Неожиданная смерть

— Ничего, а что такое? А, эта блондинка. Нет, ничего, — ответил Лейк. Выглядел он хмуро, и Мендоза знал, почему. На нем наконец сказалась сидячая работа, и Лейк был на диете. После того как в течение нескольких месяцев он пытался начать курить, полагая, что если бросившие курить набирают вес, то с ним может произойти обратное, ему пришлось-таки сесть на предписанную врачом диету, и сегодня, возможно, он завтракал сухариком и черным кофе.

— Это очень странно, — сказал Мендоза. — Более чем. Мертва с ночи понедельника. Заключение о вскрытии пришло?

— Нет, о ней — нет. Пока. Там…

— Ладно. Дай-ка мне больницу, — Мендоза прошел в свою комнату.

В больнице долго не могли отыскать, с кем ему говорить, наконец нашелся врач, который сказал, что к Дюрану можно прийти: он не спит и, в сущности, сам жаждет встретиться с полицией. Его сегодня выпишут. Мендоза поблагодарил и снова взял свою шляпу.

— Я — в больницу, повидать Дюрана, — сказал он Лейку. — Держи оборону.

— А что я все время делаю? — ответил тот. — Интересно, переведут ли меня обратно в патрульные…

— Разъезжать по улицам в машине — та же самая сидячая работа, — усмехнулся Мендоза.

— Вам хорошо говорить! — злобно произнес Лейк. — Вы, черти, ни фунта не набираете! Честное слово, я сочувствую Арту Хакетту куда больше, чем раньше. Творог! Черный кофе! Котлетки из барашка! Клянусь Богом…

— Ты просто неправильно живешь, — сказал Мендоза.

Ландерс пришел поздно — проспал, засидевшись вечером у телевизора. Никого не было, а Лейк предавался размышлениям над какой-то бумагой.

— Только что прислали. Проясняется одно твое дело — по крайней мере, наполовину. Полагаю, тебе все равно захочется походить и подразобраться. Опять же странно. Ты думал, это нападение, верно? Было на то похоже.

— Что? — Ландерс взял бумагу. Это пришло запоздавшее заключение о вскрытии Эдварда Холли. И то, о чем в нем говорилось, с одной стороны, вроде бы вносило некоторую ясность, а с другой — дело становилось еще более странным.

На Эдварда Холли никто не нападал — он был пьян. Количество алкоголя в крови существенно превышало уровень, при котором человек признается пьяным. Имеющиеся повреждения — трещина в черепе и кровоподтеки, — по всей вероятности, были получены при падении или нескольких падениях. С трещиной в черепе, которая и послужила причиной смерти, он мог бы прожить еще час или два и сумел проползти какое-то расстояние.

— Что за черт! — озадаченно проговорил Ландерс. Они были так уверены, что на Холли напали. При нем, конечно, остался бумажник, но… и судя по тому, что говорил его сын… — Вот уж удивительно. Пойду-ка я еще раз с сыном потолкую.

Он вышел на улицу под дождь и поехал к брокерской конторе, где работал Джон Холли. Они разговаривали в его крошечном офисе, и, когда Ландерс сообщил ему новость, Холли лишь удивленно на него посмотрел и решительно ответил:

— Это невозможно. Это совершенно невозможно, мистер Ландерс. Отец никогда не пил. Это нево…

— Он был трезвенником, мистер Холли?

Холли покачал головой.

— Нет, но… это невозможно! Нет, он никогда… он бы никогда… Послушайте, раз в год, на свой день рождения, он выпивал бокал вина перед обедом, и все. И не более того. Во-первых, это дорого. Что ни пей — дорого. А он был… ответственный человек, — он неопределенно взмахнул рукой. — Я ничего не понимаю. Бессмыслица какая-то. Говорить, что отец был пьян, — чушь несусветная! Да нет же, я вообще всего один-единственный раз видел, чтобы он выпил два бокала подряд: когда умерла мама — сразу после того, он был так потрясен, и доктор посоветовал… Но это же чушь несусветная!

— Знаете, мистер Холли, — медленно проговорил Ландерс — эта мысль только сейчас пришла ему в голову, — ваш отец переживал своего рода кризис, не так ли? Он скоро должен был бы оставить работу, он терял зрение… могло быть…

Холли покачал головой.

— Я этого просто не понимаю… А как насчет похорон? Мы можем…

— Можете забрать тело в любое время, — ответил Ландерс. — Мне очень жаль, мистер Холли. Такие вещи порой случаются.— Он вышел, сел в машину и раскрыл карту города. Кросби-лейн — куда, возможно, Холли направлялся, к себе домой, — и Кросби-плейс находятся всего в двух кварталах от Эко-Парк-авеню. И примерно на одинаковом расстоянии от бульвара Сансет, который пересекает Эко-Парк. Где-то там, вероятно, должны быть бары. Бары — и солидный, ответственный Эдвард Холли? Ландерс пожал плечами и завел мотор.

Ткнувшись во все заведения на бульваре Сансет, имеющие лицензию на продажу спиртных напитков, он почувствовал себя обескураженным. Он нашел всего одно заведение, где была хотя бы открыта дверь; владелец внутри что-то красил. Большинство же открывались в десять, в полдень или даже позже. Троих барменов Ландерс поднял с постели, разузнав фамилии и адреса в магазинах по соседству; оставались еще четыре бара, закрытые, с неизвестными владельцами — ему не удалось выяснить даже их имена.

Все бармены ему сообщили, с различной степенью раздражения, что они не могут сказать, кто, кроме постоянных посетителей, был у них в прошлую субботу, — откуда им знать? Мужчина среднего возраста, такой-то и такой-то наружности, в очках с очень толстыми стеклами, возможно, на него оказало сильное воздействие небольшое количество спиртного? Нет, они не могут сказать, никого похожего они не помнят.

Раздосадованный, Ландерс подумал, что придется ждать, когда откроются остальные заведения, куда мог зайти Холли, и попытать счастья там. Однако, направляясь к машине, оставленной на боковой улице, он заметил, что «Вики-Вики Гриль», мимо которого он проходил раньше, уже успел открыться. По крайней мере, дверь была распахнута. Ландерс вошел.

— Есть кто-нибудь?

От стойки к нему повернулся полный лысеющий мужчина:

— Закрыто, сэр.

— Детектив Ландерс, отдел по расследованию убийств, — Ландерс предъявил значок. — Вы — владелец, сэр? Работаете здесь? Можете ли вы сказать, кто обслуживал посетителей вечером прошлой субботы?

Полный мужчина заинтересовался.

— Сыщик? Вы? Вы слишком молодо выглядите, мистер. Вы в самом деле сыщик? Ну, все, что могу рассказать… В субботу вечером? В баре? Да, я. Обычно я по субботам не работаю — мой компаньон и совладелец, Кев Мак-Клири, субботы берет себе, но он заболел гриппом. Все от этих дождей. Я обслуживал. А что такое?

— Видите ли, мистер…

— Мойнихан. Роберт Эмметт Мойнихан.

— Мистер Мойнихан, не помните ли вы, чтобы к вам заходил такой вот человек? — Ландерс описал Холли. — Возможно, что на него сильно подействовало небольшое количество спиртного… — С другой стороны, конечно, процент алкоголя в крови…

Мойнихан взволнованно схватил его за руку:

— С беднягой что-то случилось! Случилось, да? Раз приходите вы — сыщик. Бедняга! Я никогда раньше его не видел, но пытался его остановить… Имя у него было какое-то холеное… Холм… черт, он же говорил мне… Холд…

— Холли.

— Холли! Ну да, конечно же. С ним что-то стряслось? Бедняга. Он выпил три неразбавленных виски, понимаете, и я видел, что он к такому непривычен. Совсем. Понимаете? Когда я налил второй бокал, ему захотелось поговорить, как это с некоторыми бывает, знаете, да? — Ландерс кивнул. — Он называл мне свое имя и еще сказал… Господи, он сказал, что ни разу не бывал в баре! Он сказал… дайте-ка вспомнить… сказал, может, стоит завести такую привычку. Сказал, что никогда раньше не понимал, почему людям нравится пить. Я понял, что ему это в новинку, и… еще он сказал, что слепнет. Бедняга. Вот, а когда он выпил третий, я не хотел наливать еще. Такому-то. Я говорю, пусть идет домой, ему и без того хватит. Его так развезло, как другого с седьмой порции или восьмой. Он захотел купить бутылку. Я говорю: нет. Да я бы и в любом случае не продал — это запрещено, вы знаете. Вывожу я его за дверь, спрашиваю, сумеет ли домой добраться, и он вроде тверже стоит на ногах, как продышался-то на улице, и уходит. Это было где-то около девяти часов. Но с ним потом что-то случилось? — Мойнихан покачал головой. — Вот бедолага, черт возьми.

— Пожалуй, мы можем себе представить, что случилось, — задумчиво проговорил Ландерс. — Вы были добрым самаритянином, мистер Мойнихан. Пытались отправить его домой. Однако же… значит, он хотел купить бутылку…

— Я бы ему не продал. Я ему говорил…

— Да. Но, может быть, кто-то другой… — сказал Ландерс.

Итак, вот что вырисовывается. Холли, чрезвычайно редко позволяющий себе пригубить спиртное, в подавленном состоянии — домовладелица слышала, как он после работы вернулся к себе, но снова вышел из дома, — заходит в бар немного выпить. Такого, разумеется, никогда раньше не было, однако теперь известно, что именно так он и сделал. Выпив, он приободрился, почувствовал себя лучше. Счастливее. Неожиданно понимает, почему некоторые пьют больше одной порции виски. И, вероятно, кто-то — хотя они, возможно, никогда не узнают, кто именно, — в каком-то другом баре продает ему бутылку. Поблизости здесь нет винных магазинов, да и в любом случае их владельцы обычно избегают продавать товар пьяным — лишиться лицензии проще простого. А по Холли непременно было бы видно, что он пьян. Во всяком случае, Холли с бутылкой направляется домой. Пьет из нее по дороге? И в конце концов падает — возможно, не один раз — падает, ударившись головой, когда, пошатываясь, бредет к дому. Теряет бутылку. Умудряется взобраться на крыльцо той вдовы…

Не очень для него характерно. Но, имея дело с человеческой натурой, полицейские знали точно: люди совершают самые удивительные, неожиданные, непредсказуемые, нехарактерные и глупые поступки.

Ну что, довести начатое до конца? Поискать бутылку поблизости от того места, где нашли Холли? Во всяком случае, дело можно считать закрытым. Объясненным. Пусть даже в терминах глупой человеческой натуры.

— Спасибо вам большое, — сказал Ландерс Мойнихану.

— Бедолага, — проговорил тот, качая головой. — Что с ним случилось?

На Кортес-стрит обычная процедура опроса соседей ничего особенного не дала. Джейсон Грейс слушал мистера Фреда Доусона, жившего за четыре дома от Марион Дарли. Доусон был ни молодой, ни старый, представлял собой нечто неопределенное и довольно грязное и не жаловал полицейских, Он имел жену и четверых детей, из которых старшему было семнадцать; этот семнадцатилетний — жердь шести футов росту и от полицейских тоже не в восторге. Доусон работал в мастерской по ремонту обуви на Бродвее, сейчас сидел дома с простудой, «Это все проклятые дожди», — сказал он.

— Конечно, мы знали миссис Дарли, — говорил он. — Ну и что? Тут большинство людей знали, кто она такая. Что вовсе не значит, будто мы знаем, кто ее убил. Что? Нет, не припомню, чтоб я ее видел последние два дня.

Жена и дети сказали то же самое. Размышляя о том, что в будний день дети не должны сидеть дома — из школы их всех исключили, что ли? — Грейс вышел и встретился с Пигготтом, выходившим из дома напротив.

— Никто ничего не знает, — сказал Грейс, приглаживая усы, на шоколадно-коричневом лице было написано обычное его выражение циничного довольства.

— Сатана там правит бал, Джейс, — ответил Пигготт. — Однако — в таком вот районе — они, возможно, говорят нам чистую правду. Во всем квартале я не нашел никого, кто жил бы на пособие, похоже, они все работают. Поэтому их не бывает дома — днем либо ночью. Если бы я клялся, — Пигготт, разумеется, был благочестивым методистом, — я бы поклялся в этом. Женщина, дом которой сразу за домом Дарли, убирает по ночам в конторах и никогда не возвращается раньше половины третьего утра. Будь она в то время у себя, могла бы что-нибудь услышать.

— Грустно, — согласился Грейс.

Подошедший сержант Джон Паллисер услышал его.

— Пожалуй, концов мы тут не найдем, если только лаборатория чего-нибудь не подкинет. Невестка наконец сказала, что исчезла сумка Дарли, с которой та всегда ходила. Да в ней не нашлось бы больше нескольких долларов. Таким образом, грабитель вламывается, вырубает Дарли, хватает сумку, оглядывается, видит, что больше ничего ценного нет, и уносит ноги. Не оставив нам никаких зацепок.

— Я бы не поручился, — отозвался Пигготт. — Эта самая миссис Ламповски, которая живет по соседству с другой стороны, кое-что поведала. Она сказала, что миссис Дарли совсем недавно крупно повздорила с мистером Фелкером — его дом рядом, возле дома той женщины, которая убирает конторы, — повздорила из-за всех этих старых журналов, что у нее везде лежат. Он сказал, что может случиться пожар, и они ужасно переругались.

— Да, — сказал Паллисер. — Большое дело. Достаточно для…

— Никогда не знаешь, Джон, — ответил Грейс, — что люди могут выкинуть. Из-за какого пустяка. Может, нам лучше скопом навалиться на мистера Фелкера да как следует его прощупать.

— Полагаю, это возможно, — сказал Палли-сер. — Хотел бы я знать, нашла ли что-нибудь лаборатория. Спрашивать еще, конечно, рано. Эксперты работают тщательно и не торопясь.

Хакетт провел утро в отеле «Амбассадор», расспрашивая о Роберте Дюране. Со всех сторон он слышал одни лишь похвалы. Дюран обычно выходил в дневную смену, обслуживал номера, а также ресторан и коктейль-бар. Он проработал здесь три года, слыл уравновешенным, спокойным человеком. Его смена приходилась на время с девяти утра до шести вечера, но иногда он оставался поработать сверхурочно. Так было в понедельник вечером: он помогал обслуживать банкет — проводился национальный съезд дантистов. Поэтому он на два часа раньше окончил работу во вторник.

Дюрана, совершенно очевидно, любили все, в один голос уверяя: очень милый молодой человек. В любом случае, у него было алиби: между девятью и четырьмя часами во вторник его постоянно видели в «Амбасса-доре», — а убийство, вероятно, совершено где-то между одиннадцатью и часом. И это было все, или почти все, что интересовало Хакетта. Но, учитывая тот факт, что Китти Дюран знала неизвестного, впустила его в квартиру и подавала ему (или им?) кофе, он задавал и другие вопросы — и не получил в ответ ничего стоящего.

Отель был большой, со множеством официантов и работников на кухне, но все утверждали: нет, они не общались близко с семьей Дюранов Никогда не встречали миссис Дюран. Никогда не бывали у них дома (в сущности, один только метрдотель знал их адрес). Никогда не виделись с Дюраном во внерабочее время. Несколько человек: метрдотель, старший помощник и два официанта, которые вроде бы знали Дюрана лучше других, — заявили, что он был просто без ума от своей жены и не стеснялся об этом говорить. И конечно, вкупе с тем срывом, это выглядело более чем правдоподобно.

Кто был достаточно близко знаком с Дюранами? Настолько, что Китти Дюран доверчиво открыла дверь своей квартиры насильнику и убийце? Они еще не знали, изнасилована ли она, но на то было очень похоже.

Хакетт снова поехал на Уэстморленд-авеню и занялся расспросами — безрезультатно. В рабочих кварталах живущие по своим квартирам люди предпочитают держаться особняком.

В маленьком расшатанном письменном столе в квартире Дюранов была обнаружена записная книжка. Вчера вечером, после того как эксперты сняли с нее отпечатки пальцев, Мендоза забрал ее и передал Хакетту. Сейчас, сидя в машине, по крыше которой тихонько постукивал дождь, он достал ее и просмотрел. Имен вписано немного. Адреса в Чикаго, Рокфорде, Иллинойсе, Лонг-Биче, Голливуде, Лейквуде. Их нужно будет проверить.

Прежде чем отправиться по ближайшему адресу, к некоей Дженет Наттинг, проживающей на бульваре Кахуенга в Голливуде, Хакетт заехал в управление узнать, нет ли новостей.

Когда он вошел, Мендоза разговаривал по телефону.

— Ничего? ¡Qui demonio![15] Ладно, спасибо, — он недовольно повесил трубку. — Странно, вот что я тебе скажу, — обратился он к Хакетту. — Чертовски странно, что об этой блондинке никто не заявляет. Никто. Ниоткуда. Что у тебя?

— Nada[16], — ответил Хакетт. — Дюран — образец добродетели, труженик и достойный человек. К тому же у него алиби. Он был на работе, когда Китти убили.

Мендоза повернулся в своем крутящемся кресле и взглянул в окно на повисшую над городом серую завесу мелкого дождя.

— Какие мы делаемся циничные, — помолчав, сказал он. — Первое, куда смотрим, — на мужа или жену. Да, значит, это не он. Мы ведь догадались, верно?

— Интуитивно, — согласился Хакетт. — Я собираюсь проверить адреса из той записной книжки. Джимми сказал, ты ходил допрашивать Дюрана. Узнал что-нибудь полезное?

— Не очень-то много, — Мендоза развернулся обратно лицом к Хакетту. — В конце концов обычным порядком что-нибудь да выяснится. Но…

— Но — блондинка, — довольно проговорил Хакетт.

— Она меня беспокоит, — ответил Мендоза, хмурясь.

ГЛАВА 3

Роберт Дюран, сидевший на краю больничной койки, выглядел очень юным и несчастным. Его выписывали; он владел собой, был полностью одет, но по-прежнему поражен и потрясен. Ему было всего двадцать четыре года. Мендоза подумал, что это, возможно, еще один признак надвигающейся старости, когда молодые начинают казаться такими чертовски молодыми.

Дюран просто жаждал с ним поговорить.

— Только бы вам удалось узнать, кто… кто это сделал с Китти. Кто-то вломился… кто-то… — он закрыл лицо руками. Довольно хорош собой этот Дюран — среднего роста, стройный, смуглый, с правильными чертами, темноглазый. — Я… я сожалею, что сломался, но я просто… К и т т и… я… понимаете, она ждала ребенка, мы только что узнали и оба были так счастливы… поэтому она и оставила работу: врач сказал, ей не следует проводить столько времени на ногах. Она собиралась найти работу на полдня, она слышала, что требуется человек надписывать конверты… моя Китти… — Но тут он выпрямился, сказал: — Я хочу помочь — вам нужно узнать, кто это был.

Мендоза дал ему время — пусть говорит, а потом начнем задавать вопросы.

— Я… я не собирался оставаться официантом всю жизнь… у нас были свои планы. Я… после школы вроде как плыл по течению, но ради Китти захотел добиться успеха, зарабатывать больше денег. Я хожу в вечернюю школу — я всегда интересовался фотографией, изучаю ее сейчас. Понимаете, мы думали, откроем свою собственную студию. Теперь я не знаю. Не знаю. Господи, ей было только двадцать два. Почему это должно было случиться с Китти? С такой доброй… такой невинной… моей Китти.

Но когда Мендоза начал расспрашивать об их друзьях, Дюран удивился:

— Полиция считает — кто-то, кого мы знаем? Да что вы… я думал…

— Кофейные чашки, мистер Дюран. У нее явно кто-то был, она подавала кофе. Двоим. Могла она так поступить?

— Ну да, конечно. Конечно, если кто-то знакомый… Но такой человек не стал бы…

— Мы не знаем, не так ли? — проговорил Мендоза. — Мы должны с чего-то начать. А дверь не была взломана, вы видели. Она сама впустила его, кто бы это ни был. Я бы хотел услышать, кто ваши друзья — люди, которых вы знали, приглашали к себе.

Дюран прижал руку к виску, словно у него болела голова.

— Это… безумие, — пробормотал он. — Никто из наших знакомых не стал бы… и мы не… у нас не было много друзей… мы оба не любили всяческих гостей или… это дико, — мгновение поколебавшись, он полез в карман и вытащил бумажник. — Я… она часто позировала мне, — произнес он с болью. — Я на ней практиковался. Делал художественные снимки… конечно, я никогда не показывал их в классе. Понимаете, обнаженная модель… но… я, наверное, сделал тысячи снимков Китти… — Трясущимися руками он отобрал одну небольшую цветную фотографию, с благоговением протянул ее Мендозе: — Моя Китти… вы видите, какая она была красивая… ее любой мог заметить на улице, может быть, пойти за ней домой… Нынче полно всяких необузданных типов… Я всегда говорил ей быть осторожней, запирать двери и все такое, и она была осторожна. Но…

Мендоза взглянул на фотографию. Китти Дюран действительно была красивой и фотогеничной девушкой. «Ирландка? — подумал он. — Очень белая кожа, коротко подстриженные вьющиеся волосы, серые глаза и черные ресницы. Настоящая красавица». Глядя на карточку, Мендоза почувствовал сожаление, что погублено нечто, столь прекрасное.

— Да, мистер Дюран, — мягко сказал он. — Она была очень хороша. Вот о чем я хочу вас спросить…

— Все, что могу, я вам сообщу, — мрачно ответил Дюран.

Сообщить он мог немногое. В детстве Китги училась в монастырской школе, и здесь близких друзей у нее не было; родом она из Чикаго. Они встретились три года назад, когда Китти приехала навестить тетку. Тетка с тех пор уже умерла. Ни она, ни Дюран не стремились к развлечениям, в компанию. У Китти была здесь одна довольно близкая подруга, некая Дженет Наттинг, они познакомились, когда Китти решила задержаться в Лос-Анджелесе и подыскала себе первую работу. Дженет была обручена, но Дюран никогда не встречался с ее женихом. Они, конечно, знали остальных жильцов дома, но очень поверхностно — не были с ними дружны. Друзья Китти, ее родители — все остались в Чикаго…

— О Боже мой, мне придется звонить ее матери и отцу…

Еще была женатая пара примерно их возраста, Джефф и Шерон Лайман, оба посещали вечернюю школу фотографии. Дюран с ними там познакомился, раза два приглашал к себе на квартиру.

— Джефф был новичком, хотел знать, как оборудовать кухню, чтобы использовать ее как темную комнату.

И еще некий Денис Дейли, парень, с которым Дюран ходил в школу. Он в прошлом году женился, и Дюраны иногда ходили с ними в кино или куда-нибудь в этом роде. Денис работал механиком на заводе Крайслера.