Плексус

Когда я открыл их снова, мы поднимались по ступенькам лестницы Белого дома, а шпалеры президентских охранников отгораживали обнаженную фигуру президентской супруги от посторонних взглядов. Я шел за ней сзади, с восхищением наблюдая, как она покачивала при ходьбе своими низко висящими ягодицами. Не знай я, кто она такая, я принял бы ее за одну из танцовщиц кордебалета Минского,., или даже за самое Клео.

Как только дверь Белого дома перед нами распахнулась, я удивился так, как никогда еще не удивлялся в моей жизни. Нет мы не вступили в кабинет, где я был принят президентом нашей великой республики, - мы попали в одну из комнат в доме Джорджа Маршалла. Почти всю ее в длину занимал стол колоссальных размеров. На дальних его концах стояло по массивному канделябру, а за столом сидели одиннадцать мужчин, каждый со стаканом в руке, они очень напоминали мне восковые фигуры мадам Тюссо; нужно ли добавлять, что это были одиннадцать членов нашего клуба, некогда именовавшие себя «мыслителями»? Незанятое двенадцатое кресло предназначалось, должно быть, мне.

Во главе стола сидел наш экс-президент Чарли Рейли, с противоположной стороны - наш нынешний президент Джордж Маршалл. По условному сигналу члены клуба торжественно поднялись, подняли стаканы и разразились громогласным приветствием.

- Браво, Хэл! Браво! - кричали они. И после этого спикировали на нас, подхватили Хелен за руки и за ноги и бросили ее на церемониальный стол. Пожимая мне руку, Чарли благодарно повторял:

- Отлично сработано, Хэл! Отлично сработано! - Я пожал руки всем по очереди, подавая каждому наш старый сигнал - щекоча ладонь указательным пальцем. Все мои друзья отлично сохранились - я говорю «сохранились», потому что, несмотря на теплоту и сердечность их приветствий, во всех них было что-то искусственное, что-то от восковых мумий. И все-таки я им ужасно обрадовался. Все, все как в старые времена. Вот Беккер с его потертым футляром для скрипки, вот Джордж Гиффорд, как всегда тощий и осунувшийся и как всегда гундосящий; вот Стив Хилл, вечно выпендривающийся здоровенный и шумный малый; вот Вудрафф, Макгрегор, Эл Берджер, Гримми, Отто Кунст и Фрэнк Кэррол. Я был так рад снова повидать Фрэнка Кэррола! У него были глаза цвета лаванды и длиннющие ресницы, как у девушки. Он говорил тихим и мягким голосом, вкладывая свои чувства скорее во взгляд, нежели в интонацию. Странный гибрид священника с жиголо.

К реальности нас вернул Джордж Маршалл. Он застучал председательским молотком по столу:

- Прошу занять места! - Снова энергично постучал молотком, а мы заняли за столом каждый свое место. Круг замкнулся: конец подобен началу. Соединенные в братстве безраздельны, и это истина. Теперь я понял. И каждый носил пуговицу с надписью золотыми буквами: Fratres semper. Все как прежде, как всегда, даже матушка Джорджа Маршалл, та так же сновала между столовой и кухней, разнося соблазнительные яства. Я невольно уставился на ее мощный торс. Разве не сказал как-то Джордж Маршалл, что солнце встает из ее задницы и в нее же заходит?

В этой симфонии нерушимого дружества тревожила только одна нота - присутствие жены Чарли Рейли, к тому же в обнаженном виде. Она стояла посреди длинного стола, бесстыжая и нахальная, как всегда дымя сигаретой, ожидая сигнала к началу своей репризы. Однако никто - и это, пожалуй, представлялось мне еще более странным и тревожным - никакого внимания на нее, похоже, не обращал. Я взглянул в направлении Чарли, желая удостовериться, какие эмоции вызывает в нем вид оголившейся на публике супруги, но он выглядел невозмутимо, спокойно и держался так же ровно, как тогда, когда исполнял роль президента Соединенных Штатов.

Сквозь пелену прорвался голос Джорджа Маршалла.

- Прежде чем перейти к повестке дня, - сказал он, - мне хотелось бы представить вам нового члена нашего клуба. Нашего первого и единственного члена-женщину. Настоящую леди, если мне будет позволено соврать. Некоторые из вас наверняка ее узнают. Во всяком случае, Чарли.

Он скорчил гримасу, обозначающую улыбку, а затем поспешил дальше: - Я хочу, чтобы вы поняли, насколько важно для нас это собрание. Хэл только что слетал в Токио и обратно-с какой целью, я вам пока не скажу. При закрытии настоящей сессии, которая, напоминаю, носит секретный характер, я хочу, чтобы вы преподнесли Хэлу небольшой подарок, который мы для него приготовили. Он выполнял опасное задание и точно его исполнил… А сейчас, прежде чем мы перейдем к следующему вопросу, который посвящен организации вечеринки с пивом у Гиффорда дома в следующую субботу, я хочу попросить маленькую леди (хитрый взгляд и ухмылка) выступить перед вами с ее фирменным номером. Нужно ли говорить, что это широко известное хучи-кучи. Она исполняла его перед микадо - не вижу причин, почему бы ей не показать свой номер и нам, тем более что, как вы можете убедиться, даже фигового листка на ней нет. - Предупреждая всеобщий восторженный крик, он строго застучал молотком по столу. - Прежде чем она начнет, хочу сказать вот что - во время представления, парни, прошу строго блюсти этикет! Мы с Хэлом организовали для вас этот концерт, дабы возродить у вас заинтересованность деятельностью клуба. Последние собрания проходили в удручающей обстановке. Истинно клубный дух в нас, по-видимому, давно улетучился. Настоящая встреча призвана вернуть прежнюю атмосферу товарищества и братства…

Тут он быстро ударил молотком по столу три раза, после чего на кухне граммофон заиграл «Сент-Луис блюз».

- Все довольны? - проворковал Джордж, - Отлично! Хелен, приступай к делу! И наддай жару!

Канделябры убрали на стоящий у стены буфет, оставив зажженными только две свечи. Хелен стала покачиваться и извиваться в бесподобной манере древних мастеров эротического танца. Тень, отбрасываемая на противоположную стену, повторяла ее движения чуть укрупненно и оттого еще более выразительно. Хелен исполняла японскую версию танца живота. И двигалась так, словно училась этому с самого детства. Она в совершенстве владела каждым мускулом своего тела. И не пренебрегала даже лицевыми мышцами, особенно имитируя конвульсивные движения оргазма. Ни один из двенадцати членов не шевельнулся, все, выпрямившись, застыли. И сидели, как дрессированные тюлени, не в силах ни двинуть руками, ни отвести взгляд и следя за всеми даже незначительными движениями, каждое из которых, как мы знали, таило в себе свой сокровенный смысл. Когда смолк последний аккорд, Джордж Гиффорд свалился с кресла в глубоком обмороке. Хелен спрыгнула со стола и убежала на кухню. Джордж Маршалл свирепо застучал своим молотком.

- Тащите его на крыльцо! - приказал он. -И суньте голову в ведро с водой! Быстро! Нас ждет повестка дня. - Это вызвало некоторый ропот и ворчание.»- По местам! - заорал Джордж Маршалл. - Это только разогрев. Сохраняйте спокойствие, и вы получите еще большее удовольствие! Кстати, любой, кому вздумается поонанировать, может удалиться в уборную на стульчак.

В едином порыве поднялись и удалились все, кроме нас с Джорджем Маршаллом.

- Понял, что у нас происходит? -сказал Джордж Маршалл с глубочайшей горечью в голосе. - Все без толку! Что бы мы для них ни изобретали. Я поставлю вопрос о роспуске клуба. И внесу это предложение в повестку дня, согласно уставу.

- Боже, - взмолился я, §М не делай этого! В конце концов, они только люди.

- Как раз тут ты не прав, - сказал Джордж Маршалл. Щ Они избранные, они должны быть выше! В последний раз мы даже не набрали кворума.

- Что ты хочешь этим сказать - должны быть выше?

- Этикет требует от нас сдержанности. Девять из десяти там, снаружи, сейчас кончают в руку. А десятый грохнулся в обморок. До чего мы дошли!

- А не слишком ли ты строг?

- Я должен быть строгим, Хэл. Нельзя вечно потакать слабостям.

- И все-таки, мне кажется…

- Послушай, Хэл. Он заговорил быстрее, постепенно понижая свой голос до шепота. - Кроме Чарли и меня, никто не знает, с какой целью ты ездил в Токио. Ты отлично справился с работой. Там, наверху, обо; всем знают. Я устроил это небольшое представление, только чтобы напустить им дыму в глаза. По окончании заседания мы с тобой и с Чарли заберем Хелен и устроим небольшую попойку. Я боялся, как бы они не потеряли над собой контроль и не залапали Хелен до смерти. Сейчас она там приводит себя в порядок… - Он понимающе мне подмигнул… - Принимает душ… Немного квасцов, шпанские мушки. Сам знаешь… Моя мать сейчас делает ей массаж. Посмотри-ка! - Он нагнулся и извлек из-под стола нечто. - Такое когда-нибудь видел? - Это был наполненный водой гигантский резиновый фаллос. Надавив, Джордж пустил из него маленькую струйку. - Сечешь? Это для Чарли. Но ни слова, это сюрприз! Не так-то весело быть президентом. Он уже год, наверное, не кидал палки. А тут воды хватит, - и он похотливо затряс эластичным протезом, - благодаря этой штуке у нее польется из ушей, глаз и из носа. Это будет забавно, Хэл. Повеселимся на славу. Мать я предупредил, она истерику по этому поводу нам не устроит. Я ведь уже говорил тебе, солнце поднимается из ее задницы и в нее же заходит.

Затем он добавил кое-что, повергшее меня в совершенное изумление, - настолько не похоже это было на Джорджа Маршалла.

- Пойми, Хэл, - сказал он, - это как раз по твоей части - индийцу по вкусу талия, прогибающаяся под тяжестью сисек и ляжек, ему нравятся пышные, обтекаемые формы, волна плоти, вздымающаяся, когда движение пробегает по телу женщины. Героизм и непристойность не более важны в существовании Вселенной, нежели пара дерущихся или спаривающихся насекомых в лесной чащобе. Все это вещи одного порядка.

Он опять озорно подмигнул мне, перекосив щеку и глаз, - прием, который меня терроризировал.

- Улавливаешь, Хэл? Старый запал вышел, нужно искать свежую кровь. С годами мы не становимся моложе, и откалывать прежние коленца с прежним кайфом и прытью, увы, не удается. Когда начнется война, я, пожалуй, пойду в артиллерию.

- Какая война, Джордж?

Он ответил:

- Нет, хватит с меня этого раскачивания на трапеции.

Члены клуба один за другим выныривали из клозета. Никогда еще не видел я таких изможденных, усталых, потрепанных жизнью мужиков. «Он прав, - подумал я про себя, - нам нужна свежая кровь».

Без лишних слов они заняли свои места за столом, головы их поникли, как венчики увядших цветов. У некоторых был такой вид, будто они все еще не могут выйти из транса. Джордж Гиффорд жевал веточку сельдерея - живое воплощение старого козла, недоставало лишь бороды. Да и честная компания в целом не слишком радовала взгляд. Молоток застучал по столу, и заседание возобновилось.

- Проснувшиеся да услышат! - Джордж Маршалл начал свою речь строгим безапелляционным тоном. - Когда-то вы именовали себя «мыслителями». Вы сплотились, дабы образовать анклав выдающихся умов, знаменитое «Общество Ксеркса». Имею честь заявить, что вы недостойны более быть членами тайного общества. Вас поразила энтропия. Некоторые из вас только кажутся живыми. Через минуту я поставлю на голосование вопрос о роспуске нашей организации. Но сначала я должен сказать пару теплых слов Чарли Рейли, нашему старому президенту. - Для вящей убедительности он нанес столу еще несколько сокрушительных ударов молотком. - Ты не спишь, несчастная жаба? Я с тобой говорю! А ну, сядь прямее! Застегни ширинку! Теперь слушай!… Учитывая твои былые заслуги, отсылаю тебя обратно в Белый дом, где тебе предстоит отбывать еще один четырехлетний срок, если тебя переизберут. Как только заседание закончится, я хочу, чтобы ты влез обратно в свои полосатые штанишки и визитку и чтоб духу твоего здесь не было! С твоими мозгами только министерством обороны руководить. И помалкивать с умным видом. Ты уволен, низложен, дискредитирован! Ы Тут он чуть понизил голос, повернув голову ко мне: - Ну? Как у меня получилось, Хэл? Все по Хойлу, да? - Он еще больше понизил голос и, выпаливая слова на ужасающей скорости из отверстия в уголке рта, зашептал: - А это специально для тебя… Человек не волен изменить своей конечной судьбы, смысл которой в неизбежном возвращении к бессознательному и бесформенному.

Он поднялся из-за стола и потащил меня за собой на кухню. Там нас встретила дымовая завеса.

- Как я уже говорил, мы приготовили тебе небольшой сюрприз. - Он разогнал дым руками. По обе стороны стола сидели Мона и то таинственное существо с длинными черными волосами, которое я видел на фотографии.

- Что это? - вырвалось у меня.

- Это? Твоя жена с другом. Сладкая парочка.

- А где Хелен?

- Отбыла обратно в Токио. Мы используем подмены. - Он больно ткнул меня локтем и криво подмигнул, опять перекосив лицо. - Через минуту здесь будет Кромвель, - сказал он. - За все это можешь его благодарить.

Увлеченные игрой в карты, Мона и ее партнер на нас даже не взглянули. Оба откровенно кайфовали. Странное длинноволосое существо, очевидно, было двуполым тонкие черные усики и красивая выпуклая грудь, вельветовые брюки с золотым галуном по шву. Экзотичное до кончиков ногтей. Время от времени они игриво покалывали друг друга тонкой иглой.

- Образцовая парочка, - отметил я. - В самый раз для Хеймаркета.

- Оставь это Кромвелю, - сказал Джордж Маршалл, - это все его проделки.

Не успел он произнести имя, как в дверь постучали.

- Он, - сказал Джордж Маршалл. - Легок на помине.

Дверь тихо, словно на скрытой пружине, открылась. Вошел человек с окровавленной повязкой на черепе. Нет, это был не Кромвель, это был Сумасшедший Шелдон. Я издал сдавленный крик и отключился.

Когда я очнулся, Шелдон сидел за столом и раздавал карты. Он снял повязку. Из маленького черного отверстия в затылке тоненьким ручейком била сбегавшая по воротнику и спине кровь.

Я вновь почувствовал приближение обморока. Ощутив мое замешательство, Джордж Маршалл вынул из нагрудного кармана небольшую стеклянную пробку и вставил ее в пулевое отверстие; исход крови остановился. А Шелдон принялся весело насвистывать. Это была польская колыбельная. Время от времени он обрывал мелодию, сплевывал на пол, после чего, чередуя свист с пением, возобновлял ее, напевая так мягко и нежно, словно был матерью, баюкающей на груди ребенка. Вдосталь попев и посвистев, поплевав во всех направлениях, Шелдон перешел на иврит, отбрасывая голову назад и вперед, подвывая, то и дело срываясь на фальцет, плач, молитву. В какой-то момент внезапно сменив регистр, разразился низким басом, от мощи которого задрожали стены. Так продолжалось довольно долго. Одним словом, Шелдон вел себя как одержимый. Неожиданно он запел в третьем регистре, и его голос приобрел особый металлический тембр, словно выкрикивался из легких, вымощенных тонким листовым железом. Теперь он оглашал своды пением на идише, чередуя застольную мелодию с проклятиями и ругательствами: «Die Hutzulies, farbrent soln sei wern… Die Merder, geharget soln sei wern… Die Gozlonem, unzinden soln sei sich…» Скоро все заглушил пронзительный визг. «Fonie-ganef, a miese meshine of sei!» Чуть позже, не переставая что-то выкрикивать с пеной у рта, он поднялся на ноги и бешено завертелся, подобно дервишу. «Cossaken! Cossaken, - повторял он снова и снова, стуча ногой в пол и изрыгая изо рта сгустки крови. Чуть замедлив движение, он сунул руку в задний карман брюк и вынул миниатюрный ножичек с перламутровой ручкой. И завертелся еще быстрее и быстрее, крича: «Cossaken! Hutzulies! Gozlonem! Merderl Fonieganelf!» - и коля себя ножом по всему телу - в руки, в ноги, в живот, в глаза, нос, уши, рот, пока не превратился в сплошную кровоточащую массу. Внезапно остановился, схватил обеих женщин за горло и принялся колотить их головами друг о друга - безостановочно, словно это были кокосовые орехи, затем расстегнул рубашку, поднял к губам полицейский свисток и засвистел так, что стены кухни содрогнулись, как в ознобе. Почти сразу же вслед за этим десять членов «Общества Ксеркса» ринулись через дверь на кухню, и, по мере того как они врывались внутрь, Шелдон косил их одного за другим из вдруг оказавшегося у него в руках автомата, истошно вопя: «Z miese meshine ofsei… Hutzulies, Gozlonem, Merder, Cossaken!»

Остались в живых и тяжело дышали только Джордж Маршалл и я. Парализованные, мы стояли, прижавшись спиной к стене, бессильно ожидая своей очереди. Перешагивая через трупы, как через стволы поваленных деревьев, Шелдон медленно приближался к нам, в правой руке держа наперевес оружие, а левой расстегивая ширинку.

- Молитесь, грязные псы! - ругался он по-польски. - Это ваш последний шанс помолиться. Молитесь, пока я буду ссать на вас, и да превратятся в кровавую жижу ваши гнилые сердца! Зовите на помощь вашего Папу и вашу Пресвятую Марию! Зовите этого обманщика Иисуса Христа! Убийцы будут gescheissen. Как вы воняете, грязные гои! Настал ваш последний пердеж! - И он обдал нас дымящейся красной мочой, въедающейся в кожу, как кислота. Едва закончив, он в упор выстрелил в Джорджа Маршалла, тело которого осело на пол как мешок с дерьмом.

Я поднял руку, приготовившись крикнуть: «Не надо!» Но Шелдон уже стрелял. Падая вниз, я заржал как лошадь. Я видел, как он поднял ногу и со всей силы ударил ботинком мне в лицо. Я скатился на бок. Я знал: это конец.

Несколько дней не мог я прийти в себя от этого кошмара. Каким-то непостижимым образом он подействовал и на Мону тоже, хотя о своем сне я ничего ей не рассказывал. Совершенно беспричинно мы впадали в глубокое уныние, нас снедала необъяснимая тревога. После того как Шелдон предстал мне во сне в столь зловещем виде, мне не терпелось встретиться с ним наяву, но он никак не давал о себе знать. Вместо этого мы получили почтовую открытку от О'Мары, в которой он сообщал, что обитает сейчас неподалеку от Эшвилла, переживающего настоящий бум. Как только дела его пойдут в гору, он непременно пригласит нас присоединиться к нему.

От скуки Мона подыскала себе другую работу в Виллидж, на этот раз в сомнительном заведении под названием «Голубой попугай». От Тони Маурера, своего нового обожателя, она узнала, что в город со дня на день приезжает миллионер из Милуоки.

- А кто такой этот Тони Маурер? - спросил я.

- Художник-карикатурист, - отвечала она. В прошлом немецкий офицер, служил в кавалерии. Чертовски умен.

- Тем лучше для него, - вяло отреагировал я.

Я пребывал в хандре. И интересоваться новыми ее ухажерами - даже для того, чтобы над ними поржать, - было выше моих сил. Я шел ко дну и должен был опускаться до тех пор, пока на дно не шлепнусь. Ни на чем, кроме самых примитивных отправлений моего организма, я сосредоточиться не мог. Даже Эли Фор не способен был вывести меня из ступора.

О посещении знакомых речи тоже идти не могло. В подавленном настроении я не общаюсь ни с кем, даже с ближайшими друзьями.

Не настраивал на оптимизм и провал нескольких моих попыток самостоятельно нащупать золотую жилу. Лютер Геринг - последний, кого я наколол (и то всего лишь на пятерку), совсем подкосил мою решимость. Считая его кем-то вроде члена семейного клана, я не собирался обращаться к нему и о чем-нибудь просить, но, случайно с ним столкнувшись в подземке, решил, что глупо не воспользоваться случаем. И тут же сделал ошибку - прервав его посреди одной из его бесконечных тирад. Лютер рассказывал мне о больших успехах на поприще страхового бизнеса, достичь которых ему помогли заповеди Христа. Всегда относясь ко мне свысока, как к атеисту, он пришел в полный восторг от теперешней возможности сокрушить меня практическими преимуществами христианской этики. Вконец истомленный скукой, я в холод-ном молчании выслушивал его словопрения, хоть меня и подмывало желание расхохотаться ему в лицо. Поезд уже приближался к моей станции, и я перебил его монолог вопросом, не одолжит ли он мне пять долларов. Требование, должно быть, сразило его как из ряда вон выходящее, ибо Лютер мгновенно потерял самообладание. И тут-то я дал себе волю и наконец рассмеялся. На какой-то момент казалось, что он готов влепить мне пощечину: лицо побагровело от ярости, губы задрожали, пальцы непроизвольно задергались. О нем это я, хотел бы он знать? Неужто я возомнил, что сам факт его преуспеяния в делах земных дает мне право рассчитывать на милостыню? Спору нет, в Библии сказано: «Просите, и будет вам дано, постучитесь, и вам откроют», но разве отсюда следует, что любой человек вправе бросать работу и становиться попрошайкой?

- Господь меня не оставляет своей заботой, - сказал он, - ибо я вседневно тружусь в поте лица. Вкалываю по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки. Я не молю Господа наполнить мои карманы, я молю Его благословить труд мой! - Излив свое негодование, он немного смягчился. - Ты, кажется, не понимаешь, - сказал он. - Сейчас объясню. На самом деле все очень просто…

Я сказал, что объяснения меня не волнуют. Все, что меня сейчас интересует, одолжит он мне пять долларов или нет?

- Конечно, нет, Генри, если ты так ставишь вопрос. Сна-чала тебе надо научиться уповать на волю Господню.

- А пошел ты… - оборвал его я.

- Генри, ты погряз в грехе и невежестве! - В попытке умиротворения он схватил меня за руку. Я отбросил его руку. Молча мы шли по улице. Спустя некоторое время, стараясь говорить как можно мягче, он снова завелся: - Я знаю, каяться трудно. Сам был грешником. Но я боролся и денно и нощно. И наконец, Генри, Господь указал мне путь. Господь научил меня молиться. И я проводил в молитве, Генри, дни и ночи. Я молился, даже разговаривая с клиентами. И Господь внял моим молитвам. Да, в неистощимой милости своей Он простил меня. Он принял меня в лоно Свое. Слушай, Генри… за прошлый год я заработал жалкие полторы тысячи. В этом году - а он еще не кончился - я уже заработал больше десяти тысяч долларов. Вот и доказательство, Генри! Опрокинуть такую логику даже атеисту не под силу!

Против желания я развеселился! Пусть вешает лапшу на уши, я послушаю. Пусть попробует обратить меня! Может, это обойдется ему не в пять баксов, а в десять?

- Ты ведь не голодаешь, а, Генри? - неожиданно спросил он. - Если ты недоедаешь, мы остановимся где-нибудь и заморим червячка. Может, Господь хочет свести нас именно таким образом?

Я сказал ему, что еще не дошел до того, чтобы свалиться на мостовую от истощения. Но то, как я это сказал, подразумевало, что такую возможность я не исключаю.

- Это хорошо, - сказал Лютер со своей привычной бесчувственностью. - Гораздо нужнее пищи плотской пища духовная. Имея ее, можно и без еды обойтись. Помни: Господь радеет обо всех, даже о грешниках. Он ниспосылает пропитание малым сим, птичкам небесным… Ты не совсем забыл заповеди Христовы? Знаю, родители посылали тебя в воскресную школу… тебе дали хорошее образование. Господь пребывает с тобой ежечасно, Генри…

«Господи Иисусе, - сказал я про себя, - сколько это будет продолжаться?»

- Надеюсь, ты помнишь послания апостола Павла? - продолжал он. Поскольку на лице у меня не шевельнулся ни один мускул, он нырнул в свой внутренний нагрудный карман и эксгумировал из него весьма потрепанное Евангелие. Остановившись, начал листать страницы.

- Не трудись, заметил я, - скажи как помнишь! Я спешу.

- Ничего, ничего, - сказал он, - мы во времени Господнем. Важнее слова Писания нет ничего. Помни, Генри, Господь - наш утешитель.

- Но что, если Господь не слышит нашей молитвы? - возразил я - скорее для того, чтобы отвлечь его от посланий святого Павла, нежели из желания узнать ответ.

- Господь всегда слышит того, кто к Нему взывает, - сказал Лютер. - Наверное, не с первого и не со второго раза, но слышит. Подчас Ему бывает угодно подвергнуть нас испытанию. Проверить, сколь крепка наша вера, наша любовь, наша набожность. А так было бы слишком просто: попросил о чем-нибудь - и подставляй подол!

- Не знаю, - отозвался я. - А почему бы и нет? Бог-то - Он ведь всемогущ, верно?

- В разумных пределах, Генри. По нашим заслугам. Нас наказывает не Господь, а мы сами. Сердце Господне всегда открыто тому, кто Его взыскует. Но только взыскует по-настоящему. Дойдешь до края, и тут-то Господь явит свою милость.

- Ну, я сейчас как раз дошел до края, - сказал я. - Честно, Лютер, мне до смерти нужны деньги. Если что-нибудь не подвернется, нас через день или два сгонят с квартиры.

Странно, но и последнее обстоятельство ничуть не поколебало Лютера. Он, наверное, столь глубоко вник в промысел Господень, что простое выселение из квартиры считал ничтожнейшим из пустяков. Такова, надо полагать, воля Господня. Кто знает, может, это всего лишь испытание перед чем-то благим?

- Не важно, Генри, - пылко продолжал он, - не важно, где ты обретешь Господа. На улице можно обрести Его так же легко, как дома. Господь везде приютит тебя. Он радеет о бездомных так же, как обо всех прочих. Он вездесущ. Нет, Генри, на твоем месте я бы пошел домой и молился, чтобы Он указал мне путь. Что Бог ни делает, все к лучшему. Мы коснеем в довольстве и подчас забываем, кто ниспосылает нам благо. Иди домой, встань на колени и помолись Господу с открытым сердцем. Проси, чтобы Он дал тебе работу! Проси, чтобы Он благословил тебя служить ему. Ибо сказано: «Служи Господу и соблюдай Его заповеди!» Именно этим теперь, после того как увидел свет, я и занимаюсь. И Господь вознаграждает меня обильно, как я тебе уже объяснял…

- Но послушай, Лютер, если Господь действительно так к тебе милостив, как ты говоришь ты вполне можешь поделиться со мной крохой Его щедрости. В конце концов, пять долларов - не такое богатство.

- Я мог бы это сделать, Генри, конечно, мог бы - будь я уверен, что поступаю правильно. Но теперь ты - в руках Господа. Он о тебе порадеет.

- Но как ты мог бы помешать Его промыслу, дав мне пять баксов? - настаивал я. Мне все это уже стало надоедать.

- Пути Господни неисповедимы, - торжественно сказал Лютер. - Может, завтра утром Он укажет тебе новую работу.

- Да не нужна мне работа, черт побери! У меня есть собственная. Мне нужны пять баксов, всего-то.

- Наверное, и они будут тебе ниспосланы, - сказал Лютер. - Надо только верить. Без веры даже то малое, что

У тебя есть, будет у тебя отнято.

- Но у меня ничего нет! - запротестовал я. - Ни черта нет! Ты понимаешь? Господь ничего не может отнять у меня, потому что у меня нечего отнимать. Сообрази хоть это!

- Он может отнять у тебя здоровье. Он может отнять у тебя жену, Он может отнять у тебя способность двигать рука-ми и ногами!

- Ну и сволочь же Он будет тогда!

- Господь послал Иову жестокие испытания, ты об этом забыл? Он также воскресил Лазаря из мертвых. Господь дает, и Господь отнимает.

- Похоже на игру в одни ворота.

- Только потому, что ты опутан невежеством и безрассудством, - сказал Лютер. - Господь припас свой урок для каждого. Ты должен научиться смирению.

- Если бы мне хоть чуточку повезло, - не унимался я, - тогда, может, я и поучился бы. Но как может учиться смирению человек, которому сломали хребет?

Этот довод Лютер игнорировал полностью. Возвращая Евангелие во внутренний карман пиджака, он одновременно вынул из него несколько страховых бланков и помахал ими перед моим лицом.

- Что?- Я чуть не забился в истерике. - Уж не предлагаешь ли ты мне купить страховой полис?

- Ну не сейчас, конечно, - сказал Лютер и, успокаивая, схватил меня за руку, - не сейчас, Генри. Возможно, через месяц-другой. Тайна Господа - в творимых Им чудесах. Как знать, может, через месяц ты станешь властителем этого мира? Если бы у тебя был полис, ты мог бы занять денег в страховой компании. Это освободило бы тебя от множества унижений.

Я кинулся от него прочь. Успел благополучно перебраться на другую сторону, а он, оцепенев, как статуя, все еще стоял с протянутой рукой. Подарив Лютеру прощальный взгляд, я вложил в него все презрение, на которое был способен. «Кретин чертов, - бормотал я себе под нос, идя по улице, - пошел ты знаешь куда со своим гребаным Утешителем! Такой дерьмовой парочки, как ты и Тот, кому ты молишься, мне еще в жизни не встречалось. Молись! Помолюсь, будь спокоен! Чтоб тебе ползать на карачках за каким-нибудь вшивым центом! Помолюсь! Чтобы у тебя руки-ноги отсохли, чтоб у тебя зенки ослепли, паскуда паршивая!»

Я вернулся в свой темный дом. Моны не было. Уселся в большое кресло и впал в мрачную задумчивость. В мягком свете настольной лампы комната казалась красивее, чем я замечал раньше. Даже стол, пребывавший в неописуемом беспорядке, внушал мне теперь ощущение теплоты. Я надолго прервал свою работу. Рукописи валялись как попало, книги раскрыты на страницах, которые я читал последними. На верху книжного шкафа лежал открытый словарь.

В эту минуту, сидя в моем большом кресле, я понял, что комната обжита мной. И я тоже был ее законной частью, я не мог жить нигде, кроме нее. И с моей стороны, со стороны жильца, было порядочной глупостью часами бродить где-то вне дома. Мое дело - сидеть дома и писать, Не надо мне делать ничего другого, только писать! Провидение хранило меня до сих пор, почему бы ему не охранять меня вечно? Чем меньше я заботился о материальной стороне жизни, тем лучше шли дела. Эти вылазки во внешний мир только отчуждали меня от остального человечества.