FANтастика

— Но…

Отто на карачках подполз ко мне и обхватил за ноги.

— Встань!

Я выпрямился. Лодка сильно накренилась, готовая перевернуться. Тяжелый люк субмарины приподнялся, и оттуда выглянул небритый мужчина в пилотке. Повернувшись к нам, он что-то крикнул, но я разобрал только слово «idiota».

Один бросок. Второго шанса не будет. Я изо всех сил взмахнул удочкой, вслушиваясь в верещание катушки, в свист с которым леска резала воздух… Мелькнув над головой, девонская рыба устремилась к субмарине.

— Отпускай!

Я разжал руки, отпуская удочку. Подняв пистолет, мужчина дважды выстрелил. В то же мгновение рыба ударилась о лошадиную голову.

В «Сумеречной Зоне» все врут. Не было таинственного мерцания и радужных переливов. Куда больше это походило на огромную воронку. Субмарину засосало так быстро, что я не успел понять, что происходит. Долю секунды назад она была здесь, и вдруг все…

— Проклятье! — будто издалека донесся голос Отто.

Я посмотрел на него, запоздало понимая, что в нас стреляли. Если не попали в меня, то обе пули достались…

— Этот идиот прострелил нашу лодку! — обиженно воскликнул Отто. — Теперь придется плыть самим.

Лодка сдувалась, продавливаясь под нашим весом. Воздух с шипением вырывался из простреленных баллонов. Еще чуть-чуть, и мы будем по шею в воде.

Вдалеке из-за поворота появился поезд, а спустя секунду он въехал на мост. Целый и невредимый. Желтые прямоугольники окон, слились в светящуюся линию, и только глядя на них, я понял что уже стемнело.

— Сколько времени? — ни с того ни с сего спросил Отто. Я автоматически посмотрел на часы.

— Шесть… О!

— Точно по расписанию, — усмехнулся Отто.

Я рассмеялся и прыгнул в воду. До берега всего — ничего. Мы победили левиафана, что нам теперь проплыть сто метров?

Ольга Пинчук

Искусственный отбор

— Что пьем? — В открытую дверь заглянула раскрасневшаяся физиономия Калудкина.

— Всё пьем, — обреченно вздохнул я, распечатывая очередную бутылку.

— Это правильно. Это по-нашему. — Не дожидаясь приглашения, Калудкин вошел и шлепнулся на хлипкую гостиничную койку рядом с Силюгиным. — Наливай.

Я щедро разлил коньяк по стаканам и скатерти.

— Эх, за ногу твою и об угол. — Калудкин укоризненно покачал головой и сгреб посудину своей огромной лапищей. — Экономней надо быть, бережливей.

— Молодой еще. — Силюгин, мой давний друг и сосед по номеру, снисходительно улыбнулся.

Наш гость попытался встать, но земля вертелась слишком быстро.

— А хрен с ним. Будем пить сидя. Ну, за отсутствующих здесь дам.

Он выпил и поморщился. Коньяк был лучше, чем мог быть, но все-таки хуже, чем хотелось бы. Я виновато пожал плечами.

— Уж перед смертью мог бы хорошим продуктом коллег угостить. — Он, видимо, посчитал шутку смешной и громко заржал. Знал ведь, сволочь, что книга моя предыдущая не слишком удачной получилась.

Тьфу ты! Суеверные все стали. Никто теперь не скажет «последняя книга», только «очередная» или, в крайнем случае, «предыдущая». Сглазить боимся.

— Я еще тебя переживу. Меня если и пустят в расход, так не раньше будущего года, — огрызнулся я и залпом осушил стакан.

Силюгин сидел молча и грыз фильтр незажженной сигареты. Вот кому точно нечего было бояться. Читатели его любят.

Калудкин грохнул стакан на стол.

— Давай еще. Раньше напьемся — меньше бояться.

В дверь робко постучали.

— Войдите! — Я гаркнул так, что человек в коридоре просто обязан был задуматься, а надо ли ему к нам.

В комнату, чуть пошатываясь, вошла изрядно красивая девушка с легким румянцем первого конвента на лице.

— Извините, у вас сигаретки не найдется?

— Что, нервничаешь? Страшно? У нас для такого случая и коньяк найдется. Серега, плесни девушке! — Калудкин всегда недолюбливал молодых авторов и не упускал случая поиздеваться над ними.

Девушка покраснела и прижалась к двери, готовая в любой момент ретироваться. Нервишки у молодой писательницы были на пределе.

— Извините… Я не хотела вас побеспокоить…

— Да вы не обращайте на него внимания. Это он только с виду такой грозный. А на самом деле он белый и пушистый. — Силюгин улыбнулся всеми своими тридцатью двумя зубами, и я моментально понял, что ночевать мне придется в другом номере.

— Это ты точно подметил, я такой, за ногу твою и об угол. Белый и пушистый. А внутри красный и с кровью. — Калудкин обернулся ко мне. — Ну, пить-то мы сегодня будем или как?

Я достал еще один стакан.

Силюгин тем временем уже стоял возле девушки, приобнимая за плечи, и легонько подталкивал ее к столу. И уж естественно, она слегка сопротивлялась исключительно ради приличия.

Его вообще девушки любят. Высокий, кареглазый, с длинными темными волосами. Лицо всегда каменное, что и не поймешь, бывает, шутит он или серьезно говорит. И не видел я еще ни одной барышни, которая бы не повелась на все это. И этой не устоять.

— Анна. — Я протянул гостье стакан. Имя девушки я разглядел на бэдже, когда она уселась на свободный стул. — Давайте знакомиться. Я — Сергей Равский. Вот этот пьяный наглый оболтус — Вадик Калудкин. А с Димой вы уже, кажется, познакомились.

— А чего тут знакомиться, когда всего один день жить осталось? — опять встрял в разговор Калудкин. — В такой день пить надо. Кстати, а о чем у вас книга?

— О войне людей против эльфов и гномов, — несколько смутившись, ответила Анна.

— За ногу и об угол! За читателей. Не чокаясь! — Он демонстративно поднял стакан высоко над головой, едва не расплескав все его содержимое.

Больше, чем молодых авторов, Калудкин не любил только жареную рыбу и фэнтези.

— Вадим, ну зачем ты так? — Силюгин прекрасно понимал ранимость души начинающего писателя.

Девушка уже готова была расплакаться и уйти. Или вступить в дискуссию, а в итоге обидеться еще больше, расплакаться и уйти. А это не входило в его планы.

— Пардон. Никого не хотел обидеть. Кстати, девушка, вам уже говорили, что у вас красивые ноги?

Я сидел и с улыбкой наблюдал за происходящим. Сейчас Калудкин начнет рассказывать Анне о ее безусловной привлекательности, потом обидится на Силюгина, который якобы отбивает у него всех девушек, потом начнет нести полнейшую ахинею… И все это нужно было остановить.

— Вадим, коньячку?

— А сам как думаешь?

Силюгин что-то тихо говорил Анне. И, судя по ее серьезному лицу, убеждал не переживать по поводу завтрашнего объявления результатов. Калудкин пил, уже не обращая внимания на тосты. Нервничал. Это он только с виду такой нерушимый, а на самом деле ему тоже страшно.

— А ведь раньше такого не было. — Вадим поднял глаза на девушку, но взгляд отказывался фокусироваться, и он уставился в окно. — Раньше ведь как было?

Он замолчал.

Анна первой не выдержала:

— Как было?

— Эх, молодежь. Ничего-то вы не знаете. Раньше можно было издавать что хочешь, и никто тебе ничего бы не сделал.

— И сейчас можно, — сказал я.

— Можно, — неожиданно согласился Калудкин. — Но только там.

Он неопределенно мотнул головой в сторону, указывая направление, но я прекрасно понял, где находится это «там».

— Там — это где? — все-таки уточнила Анна.

— Там — это там. — Давно я уже не слышал, чтобы Вадим говорил таким назидательным тоном. — Вы ведь историю в школе изучали.

Разговор принимал опасный оборот. Но какая, к черту, разница? Мы и так каждый день по краю ходим. Напишешь роман, вылижешь, напечатают, а потом сидишь целый год и дрожишь: а вдруг не проголосуют? На костер, знаете ли, не каждому хочется.

Есть, конечно, индивидуумы, которые верят в новое светлое будущее, хотят стать мучениками. Особенно среди доморощенных псевдоисториков-аналитиканов таких много. Только не будет его, этого светлого будущего. Уже наступило.

— А может, оно и правильно? Писать стали лучше… — робко сказала Анна, разглядывая свой стакан.

Калудкин, который к этому моменту уже разлегся на кровати, попытался сесть, но грохнулся на пол.

— За ногу твою и об угол! Что ж тут кровати-то такие высокие?

— Писать стали меньше. — Силюгин оторвался от созерцания коленок девушки и тоже решил присоединиться к диалогу. Такое бывало нечасто. — И писателей раньше карательными отрядами не травили.

— Так все просто. Бандитов перестреляли, преступность на нуле, карать стало некого. Эти возрожденцы, хоть и мудаки, но идиотами их не назовешь. Грамотно все просчитали, сволочи. Если есть в стране такая хорошо обученная и слаженная организация, способная только находить, судить и убивать, то рано или поздно ее нужно будет или уничтожить, или найти новое занятие. — Говорить это было обидно вдвойне, потому как правда. — Вот и натравили их на нас.

— Да что тут говорить, об угол их всех… — Калудкин кое-как поднялся, схватил непочатую еще бутылку и осторожно, по стеночке вышел из номера.

Мы молчали.

Силюгин отрешенно смотрел в окно. Туда, где среди деревьев цепью растянулись государственные бойцы. На всякий случай, если вдруг кто сбежать захочет.

Анна курила, разглядывая рисунок на обоях.

А я думал о том, что все равно ведь можно прорваться через оцепление. Наверняка можно. Не так уж сильно люди изменились за эти годы. Все равно кто-нибудь дрыхнет, а где-то в дурака рубятся на щелбаны. Только ведь бежать бессмысленно. Найдут. А если не найдут — куда податься? В тайгу? Вырыть землянку и жить натуральным хозяйством? Стать изгоем? Ведь увидит кто, узнает — сдаст. Потому что не сдать нельзя. Потому что государству виднее. Если объявили преступником — значит, так и есть. В подкорке у людей уже записано, что государство справедливое. Потому что видели все, как в стране порядок наводили, потому что жить стало лучше. И проще.

— А может быть, все не так плохо, как кажется? — спросила Анна.

Я усмехнулся. Молодая еще, первую книгу только издала. Решилась все-таки. Смелая, значит. И талантливая. Иначе в издательстве отговорили бы. Они же там все свои, жалеют нас, писателей. Особенно начинающих.

— Может, и не плохо. Только раньше веселее было. — Силюгин грустно посмотрел на девушку и снова уставился в окно. — Бывало, приедешь на конвент, а тут на одного писателя десять начинающих. Бегают, суетятся…

Я вспомнил, как мы удивились, когда только объявили о создании нового министерства — министерства литературы. Даже обрадовались сначала. Если будет такой контроль качества, если каждый знать будет, что написал дрянь, — готовься жизнью ответить, то и писать лучше станут. Уж во всяком случае, меньше.

— За это выпить надо, — сказал я, чтобы разрядить обстановку.

— Да, — поддержал Силюгин. — За народ. Чтобы им кошмары не снились. Кстати, Аннушка, а ведь Вадим прав: у вас действительно очень красивые ноги. И глаза.

Девушка едва заметно покраснела и улыбнулась.

Я отхлебнул прямо из горла и встал.

— Ладно, пока еще на ногах держусь, посмотрю, чем народ занимается. А вы тут не скучайте.

Мягко прикрыв за собой дверь, я остановился и прислушивался. Где-то дрались, где-то орали песни. Многие уже наверняка спали, приняв сверх нормы. Сегодня нам все можно. Завтра в полдень кого-то заберут, чтобы уже никогда не вернуть. А сегодня каждый, как мог, пытался прожить свой, возможно, последний конвент.

Утром я проснулся от бесцеремонных тычков в бок. Разлепил один глаз и злобно уставился на своего мучителя. Силюгин возвышался надо мной, как всегда свежий и бодрый.

— Чего тебе?

— Сам же просил разбудить без пятнадцати, — пожал плечами Дима и отвернулся к раззявленной пасти полусобранного чемодана. — Пиво в холодильнике, — бросил он через плечо.

Я хмыкнул, открыл второй глаз и прислушался к ощущениям. Голова не болела, зато болели ноги. У меня почему-то с похмелья ноют икры и колени. Все как всегда.

— А где Аня? — спросил я, сползая с кровати.

Силюгин покосился на меня и назидательно произнес:

— Пить надо меньше.

— Что, еще меньше? — ужаснулся я и поплелся умываться.

Я уже выходил из душа, теребя полотенцем жалкие остатки кудрей, когда в дверь постучали. Мы с Димой переглянулись, я посмотрел на часы. Две минуты первого. В дверь постучали настойчивее. Я стоял, не решаясь даже пошевелиться. Страшно не было. Просто сейчас все должно было стать известно.

— Откройте. Сержант Косенко, государственные вооруженные силы.