Повесть о трёх искушениях

Леонид Панасенко

Повесть о трёх искушениях

ПЕПЕЛ И ЗВЁЗДЫ

Он спешил. У него было видимо-невидимо дел в этом уголке Вселенной, дел трудных и ответственных, и потому он попросил Корабль лишний раз не беспокоить его. Тем более что среди встречных миров только на одной из планет – Земле – существовала разумная жизнь, да и то робкая, слишком молодая. Прогнозам своих коллег умудрённый опытом Патрульный «Великого Кольца» мог верить или не верить, но одно он знал точно: людям предстоит ещё долго взрослеть, чтобы Кольцо могло начать с ними диалог.

И всё же Корабль позвал его в окрестностях именно этой голубенькой планеты.

– Что ещё? – спросил Патрульный. – Что ещё осталось под звёздами непонятного или непосильного для тебя, мой друг?

– Я получил интересное сообщение нашего автоматического наблюдателя, ответил Корабль. – Он докладывает: один из аборигенов поднялся в мыслях своих до понимания сокровенных тайн мироздания. За это главенствующая в стране группа религиозных фанатиков собирается уничтожить философа, убить его. Наверное, стоит вмешаться...

«Вмешательство... – подумал с тревогой Патрульный. – Мы очень редко прибегаем к этому. Только в тех ситуациях, когда „поправку“ требует объективная историческая необходимость. Тот ли это случаи, тот ли? А с другой стороны... Спасти искорку разума очень заманчиво. Ветры истории могут раздуть её в большое пламя. И тогда оно согреет этих несчастных...»

– Будь добр, – обратился он к Кораблю. – Раз уж ты затеял спасательную экспедицию, то постарайся совершить посадку поближе к месту действия. И так, чтобы нас никто не видел.

– Будет выполнено.

– И ещё, мой друг. Подготовь мне алгоритм их языка и характеристику данной эпохи. Пожалуй, всё.

Патрульный встал, подошёл к экрану дальнего видения. Горошина планеты быстро приближалась, наливалась синевой.

– Старею я, становлюсь забывчивым, – сказал печально он. – Изготовь мне ещё и их одежду. На всякий случай.

...За бортом тёмная вода, ритмичные всплески вёсел. Рядом, под рукой, пляшет и пляшет в фонаре крошечный язычок пламени. Его тусклые отблески ложатся то на сутулую спину гребца, то падают в сумятицу мелких волн, и жизнь света тогда ненадолго продолжается – в холодной воде гаснут жёлтые искры.

Откуда-то из лабиринта переулков примчался порыв сырого, пронизывающего буквально до костей, ветра, и Патрульный поплотнее закутался в свой плащ. Он не удивлялся тоскливой тишине, которая таилась по обеим берегам канала. Вот уже несколько дней в Венеции хозяйничала дождливая и капризная весна, и город по этой причине укладывался спать пораньше.

Лодка вдруг резко повернула к берегу, остановилась.

– Это здесь, синьор, – сказал гондольер и выжидательно посмотрел на своего пассажира. Тот бросил ему несколько монет и быстро, будто призрак, растаял в густых сумерках.

Чотто ещё не спал, когда в дверь властно и нетерпеливо постучали. Он открыл и несколько мгновений озадаченно стоял перед незнакомцем, который пришёл к нему из сырой и тревожной ночи, разглядывал его. Строгое, с выразительными чертами лицо гостя понравилось книготорговцу, но от этого неожиданная боязнь в душе не растаяла. Напротив – колючий комок какого-то необъяснимого мистического страха шевельнулся вдруг под сердцем, и Чотто отступил в дом, невольно приглашая незнакомца следовать за собой.

Поздний гость прошёл в комнату и, старательно выговаривая слова, сдержанно поздоровался. Потом, быстро заглянув в глаза Джамбаттисто, скорее приказал, чем попросил:

– Мне нужны все книги Еретика!

У Чотто вдруг перехватило дыхание. Он пошатнулся от неожиданности, но взгляд незнакомца требовал ответа, даже не ответа, а немедленного действия, и Джамбаттисто лихорадочно пытался отыскать начало спасительной мысли.

«Я всё, всё рассказал святой инквизиции. Да, впервые мы встретились с ноланцем во Франкфурте на осенней ярмарке... Он ничего не говорил, что бросало бы тень на него как на доброго католика... Те несколько насмешливых фраз? Нет, их мог подслушать только дьявол. Святая служба знает своё, я – своё. Книги я уничтожил, как повелевалось. Кстати, что за чудные книги! Прочитав их, я ходил будто хмельной. Оказывается, нет предела пространству, не счесть миры в небесах, а там, среди звёзд, тоже люди живут... Неужели это новая проверка? Тайник? Неужели инквизиторы всё же что-то пронюхали?»

– Их страницы уже прочло пламя. Так было ведено поступить с писаниями Еретика из Нолы, – наконец довольно твёрдо ответил Чотто, но незнакомец на эти речи только улыбнулся.

– Я вижу, что творится в твоей душе. Я мог бы тебе всё объяснить, но меня торопит время. Поищи, и ты найдёшь то, что меня интересует. Поторопись...

Это были обычные слова, которые мог бы сказать любой агент святой службы, но Чотто вдруг обожгла безумная догадка: «Он чем-то похож на Христа... Нет, о чём это я. Он скорее похож на дьявола! Этот взгляд... Я его не вынесу!..»

Он долго и громко стучал, забыв с перепугу, как открывается тайник. Наконец торопливо, будто ему жгло руки, положил на стол несколько томиков в тёмных обложках.

– Это всё, что у меня есть... синьор.

Хозяин книжной лавки вдруг успокоился. Так же быстро, как испугался десять минут назад. Он почему-то подумал, что, кто бы он ни был, этот поздний гость, бояться его не нужно. Джамбаттисто не знал, откуда эта уверенность, но уже мог поспорить с кем угодно, что незнакомец никакого отношения к аресту Еретика не имеет. Тем более – к нему, обыкновенному свидетелю, который так и не смог на допросе порадовать суровых инквизиторов. Что поделаешь, память... Не может же он помнить все слова философа...

Патрульный Кольца кивнул, прощаясь, и пошёл к двери. Затем, наверное, вспомнив один из обычаев этого мира, вернулся и положил что-то на стол. Чотто не видел и не слышал, как и когда ушёл странный гость. Ошеломлённый и ослеплённый невиданным сиянием, он тупо смотрел на шесть крупных бриллиантов, которые раскатились среди жалких остатков его ужина.

– Каждый из них стоит, стоит... – лихорадочно бормотал книготорговец, ощупывая драгоценные камушки. – Здесь больше денег, чем в казне святой службы...

Джамбаттисто упал на колени и начал усердно молиться за жизнь чудаковатого ноланца и за его приятеля или почитателя, которого послал в его бедную лавку сам бог или дьявол – всё равно.

Патрульный шёл тесным переулком. Оглянувшись на дом книготорговца, он с удовлетворением подумал, что этот Чотто всё же обманул святых инквизиторов и что он определённо знает книги философа наизусть. Просто хитёр торговец и осторожен предельно.

В конце переулка Патрульный поскользнулся. Одна из книг упала в грязь. Он поднял её, осторожно вытер полой плаща. Из-за косматых туч как раз выглянул сонный глаз луны, и Патрульный прочёл название трактата. На обложке значилось: «О бесконечности Вселенной и мирах»...

По местному летосчислению наступило 17 февраля года 1600. Уже началось утро, когда процессия с Еретиком вышла из переулка Лучников на Кампо ди Фьори, площадь Цветов. Еретик не обращал внимания ни на огромную толпу, что уже собралась там, ни на зловещие факелы в руках откормленных монахов. Он ступал твёрдо, пытаясь во что бы то ни стало донести измученное тело до места казни. Он не вздрогнул, только подобие улыбки искривило лицо, когда дружно заголосили колокола.

Сырые дрова разгорались плохо. Они сначала просочились рыжим дымом, но ветер немного раздул костёр, и тогда двое служителей ещё подбросили хвороста.

...Они заметили друг друга издали. Казалось, уже ничто в мире не сможет разбудить в Еретике никаких чувств, тем более его любопытства, однако то, что он увидел на площади, насторожило его. Кружилась от дыма голова, нетерпеливая душа уже прощалась с телом, а он с каким-то непонятным ощущением тревоги жадно глядел на незнакомца, который быстро приближался к месту казни. «Что за одежда на нём? Странная, – подумал Еретик. – Люди уступают ему дорогу, но спроси их – почему? – и они не будут знать, что ответить...»

Патрульный стремительно шёл сквозь толпу и видел лишь одно – смертельно усталые глаза гордого ноланца. Зеваки расступались перед ним, но он не обращал на это внимания: глаза Еретика жили высоко над толпой, и он был вынужден смотреть только вверх. Патрульный остановился и, заметив в этих глазах удивление, сделал успокоительный жест.

«Постарайся понять меня, человек, – мысленно обратился он к философу, и Еретик встрепенулся, будто его коснулся язык пламени. – Твой рот замкнут щипцами, но ведь именно ты допускал в своих трудах возможность непосредственных психических контактов, мысленного разговора. Слушай же меня. Успокойся и постарайся всё понять».

«Кто ты?» – пронзила мозг Патрульного ответная мысль, скорей похожая на крик.

«Ты предвидел моё существование в своих книгах, когда писал об иных населённых мирах, о жизни среди звёзд. Как я попал к вам? Это долго объяснять, а у нас так мало времени. Огонь всё взрослеет. Слушай меня внимательно. Твой разум, ты сам необходимы этой планете, этой эпохе. Стадо быть, я спасу тебе жизнь...»

«Я предвидел... Тогда ты, конечно, не бог, которого я всю жизнь так или иначе отрицал. Дым слепит глаза. Не разговариваю ли я сам с собой, безумный?»

Еретик задыхался. Он раскрыл глаза и, убедившись, что незнакомец не исчез, будто привидение, закричал всем своим существом:

– Жить!

Слово это своим прекрасным смыслом воскресило в памяти муки сегодняшней ночи, последней ночи в камере: «Жить... Хоть бы ещё раз увидеть среди бездонного неба громаду Везувия. Там осталась страна детства. Ещё раз выпить из кувшина несколько глотков холодной и терпкой аспринии, и чтоб над головой сияли свечи каштанов...»

Опаляющее дыхание огня коснулось Еретика, и внезапная пронзительная боль отбросила жгучие видения. «Очищение огнём? Или просто сработал выверенный, как механизм, мозг?» – мелькнула насмешливая мысль, и уже равнодушно он поинтересовался:

«Как ты это сделаешь?»

«Стоит лишь небольшим усилием воли усыпить толпу. Всё остальное не представляет большого труда», – ответил Патрульный и сделал шаг к костру.

Его остановил взгляд Еретика: осмысленный, мудрый и одновременно печальный.

«Не надо, чужеземец. Это будет только новое чудо, новая радость церковникам. Они сразу же начнут утверждать, что меня спас сам дьявол. Спасение получится сверхъестественным, а для меня это неприемлемо».

Он говорил что-то ещё, но, поражённый отказом, Патрульный уже только подсознательно фиксировал мысли землянина.

«Их и так было слишком много – чудес, выдуманных церковниками. Я прошёл свой путь, и это его логический конец. Я всегда предвидел, что дело кончится костром. Помнишь, я писал в своей книге...»

Пламя вдруг выплеснулось высоко и сильно. Патрульный, казалось, почувствовал, как острый всплеск чужой боли пронзил и его тело, затуманил сознание. Толпа заволновалась, стала тесниться поближе к костру. Кто-то пронзительно закричал:

– Огня, ещё огня!..

«Что же это делается?! – гневно подумал Патрульный. – Что за страшный и алогичный мир? Нет, я всё же наведу здесь порядок...»

Он напряг волю, чтобы одним ударом парализовать ограниченную психику людей, бросить их в глубокий сон. И опять в последнее мгновение его остановила вспышка мысли философа: «Пусть будет так! Ибо им нужна жертва. Именно жертва, а не чудо. И если потом хотя бы один из этой бесноватой толпы задумается: „А за что всё-таки сожгли Еретика из Нолы?“ – уже это станет моей победой. А ты... Ты прости меня, чужеземец...»

Порыв ветра швырнул пламя вверх, сорвал с головы Еретика колпак шута. Огонь, казалось, взметнулся к самому небу.

За город Патрульный отправился пешком. Он шёл, а ветер этой непонятной планеты успокаивал его, ласкал лицо, нашёптывал: «Да, они сейчас убоги и темны. Но зато они молоды духом, революционным духом». Он так ни разу и не оглянулся на Рим, не глянул ни на одну из красот Вечного города.

В кабине Корабля Патрульный долго размышлял, листал книги земного философа. Потом наконец сформулировал мучившую его мысль и несколько раз повторил её про себя, как бы испытывая на прочность: «Увы, у каждого мира своя логика. И чего стоит в данном случае наш галактический рационализм? Чего он стоит в сравнении с самопожертвованием Еретика, его мудростью?»

Патрульный достал из складок одежды кристалл видеофонозаписи казни Еретика, бережно положил его на пульт и проворчал, обращаясь к Кораблю:

– Сохрани. Пусть посмотрят потом будущие Патрульные на последних циклах учёбы... Пусть узнают...

Перед тем как включить двигатели Корабля, он ещё раз взглянул на корявые деревца по-весеннему голой опушки, на кристалл видеофонозаписи и невольно вздрогнул – ему показалось, что преломлённый луч солнца вспыхнул в кристалле буйным всепоглощающим огнём.

СЕНТЯБРЬ – ЭТО НАВСЕГДА

«И пришёл к тебе бог Солнца, и дал в жёны дочь свою, а за что – тебе, раб недостойный, никогда не понять...»

Озорной лучик проколол желтизну листьев, коснулся лица. На ветвях, заглядывающих в распахнутое окно, светились другие лучики-паутинки. Они сонно двигались по саду, залетали в комнату. Да, седеет лето... Бартошин любил эту старую грушу. Что за сорт! В самом деле красавица – «лесная красавица». Плоды огромные, сочные... В ту далёкую осень они, студенты, отъедались после войны хлебом и грушами. Хлеба понемножку, а груш сколько душа желает – душистых, слаще мёда. Наверно, потому губы Марии были такими сладкими. Слаще мёда... А в самом деле – за что? За что бог Солнца дал ему, демобилизованному лопоухому сержанту, Марию?

Иван Никитич опять повторил в памяти шутливую молитву, которую с надрывом прочитал на их свадьбе Костя Линёв, и улыбнулся. Костя тоже приударял за Марией. Но пока Линёв носился с очередной идеей преобразования истории как науки, они в сентябре тихо-мирно поженились.

На свадьбе их было пятеро. С Кривого Рога приехала мать Марии, привезла два куска сала. С мировой скорбью на лице заявился Костя, но, выпив полбутылки «Степных цветов», подобрел душой и даже сочинил молитву, смешав в ней все мифы и верования народов мира. Катя, подружка Марии, сидела тихая, как мышь, испуганно поглядывала то на его ордена и медали, то на Марию, что-то представляла себе – из «семейной жизни» – и тут же заливалась мучительной краской стыда. Тёща была усталая с дороги, но в общем довольная выбором дочери и поэтому умиротворённая. Она подолгу снимала кожуру с картошки, а сала брала самые тоненькие кусочки. При этом её корявые пальцы напрягались. Спустя минуту-другую кусочек непонятно каким образом возвращался на тарелку обратно... Ближе к вечеру Катя вдруг пискнула «горько!». Он так охотно потянулся к Марии, что звякнули ордена. Катю опять бросило в жар, а мать заулыбалась. Губы жены таяли под его напористыми губами, и бывшего разведчика даже качнуло – поплыл под ногами затоптанный пол, сдвинулись стены старенького общежития...

Бартошин покачал головой: тридцать лет прошло с той осени, а не забылось, нет.

– Слушай, Мария, – сказал он, – а почему бог Солнца? Ну, Костя, помнишь тогда... Он тебя дочерью Солнца назвал.

– Какой ещё Костя? – удивилась жена.

– Когда женились. На свадьбе.

– А ты и забыл?!

В голосе жены прозвучала укоризна, а глаза наоборот – заулыбались.

– Я же не всегда такая была. Понял?

– К чему это ты?

Она подошла, сняла косынку.

– Золотая ты моя, – прошептал Иван Никитич, глядя на седые волосы жены. Как он мог забыть?! Конечно же, дочь Солнца, золотоголовая Мария, которой в пятидесятые годы любовался весь их пединститут. У Марии-младшей, родившейся в пятьдесят третьем, волосы пошли в него – русые. Мария шутила тогда: «Ты мне всю породу испортил».

Он виновато привлёк жену к себе.

Как быстро ушла молодость! И как безжалостно обирает она людей, уходя от них. Цвет волос и блеск глаз, тайную прохладу кожи и упругость губ... Всё забирает. Все дары свои. Справедливо ли это? Иван Никитич вздохнул. Может, и справедливо. Потому что осень жизни приносит свои дары. Прежде всего – ясность ума и понимание, что суета есть суета, как её ни назови.

Хлопнула калитка. На пороге веранды мелькнуло цветастое платье Мироновны.

Соседка зашла к Бартошиным как бы денег занять. На самом деле хотелось, конечно, другого. Посмотреть. На двор, на дом соседский, на Никитича, на Марию его. Странная она... Всю жизнь возле швейной машинки просидела, а туда же – гордая. Слова лишнего не вытянешь. Ну да ладно, я и сама всё увижу. Главное – надо узнать, что с прошлой пятницы изменилось. Жизнь-то вытекает. Как вода из дырявой бочки. А там и дно. А на дне всегда самое интересное...

Мироновна вошла в комнату и сразу же сфотографировала глазами лица соседей. Не завелась ли, не дай бог, в доме какая напасть? Она сперва всегда на лице поселяется. Напастей Мироновна знала за человекам тьму, они за ним – говорила – вместе с тенью ходят. Особенно за выпившими мужиками. Правда, Никитич не пьёт, но это ровным счётом ничего не значит. Сегодня в рот не берёт, а завтра, смотри, уже запойный.

– Разведданные доставила? – улыбнулся Бартошин, кивая соседке. Он любил при случае ввернуть в разговор военное словечко.

– Так точно. Всё при мне, – подтвердила Мироновна. – Квартирантка вчера в Москву ездила. По радио небось всего не расскажут.

И заспешила, даже задрожала от напряжения, пропуская через себя жизнь, как турбина электростанции пропускает бешеный поток воды.

Поначалу Мироновна ничего нового не узнала. Затем Мария не удержалась, похвасталась:

– Виталий завтра приезжает. Первый отпуск.

Младший сын Бартошиных уже год работал судьёй в Харькове – оставили после юридического. Виталий собирался жениться и в письме сообщил, что приедет с Полиной, невестой, чтобы познакомить с родителями. Об этом Мария соседке всё-таки не сказала.

– Радость-то какая, – всполошилась Мироновна. – Приготовиться вам надо, скупиться. Раз такое дело – у других попрошу.

– А чего хотела попросить? – на свою голову спросил Иван Никитич.

– Нет, нет! Теперь не надо, – засобиралась соседка. – Рублей тридцать думала перехватить. Квартирантка сапоги из Москвы привезла, югославские. Ей, оказывается жмут, а мне в самый раз.

– Найдётся у нас, Мироновна, не уходи. – Мария пошла в соседнюю комнату за деньгами.

Иван Никитич вдруг безо всякой видимой причины погрустнел. А тут и жена на пороге. В глазах недоумение:

– Ваня, ты деньги брал?

Мироновна насторожилась.

– Брал, – сказал Бартошин и достал из-за шкафа аккуратный жёлтый чемоданчик. – Вот, купил.

– Там только семь рублей осталось, – напомнила жена. – За один чемоданчик – сто рублей?

– Сто тридцать пять, – уточнил Иван Никитич. – Это телескоп, Мария. «Алькор» называется. Помнишь, я хотел купить, ещё когда Виталий в школу ходил...

– Господи, – прошептала Мироновна, предчувствуя скандал. – Такие деньги!

Мария глянула в её сторону, понимающе улыбнулась.

– В сентябре звёзды близкие, – объяснил смущённо Иван Никитич.

– Телескоп, говоришь. – Мария открыла чемоданчик, потрогала приборы. Потом глянула на соседку, засмеялась. – Ничего, до пенсии доживём. – И пояснила Мироновне: – Если человеку в радость, чего ж не купить? Мы и микроскоп купим... Если в радость.