Искатель. 1977. Выпуск №6

— Я, собственно, этого не знаю, однако сомневаюсь. Они тогда уже почти никому не доверяли. Вероятно, сами взяли все дела в свои руки.

Следующий вопрос задал Эрнандес:

— Сколько всего связок ключей было в доме?

— Если не ошибаюсь, три. Ансельмо пользовался той, где были все ключи; его сын Рейнальдо — другой связкой, в которой были ключи от ограды, от главного входа и от его комнаты. Третья же связка — как раз та, о которой я вам только что рассказывал, — была для нужд прислуги. Когда семейство Молины уезжало на отдых, нам требовались все ключи.

Эрнандес и Сарриа переглянулись, лейтенант записал в блокнот:

«Три связки. Сдали две. Где третья?» Это уже кое-что значило.

Эрнандес подался вперед и, пристально глядя в безмятежные глаза председателя Комитета, спросил:

— Если бы они кому-то оставили одну связку ключей, кто, по вашему мнению, мог бы быть этим человеком?

Андрес как будто не сразу уловил смысл вопроса. Раскачиваясь в кресле-качалке, он невидящим взором глядел на Эрнандеса. Несколько мгновений спустя он уперся руками в подлокотники кресла и, наклонившись вперед, ответил:

— Понятия не имею. Особняк ведь переходил в руки народной власти, для чего же было кому-то оставлять ключи? Какую выгоду можно было от этого иметь?

— Этого мы не знаем, — озабоченно признал младший лейтенант, — но зато точно знаем, что ими уже воспользовались.

— Что? Но для чего?

— Ничего серьезного, — поспешил ответить Сарриа. — Просто кто-то захотел напугать сотрудников учреждения, которое расположено сейчас в этом доме; он открыл ограду и ударил собаку.

Лейтенант был обеспокоен тем, чтобы на Андреса не повлияло известие об убийстве, чтобы его показания были свободны от предубеждений.

— Так или иначе, я затрудняюсь ответить на ваш вопрос. Не могу себе представить никого из бывших служащих в такой роли — чтобы открыл ограду и ударил собаку. Очень жаль.

— Ладно, не сокрушайтесь, — успокоил его Сарриа. — У нас к вам есть еще ряд вопросов. Верно ли, что вы караулили Рейнальдо Молину, когда тот пожаловал с интервентами на Хирон?

— Как вам сказать, лично его — нет. Я вместе с еще одним компаньеро нес охрану группы наемников, в числе которых был и Рейнальдо.

— А его посещал кто-нибудь из бывших служащих?

— Никого не было. Единственно, кто его посещал, это сеньора… как же ее?… Кон… Кончит, кажется, и ее сыновья…

— Консуэло?

— Да, Консуэло.

Лейтенант вырвал листок из своей записной книжки и, что-то на нем набросав, вручил Эрнандесу:

— Ступай позвони. — Повернувшись к Андресу, спросил: — Где тут поблизости телефон?

— В этом же квартале, только спуститься по улице Сан-Мигель.

— Отлично, — Сарриа посмотрел на Эрнандеса, читавшего записку:

«Предупреди Сабади — пускай оставит в особняке эксперта, а сам соберет всю возможную информацию о Консуэло Родригес де Молина и ее сыновьях Альберто и Хосе-Рамоне. Включая и телефонный звонок врача! Введи его в курс того, что о них знаем мы».

Оставшись наедине с Андресом, Сарриа спросил:

— Не можете ли вы рассказать мне, как вели себя Консуэло с сыновьями во время этих визитов? Были ли между ними отношения, основанные только на родственной связи, или наблюдалась настоящая привязанность?

— Я, признаться, не присматривался к этому. После того как у меня с ним произошел неприятный инцидент, я ограничивался только тем, что охранял его, как и остальных. И даже избегал по возможности встречаться с ним взглядом. Второй охранник — так тот…

— Вы сказали, что у вас с Рейнальдо Молиной произошел какой-то инцидент?

— Да, он оскорбил меня. А я не мог никак ему ответить, потому что таков приказ, чем он и воспользовался.

— А какого рода оскорбление он вам нанес?

— О, чего он только не наговорил! Это произошло на второй день его пребывания под моей охраной. Сперва, кажется, он меня не распознал, а уж потом, приглядевшись, разъярился и принялся оскорблять: и, мол, я такой-сякой, и всю жизнь с голоду подыхал, и что неблагодарный я, и что пусти свинью за стол — так она и ноги на стол. После чего стал обливать грязью всю бывшую прислугу. Вернее, почти всю, потому что выделил Густаво.

— Не понял.

— Ну, сказал, что Густаво не такой, как мы все.

— А кто этот Густаво?

— Садовник. Несчастная жертва эксплуатации. Он так привык к своему «рабству», что потом, без «цепи на шее» чувствовал себя уже не в своей тарелке. Они с ним всегда держались жестко, как и с остальными; но Ансельмо любил поболтать с Густаво о цветах, и этого было достаточно, чтобы бедный старик живота своего не щадил, лишь бы угодить хозяевам. Он один справлялся с целым садом, и пропалывал бурьян, и еще дом красил, когда надо было, и еще плотничал-столярничал в свое удовольствие. По существу, семейство Молины высасывало из него, как говорится, все соки.

— А что именно сказал о нем Рейнальдо?

— Сорок бочек глупостей: и что вот это, мол, верный человек — нам не чета, и что Густаво действительно умел ценить то, что они для нас сделали, и что в письмах, мол, он выражает им благодарность…

— В письмах? Выходит, Густаво с ними переписывался?

— По крайней мере, я так понял.

— Гм-м-м… А Густаво ни разу не являлся с визитом к этому наемнику?

— Нет. Я же говорю, ни один из служащих не навещал его.

— Странно… А у вас имеется адрес этого Густаво?

— Да. У меня есть адреса всех бывших служащих. Вам они нужны?

— Да, сделайте одолжение.

— Может быть, вам не помешает также и фото?

— Фото? Неужели у вас есть фотографии каждого из служащих?

— Каждого — нет. Скорее всех сразу. Этот снимок был сделан в день, когда малышке исполнился год. Они тогда собрали всю прислугу вместе и сфотографировали нас. Тогда, знаете ли, было такое время, когда людей ценили по количеству слуг! Этот снимок они потом показывали друзьям вместе с остальными праздничными фотографиями, и это щекотало их самолюбие. А фотограф был мой приятель и для меня сделал бесплатно лишнюю копию. Вам она для чего-нибудь нужна?

— В данный момент точно сказать не могу, но в дальнейшем может пригодиться. Так или иначе, я вам ее возвращу.

— Можете не торопиться. Пойду поищу фото. Извините.

— Все в порядке, — возвестил Эрнандес, вернувшийся после телефонного разговора. — Сабади заинтересовался этим заданием и пообещал тотчас же приступить. Сообщил также, что они там проверяют остальные замки и пока не обнаружили ничего подозрительного. Эксперт пошел пообедать, а затем закончит с замками и займется комнатой.

В этот момент в гостиную возвратился Андрее. В руке у него был лист бумаги с записями, а также фотография средних размеров.

— Вот, держите. Здесь адреса, а это наше фото. Мы все одеты в светло-зеленую униформу, хотя здесь этого не заметно. Вот это я, видите? Тогда еще я был не совсем седой, — он улыбнулся. — Последний справа — Густаво.

Когда «шевроле», мягко прошуршав шинами, свернул за угол, Эрнандес спросил:

— А кто такой этот Густаво?

— Это такой тип, у которого девяносто шансов из ста быть замешанным в наше дело, — ответил Сарриа.

Эрнандес как-то по-особому присвистнул. Не доезжая до Куатро-Каминос, Сарриа сделал правый поворот, пересек ряд улиц, потом свернул на улицу Кондеса и, замедлив ход, стал искать нужный номер дома.

Автомобиль подкатил к тротуару и, казалось, не успел остановиться, как младший лейтенант выскочил из машины и постучал в дверь дома. Сарриа подошел тоже, и оба стали ждать. Откликов не последовало. Постучали еще, на этот раз более настойчиво. Результат тот же.

Эрнандес заколотил в дверь так, что на стук выглянула женщина из соседнего дома и закричала:

— И чего вам тут надо? Разбить, что ли, хотите дверь?… Ай! Я думала, это дети. Но все же, вы так крепко стучали, что у меня чуть не помутилось в голове. Надо же хоть немного уважения иметь.

— Извините, сеньора. Мы тут… — начал было оправдываться Эрнандес, показывая свое удостоверение.

— Сеньора, — вмешался Сарриа подчеркнуто спокойным голосом, — не можете ли вы сообщить нам, где находится Густаво?

И указал на дверь, в которую они только что стучали.

— Да, да. Кто? Густаво? Да.

Внезапно женщина запрокинула назад голову, и на лице ее появилось недоуменное выражение.

— Густаво?

— Да, Густаво. Густаво Гонсалес.

— Но где же еще ему быть? На кладбище.

— Ка-ак? — воскликнул лейтенант, уже готовый счесть женщину сумасшедшей.

— Да-да. На кладбище, — повторила она вполне осмысленно и убежденно.

— Так, значит, Густаво… умер?

— Но я ж это вам и втолковываю. — Неожиданно она заговорила медленно, как если бы разъясняла что-то непонятливому ребенку: — Густаво уже три года как умер от сердечного приступа… Слишком много ел.

ОТ ХУДОГО СЕМЕНИ НЕ ЖДИ ДОБРОГО ПЛЕМЕНИ

Автомобиль мчался вперед, подпрыгивая на неровностях насыпи. Сарриа пришлось закрыть окошечко, чтобы защититься от въедливой желтой пыли, облака которой, поднятые огромными грузовиками «берлит», носились в воздухе. Эти машины сновали по наезженной ими дороге, словно гигантские муравьи, перетаскивающие землю и раз за разом возвращающиеся за новыми порциями. Ветровое стекло «шевроле» покрылось мутной тонкой пеленой, заставлявшей щурить глаза, чтобы разглядеть, что находится впереди. Сарриа порой едва удерживался на сиденье. До слуха лейтенанта даже через закрытые стекла доносились раскаты мощных взрывов.

На одном из поворотов регулировщик заученным движением руки показал, что надо взять вправо, и вскоре Сарриа увидел деревянные бараки с цинковыми кровлями.

Его встречал неизвестный мужчина. Он пригласил лейтенанта следовать за ним, и они подошли к какому-то строению.

— Где? — спросил следователь.

— В том бараке. После того как вы с ним поговорили и сообщили, что должны допросить его, он уже два раза ходил в туалет.

— Что он за человек?

— У нас работает недавно. Вообще какой-то робкий и довольно нерешительный, но это же не преступление. Работящий, но только когда не думает о своей невесте. А в целом как будто неплохой человек.

За двадцать минут до того, когда Сарриа узнал, что Густаво Гонсалес мертв, у него было такое чувство, что расследование зашло в тупик. Еще бы: его лучший подозреваемый канул в небытие.

И только когда узнал, что у Густаво есть сын, который сейчас проходит преддипломную практику на строительстве плотины, к Сарриа, хоть и не полностью, вернулась надежда распутать этот клубок.

«От худого семени не жди доброго племени», — подумал он и, велев Эрнандесу остаться в квартале, чтобы выяснить все возможное о покойном толстяке и его сыне Вальдо, сам отправился на эту стройку.

Они подошли к бараку. Едва переступили порог, как сидевший за кульманом маленький человечек, одетый в светло-коричневые брюки и бежевую рубашку, испуганно вскочил с места.

— До… добрый день, — поздоровался он.

— Добрый, — ответил Сарриа и подошел к наклонной чертежной доске.

— Это и есть Вальдо Гонсалес, — представил его провожатый. — С вашего позволения я уйду, а то там разладился подъемный кран, и мне надо помочь устранить неисправность.

— Не волнуйтесь, — успокоил его следователь, пододвинул к кульману высокий стул, сел и пристально посмотрел на молодого человека, стремясь ухватить существенные черты его характера, чтобы решить, какой линии поведения придерживаться во время допроса. «Жесткой и прямой», — мысленно сказал он себе и задал первый вопрос:

— В каких отношениях был ваш отец с семейством Молины?

Человечек, словно ошпаренный, уронил голову, потом попытался изобразить улыбку и несколько раз пожал плечами, прежде чем выговорил:

— Я не… не был… Тогда мне было всего… четырнадцать лет. В таком возрасте человек еще не отдает себе отчета почти ни в чем.

— Моя дочь в четырнадцать лет является членом боевого отряда Союза молодых коммунистов. Она может вам рассказать и о теперешнем соотношении сил в мире, и о проблемах развивающихся стран в связи с неоколониализмом, и о борьбе народов за свое освобождение. Итак, можете ли вы мне сообщить с позиций своего восприятия в четырнадцать лет, каковы были отношения вашего отца с семейством Молины?

Вальдо учащенно дышал. Сарриа подумал, что если он при его малом росте еще и растолстеет по образу и подобию своего папаши, то станет смахивать на бочку.

— Думаю, что… что они были хорошие.

— Что означает это ваше «хорошие»? Они полностью доверяли вашему отцу?

— Полностью ли, не знаю. Но… думаю, что доверяли… Ну, в какой-то мере.

— В достаточной мере для того, чтобы при выезде из страны оставить ему ключи от дома?

«Голову даю на отсечение, если он чего-то не утаивает», — подумал Сарриа и стал ждать ответа. Он рассчитывал на то, что нервический характер Вальдо выдаст его, если тот попытается солгать. Однако сын толстяка уставился в одну точку, как будто не понял, о чем у него спрашивают, и апатично повторил: