рычажок звонка. Тонкие прохладные звуки засверкали на давно не стриженных кустах, будто капельки росы.

– Пропадай тоска! – воскликнул он и, поддёв педаль-стремя, вскочил на воображаемого коня.

Восторженно засвистел ветер. Спицы зарябили и растворились в пространстве. Шины припали к земле.

Метров через триста Рэй сбавил темп – нет, не взлететь уже, не взлететь! А было же, было: он разгонялся на лугу или с горы, что возле карьера, разгонялся и закрывал глаза, и тело его невесомо взмывало вместе с велосипедом, и развевались волосы... Было!

Злость на продюсера прошла. Человек он неглупый, но крайне назойливый. Точнее, нудный. О силе разума он, может, и имеет какое-нибудь представление, но что он может знать о силе страсти?

Велосипед, будто лошадь, знающая путь домой, привёз его к реке. Рэй часто гулял тут. Пологий берег, песок, мокрый и тяжёлый, будто плохие воспоминания, неразговорчивая вода. Так было тут по утрам. Однако сегодня солнце, наверное, перепутало костюм – вместо октябрьского, подбитого туманами, паутиной и холодной росой, надело июльский – и река сияла от удовольствия, бормотала что-то ласковое и невразумительное. Чистые дали открылись по обоим её берегам, и стал слышен звук падения листьев.

«А что я знаю о страсти? – подумал писатель. – Я видел в ней только изначальную суть. Весь мир, человек, всё живое, несомненно, проявления страсти. Что там говорить: сама жизнь как явление – это страсть природы. Но есть и оборотная сторона медали... Я создаю воображаемые миры. Это, наверное, самая тонкая материя страсти. Но я, увы, сгораю. Какая нелепость – страсть, рождая одно, сжигает другое. Закон сохранения страсти...»

И ещё он подумал, что, для того чтобы развеять тоску, было бы неплохо уехать. Куда-нибудь. В глухомань.

Он взглянул на небо.

Небо вздохнуло, и вдоль реки пролопотал быстрый дождик.

– Дуглас, – негромко окликнули его.

Писатель живо оглянулся.

Никого!

Берег пустынный, а лес далеко. Там подобралась хорошая компания вязов, дубков и клёнов. В детстве он бегал туда за диким виноградом. Это была страсть ко всему недозрелому – кислым яблокам, зелёным пупырышкам земляники...

– Задержитесь на минутку, – попросил его всё тот же голос. – Я сейчас войду в тело.

Рэй наконец заметил, что воздух шагах в десяти от него как-то странно колеблется и струится, будто там прямо на глазах рождался мираж.

В следующий миг раздался негромкий хлопок, и на берегу появился высокий незнакомец в чём-то чёрном и длинном, напоминающем плащ. Остро запахло озоном.

– Не жмёт? – участливо поинтересовался Рэй Дуглас и улыбнулся. – Тело имею в виду.

– Извините, мэтр. Я неудачно выразился. Но это в самом деле моё тело. - Незнакомец шагнул к писателю и радостно воскликнул, воздев руки к небу: - Вот вы, оказывается, какой!

«Что это? – подумал Рэй Дуглас. – Монах, увлекающийся фантастикой? Или... Или я просто переутомился. Я много и славно работал в сентябре. Да и октябрь был жарок. Неужели воображение разыгралось так буйно?»

– Успокойтесь, мэтр. – Незнакомец остановился. – Вы не больны. Я реален так же, как и вы. Извините за эти дерзкие слова; мне вовсе не пристало учить вас, как надо относиться к чуду. Что касается одежды, то это защитная накидка. У вас здесь очень высокий уровень радиоактивности. Дома меня ожидает тщательная дезактивация.