Любовь крестоносца

— Эти поцелуйные игры юдха — а—а…Нужно целовать везде…Уже не надо сдерживаться…Доведи ее до экстаза…Целуй ее сокровенный кончик… — плыли прямо в подсознание тихие слова.

Ульрих прильнул к сокровенному месту Гиты с несдерживаемой страстью. И тело ее покрылось испариной и забилось в нежных конвульсиях. Гита, милая Гита, вцепилась зубками в подушку, протяжно стонала и извивалась.

Ульрих получил огромное удовольствие. Он не знал раньше, что наслаждение, подаренное им девушке, принесет и ему такую радость. Она обмякла, прижалась к нему не только всем телом, но как будто всем своим существом. Вылила на него всю нежность, на какую была способна ее душа. Глаза ее сияли любовью и благодарностью. Их сердца стучали в такт, и казалось, они слились теперь в единое счастливое существо.

— При занятиях любовью я всегда думал только о себе, — думал Ульрих, перебирая ее шелковистые волосы, — и как много я терял…

— Высшая радость для мужчины, — старик приостановился и оглядел пары, — тем более для рыцаря, — доставить величайшую радость возлюбленной. Но и они не должны забывать своих избранников. Бала! Теперь ты целуешь Георга. Покажи, Бала, как нежны женщины Индии.

Бала и все остальные девушки взобрались на мужчин и начали нежно, но активно ласкать и целовать их. Без подсказок Хариша они знали всю очередность. Бала впустила свои маленькие пальчики в рыжие волосы на груди Георга и стала нежно целовать его в подбородок. Она поочередно покрыла поцелуями могучие плечи, руки, и кончики пальцев. Затем долго целовала живот, казалось, перебрала на нем каждый волосок. И, наконец, впилась в нежную внутреннюю поверхность бедра. Восставший член его запутался в ее кудрях, и это было так приятно! Наконец она в своих ласках добралась и до самого сокровенного места Георга. И нежными поцелуями покрыла каждый его дюйм. Наконец она прильнула к самой чувствительной верхней части его возбужденного копья. И он, уже не в силах больше сдерживаться, выплеснул всю страсть, накопленный за эти невыносимо долгие дни. Все затуманилось в его голове — гроздья винограда и пробивающиеся сквозь лозы лучи вечернего солнца засияли разноцветными радугами. По всему телу побежали волны сладкой истомы, и непереносимое наслаждение сдавило горло, не давая дышать.

— Как она прекрасна! — билось в мозгу, — как она приятна!

В вечерних сумерках, когда уже зажглась Венера, медленно брела кавалькада из пяти всадников к Южной башне. Все молчали. Переживания пережитого наслаждения еще не утихли в их телах и не давали мыслям вернуться к строгой реальности жизни. Лошади чувствовали настроение всадников и также еле перебирали копытами. Им тоже не хотелось в душное стойло. — Что, сегодня с пустыми руками? — гневно встретил их стражник на воротах. — Ну и задаст же вам командор! Он уже спрашивал, где вы шляетесь.

Уже несколько месяцев рыцари посещали школу Хариша. Девушки-танцовщицы довольны были своими любовниками и не меняли их. Отношения между ними были полны свежих чувств, как будто они были новобрачными. Ульрих как-то даже спросил у Хариша, изменяют ли им их любовницы. Тот серьезно ответил, что пока они встречаются с ними, никто больше не приходит к этим девушкам. Поскольку, мол, смена партнеров не способствует появлению высшего удовольствия. Этот ответ вполне удовлетворил крестоносцев. Они предавались чувственным наслаждениям, а тем временем девадаси деликатно обучали их искусству любви, так что через пару месяцев рыцари изучили пусть не всю науку бога Камы, но весьма преуспели в ней. И каждое посещение дома Хариша приносило им огромное удовольствие. Вот и сейчас, получив от командора разрешение отлучиться, они радостно предвкушали встречу со своими смуглыми учительницами: вот они подъезжают к дому Хариша, вот входят в прелестный дворик, навстречу выбегают их любовницы и бросаются им на шею. А затем — жаркие поцелуи и страстные объятья!

Но что-то беспокоило их. Почему-то было не так как обычно, сердца предчувствовали беду. Почуяв неладное, даже кони ускорили свой бег. Заметив их беспокойство, рыцари встрепенулись и быстро спешились у знакомых ворот. И вдруг, прямо под ноги лошадям, с диким воплем метнулась одна из служанок старика. Обученные животные осторожно переступали ногами, стараясь не наступить на женское тело. Девушка вскочила и с криками:

— Туги! — понеслась вниз по улочке. Соскочив с лошадей и выхватив мечи, мужчины бросились во двор. Их глазам предстала страшная картина.

Все было перевернуто в уютном некогда дворике. Везде лежали тела слуг Хариша. Георг при входе споткнулся о труп одноглазого привратника.

— Амрита! — вскричал Гарет, увидев девушку, лежащую с безвольно раскинутыми у фонтанчика руками. Англичанин подскочил к любовнице, осторожно приподнял ее голову. На нежной девичьей шее четко просматривался багровый след. Ее задушили — мелькнула ужасная догадка.

Дикая волна ненависти охватила Гарета и, уже не помня себя от бешенства, он ринулся внутрь дома с обнаженным мечом. Остальные тоже кинулись за ним. В комнате, застеленной огромным пушистым сине-красным ковром, в той самой, где они с таким восторгом наслаждались прекрасными танцами девушек-девадаси, пятеро бородатых мужчин с искаженными от экстаза темными лицами стягивали просмоленные веревки на шеях у нескольких девушек из числа жриц храма бога Камы. Старик отбивался кривой сарацинской саблей от широкоплечего, смуглого человека в тюрбане и расшитой восточной рубахе. Но силы были явно неравны, душителей было слишком много против слабого старика и беспомощных девушек. При виде ворвавшихся в дом рыцарей, убийцы бросили свою страшную работу и, вытащив из-за широких кушаков кинжалы со странными волнистыми лезвиями, стали осторожно продвигаться к выходу. Их миндалевидные глаза и плавная манера двигаться выдавали в них представителей того же народа, к которому принадлежали Хариш и его танцовщицы. Полузадушенные девушки, упав на колени, натужно кашляли, схватившись руками за поврежденные шеи. Гарета невозможно было удержать. Обезумевший от вида своей удушенной возлюбленной, он бросился на убийц и коротким выпадом прикончил крепкого, заросшего густой черной бородой мужчину, а затем зарубил другого. Его друзья добили остальных.

— Туги! — прохрипела Бала, показывая рукой на несколько фигур, выскочивших из коридора и метнувшихся в дальние покои. Ульрих и Георг бросились за ними. Вскочив в комнату, Георг сразу же был сбит с ног молниеносным кошачьим движением одного из чужеземцев. Клубок из переплетенных тел покатился по ковру. Тяжелая кольчуга не давала простора движениям, но и спасла его от предательского бокового удара волнистого кинжала — он со звоном отскочил от стальных колец. Оба противника вскочили на ноги. Но в следующее мгновение туг оказался сзади, на спине рыцаря. Он, как коня, оседлал могучего мужчину. Ловким отточенным движением он выхватил шелковый оранжевый платок, к концу которого была привязана просмоленная веревка. Серебряная монета выпала из платка и покатилась в угол. В следующее мгновение петля уже стянула горло Георга. Руками он попытался ослабить веревку, но цветные круги поплыли у него перед глазами — душитель был не из слабых, в его действиях чувствовался приобретенный с годами опыт. Вдруг петля ослабла‚ и Георг устоял на ногах. Душитель как-то весь обмяк, осел и свалился на пол. За ним показалась фигура Ульриха с окровавленным мечом в руках.

— Я видел, — шептал индус бледными губами, — шакал перебежал дорогу, не надо было сегодня…

— И одноглазого было убивать нельзя, — прошептал он и испустил дух.

— Ну, а двуглазых — тем более, — произнес Ульрих, хладнокровно вытирая меч об его одежду…

— Положите ее на живот, — прошептал Хариш. Он был тяжело ранен и потерял много крови, но с помощью Ульриха и Георга он добрался до ложа и руководил спасением Амриты.

— Бала! Ила! Сделайте согревающий массаж!! Дилип! Согревай ее голову горячей грелкой, — подруги бросились спасать девушку. Тем временем старик делал какие-то пассы над обмякшим телом и напевал себе под нос незнакомые слова тайных заклинаний. Рыцари сидели чуть поодаль и с грустным вниманием следили за происходящим. Вдруг Гарет заметил, что лицо девушки стало розоветь, она начинала тихонько дышать и, к всеобщему восторгу, через несколько минут открыла глаза. Счастливый Гарет присел перед ее ложем. Он гладил ее ладони, вглядывался в милые глаза. Чувства такой силы сдавили ему горло, что он даже не смог ничего произнести.

— Слава тебе, Пресвятая Дева! Ты не оставила прекрасное создание без помощи и направила нас вовремя! Пусть она и язычница и верит в своих богов, но ведь она просто заблуждается! Велико твое сердце, найдется там место и для потерявшихся во тьме детей твоих! Ведь мы все твои дети! Спаси и помилуй нас! — так Гарет произносил слова благодарственной молитвы за спасение его прекрасной любовницы, которая шла прямо из его сердца.

Девушки испуганно жались к своим спасителям. В огромных глазах плескался ужас от недавно пережитого. Молодые мужчины не могли понять, кому нужна была смерть этих прелестных созданий и их дряхлого учителя.

— Учитель, — закричала Бала, указывая на бок Хариша, — из вас льется кровь!

— Вы ранены, Хариш, — подтвердил Бруно. Да, со стариком дела было плохи. Он с трудом добрался до широкой скамьи, застеленной цветастым ковром, и лег, тяжело дыша. Ульрих присел возле него и с состраданием держал его холодеющую морщинистую руку в своей ладони, теплой и могучей. Ему было очень жалко старика, он привязался за время их встреч. Ему нравился его живой ум, доброта и веселый характер.

— Ведь ты же лекарь, Хариш! Нельзя ли что-нибудь найти в твоих запасах лечебных трав, чтобы спасти тебя?

— Нет, невозможно, это был отравленный кинжал! Я слишком стар. Чтобы справиться с ядом, нужно быть хотя бы лет на тридцать моложе. Да и рана слишком серьезна! Но послушайте меня! Судя по тому, как холодеют ноги, я умру часов через пять-шесть. Господа рыцари! Я понимаю, что я стар, и скоро моя жизнь закончилась бы и без этой раны. Неизвестность страшит, и я тоже, как любой другой человек, пугаюсь неведомого мира. Но хочет человек или нет, его судьбу решают боги. Каждому в этом мире приходится много раз умирать и вновь воплощаться — так устроен мир наш, великий мир иллюзий богини Майи. И поэтому не надо горевать из-за меня, у меня это воплощение закончилось! Но я переживаю за своих воспитанниц. Среди них есть дочь моей сестры, неважно, кто из них она. Мне все мои девочки дороги. Умру я — и они останутся без защиты. Я прошу вас, отвезите их в Каир. Там есть наш храм, и великий султан поддерживает порядок на землях, подвластных ему. Подлым служителям богини Кали трудно будет безнаказанно добраться до них. Я знаю, что моя просьба очень затруднит вас, вы люди не свободные. Но‚ этот вопрос решаем. Передайте магистру мою мольбу и вот этот алмаз. Он разрешит вам эту поездку. Этот ларец с драгоценностями разделите пополам, одну отдайте жрецу, который позаботится о девочках, другую возьмите себе. А сейчас я прошу всех выйти, останется только господин Ульрих.

— Если у вас, Ульрих, есть вопросы, быстро спрашивайте. Мое время истекает, — слабым голосом сказал старик. — После этого я изложу еще одну просьбу.

— Кто такие туги? Почему они напали на вас? — с недоумением спросил немец.

— Туги, или фансигары, как они себя называют, поклоняются богине Кали, — продолжал старик, — еще ее зовут Бовани. Она родилась из горящего глаза во лбу Шивы и вышла уже взрослым и совершенным существом. Кали олицетворяет злых духов, наслаждается видом человеческой крови, она наводит моровые язвы и чуму, направляет бури и ураганы и всегда стремится к разрушению. Лицо у нее лазоревого цвета с желтыми полосами, взгляд свиреп, распущенные, склоченные и щетинистые волосы стоят, как павлиний хвост, и переплетаются зелеными змеями. На шее у нее — ожерелье из человеческих голов, тело покрыто кровью, медленно сочащейся из них.

Ульрих улыбнулся.

— Тут нет ничего смешного, мой мальчик, — сказал Хариш, — душители-фансигары убили сотни тысяч людей, принося жертвы своей богине Кали.

― И они тысячи миль добирались до Палестины, чтобы принести еще несколько жертв, — скептически промолвил рыцарь.

— Это дело немного сложнее, — прошептал старик, и было видно, что ему становится все хуже. — Мы поклонники бога любви Камы. Наши храмы соседствуют в Эллоре. Это город в Индии. Многие богатые и бедные люди приносили пожертвования в наш храм. Они просили бога Каму о любви, о счастье! Их дары предназначались прекрасному, любящему богу. Многие из них пропали по дороге, попав в кровожадные лапы этих убийц. Но этого им показалось мало, и они похитили сокровища из нашего храма, заявив, что все в мире принадлежит Кали, — старик замолчал, чтобы отдохнуть.

— Нам удалось выкрасть свои сокровища обратно…. пришлось бежать вместе с ними. Душители преследовали нас до самого Тебриза, но нам удалось скрыться от них. Нет, не удалось! — вздохнул старик, — нашли и в Акре.

— Я слабну, Ульрих, — после паузы продолжил Хариш, — поэтому буду краток. Он обвел взглядом вокруг и продолжил шепотом:

— Они в Петре. Ты должен забрать их, воин! Слушай меня! Пойдешь прямо по дороге в Петру. Найдешь там большую квадратную скалу — идол бога Душара. Когда родится новый месяц, положи ночью в щель с восточной стороны идола у его основания эту рупию царя Ашоки.

И старик протянул дрожащей рукой рыцарю золотую монету с дыркой, в которую был продет желтый шнурок…

— Следующим вечером на закате тебя будет ждать у дома Хазны брат мой Чандан, — продолжал старик, — у него на шее будет висеть эта рупия. Вот тебе половина карты. Другая у него.

Тут Ульриху показалось, что кто-то еще находится в коридоре. Он бросился туда и увидел, как слуга Хариша, встав на колени, вытирает кровавые пятна на полу. Успокоившись, он вернулся к умирающему. Старик, поняв его беспокойство, стал шептать ему на ухо:

— Он тебе ее передаст. Когда карта будет у тебя, нанеси вот эту жидкость на карту. Ложные знаки исчезнут. Она станет несколько иной и укажет дорогу к кладу. Заберите ценности и пустите на правое дело. Это благодарность вам за спасение моих девочек. Передай половину сокровищ моему брату. Он передаст их нашему народу. Стоимость половины клада так велика, что сделает вас счастливыми на всю оставшеюся жизнь. Не говори пока никому, не подставляй никого под удар богини Кали. Сразу не нужно ехать в Петру. Возможно, за вами следят. Через год. Или через два. Если с братом что-нибудь случится, его заменят. Этот ритуал передадут, как и положено, другому жрецу. Это наш секретный камень для связи, и он действует сотни лет. Главное, сохрани эту рупию древнего царя, волшебника Ашоки. На ней специальный знак. А теперь уходи. Пришло мое время!

Соперник

Русь, Псковское княжество, 1242 год

Прошло несколько дней. Ульрих стремительно шел на поправку. Почти не кашлял, хорошее настроение не покидало его. Во время процедур вел себя как послушный ребенок. Он понял, что напугал ее и решил не торопить события. Рыцарь согласился с ее небольшой просьбой — отрекомендоваться эстонцем — посланцем ее двоюродного брата из Ревеля. Мол, заехал известить, что брат скоро заберет ее, Радмилу, к себе в Ревель. Но потом простыл и заболел. Так, мол‚ и застрял в ее доме.

В сосновом лесу, окружающем избу Радмилы, наступила настоящая весна. Природа как будто понимала, как мало отпущено теплого времени на севере и спешила изо всех сил. Моментально появилась молодая листва, и убогость маленького домика была надежно прикрыта роскошной буйной зеленью.

— Еще неделька — и в орден, — думал Ульрих. Но отчего-то все время откладывал день отъезда. Почему он не спешит домой, к братьям, рыцарь и сам до конца не понимал. Даже в глубине души он не желал себе признаться, что его спасительница и есть основная причина такой медлительности. Зарождающее чувство к прекрасной язычнице пугало его и настораживало. После разбитой первой любви Ульрих наглухо закрыл свое сердце, а с женщинами встречался лишь в случае крайней необходимости.

Перестав его опасаться, Радмила тащила мужчину в лес. С восхищением показывала выводок куропатки, маленьких лисят, гревшихся на солнце. Все это время Ульрих спрашивал у нее слова незнакомого языка. Записывал на кусках бересты, чтобы получше запомнить непривычно-сложные чужие слова. В свою очередь, и Радмила не отставала от него. Они с удовольствием обучали один одного. И уже довольно хорошо понимали друг друга.

Как-то раз они поехали на речку, где Ульрих наловил рыбы, а Радмила, подвесив котелок над костром, сварила вкуснейшую уху. Май выдался в этом году теплым, и они, расстелив дерюжку на молодой зеленой траве, улеглись на солнышке, греясь в его ласковых лучах. Вокруг было очень приятно, цвели полевые цветы, летали нарядные бабочки, жужжали трудовые пчелы. Цветы, на первый взгляд не очень роскошные, благоухали необыкновенно сильно и сладко. Эти запахи, безмятежная жизнь всевозможных маленьких существ, стрекочущих, порхающих возле разомлевших на солнце молодых людей, вызывали у Ульриха странные, никогда раньше не посещавшие его мысли.

Молодой мужчина, шесть лет проведя среди жестоких, фанатичных воинов-монахов, с этой стороной жизни уже совсем распрощался. Оказывается, мир самодостаточен и прекрасен, и люди, которых они считали язычниками, живут в гармонии с ним. Они были бы счастливы, если бы проповедники распятого бога, который и сам себя не смог защитить от страданий, оставили их в покое. Радмила спасла его из сострадания — чужого воина, человека, который был послан алчными вождями, чтобы забрать у ее народа право на ту жизнь, какую они выбрали для себя сами.

— Интересно, как бы поступила немецкая женщина, если бы в таком же положении оказался русич? — он не сомневался, что, например, Хильдегард, сразу же сдала бы раненого русича властям. Значит, он видит солнце, голубое небо, цветы, слышит журчание воды в реке лишь потому, что у этой девушки другие представления о том, кто должен жить, а кто умереть?

Опираясь на локоть, он искоса наблюдал за красавицей. Она лежала, прикрыв ладонью глаза от горячих лучей солнца. Было жарко, и она немного развязала свою рубашку. Ее очаровательное лицо были безупречным. Золотисто-каштановые локоны выбились из косы и крутыми колечками обрамляли слегка вспотевший высокий лоб. Длинные шелковистые ресницы, небольшой носик, изящно очерченная линия подбородка…. алый рот восхитительно мал, так и манил к поцелуям.

Он стал водить травинкой по пухлой нижней губке. Потом тихонько прикоснулся губами к соблазнительному рту. Моментально взметнулись опахала ресниц, и васильковые озерца с укоризной посмотрели в нахальные зеленые глаза Ульриха.

— Но я не виноват, что ты так красива, дорогая! Это просто не в моих силах ― находиться рядом с тобой и не мечтать о поцелуе. Тебе говорили русские парни, что ты прекрасна?

— Ульрих, тебе было когда-нибудь жаль тех людей, у кого ты и твои друзья отнимали жизнь? Ведь они тоже мечтали о счастье, о любви? — вдруг внезапно задала она странный вопрос, который совершенно не соответствовал этому чудесному дню и романтическому настроению рыцаря.

— Но ведь все мужчины убивают, дорогая! И здесь я ничем не отличаюсь от русских. Такими нас создал бог! — серьезно ответил он.

— А бог ли? Может, это змей Индрик соблазнил вас гордыней и алчностью! Каждый сам должны сделать свой выбор, не оглядываясь на других! Ты, конечно, не можешь не защищаться от разбойников, но жить убийством, строить свое счастье на крови? Неужели нет никакого другого выхода?

— Какие грустные разговоры ты заводишь в такой чудесный день! Обещаю подумать о твоих словах, если разрешишь поцеловать себя! Это очень хороший способ перевоспитания мужчин! — распутный взгляд Ульриха спустился ниже, где рубашка, развязанная из-за сильной жары, открывала пухлые белоснежные бугорки. Рука совершенно самостоятельно, без какого-либо приказа с его стороны, пробралась под девичью рубашку и стала поглаживать полную грудь девушки. Желание, так долго подавляемое рыцарем, становилось неуправляемым — от боли даже скрутило низ живота.

— Ах, какой ты коварный! — испугалась Радмила. Злонамеренная рука моментально была удалена с девичьей груди. Но парень одним ловким движением приподнял красавицу и уложил на себя, покрывая бешеными поцелуями лицо девушки, нежную шею. Затем страстно впился в возмущенный ротик.

— Пусти меня! Это неправильно! — Радмила перепугалась не на шутку. Ее так никто не целовал, она не была знакома с этой стороной жизни. Она почувствовала что-то твердое внизу своего живота — ее охватила паника. Но сил отбиться от могучего рыцаря ей явно не доставало. Тогда она трогательно попросила:

— Милый Ульрих! Прошу тебя, отпусти меня! Ведь неизвестно, будешь ли ты моим суженым! Я никогда не была близка с мужчиной!

Эта тихая просьба лучше всякого сопротивления охладила возбужденного рыцаря, и ему стало неловко за свое недостойное поведение. Он с сожалением опустил испуганную Радмилу и лег на живот, чтобы своим восставшим естеством еще больше не напугать невинную девушку.

— Прости, что испугал … но хотелось только поцеловать тебя! Ну почему ты все время так меня боишься? Я рыцарь, а не насильник, и без твоего согласия не трону тебя! Но все же надеюсь, что хоть немного нравлюсь тебе, и ты не откажешь мне в одном поцелуе, — он нежными поцелуями убирал слезинки на испуганных синих глазах.

Шли дни. За этот месяц Ульрих так привязался к девушке, что твердо решил забрать ее и поселить поближе к орденскому замку. Ей не придется лечить людей за деньги, чтобы заработать себе на жизнь. За шесть лет службы у него скопились изрядные суммы. Хватит, чтобы содержать не одну женщину, а целый гарем.

В общем-то, за время службы в ордене он подзабыл и свою злобу на родных, да и на обидчицу Хильдегард. Возможности, которые предоставлял орден, уже перестали казаться такими бесценными. Ульрих несколько раз был серьезно ранен. И никто не навещал его, потому что он находился далеко от родного дома. Пустая жизнь. Ради чего они проливали свою и чужую кровь? Он давно понял, что высшие чины не говорят всей правды, а в основном все эти громкие слова прикрывают обычное желание пограбить. После шестого крестового похода орден сильно разбогател. Он сам, как проверенный рыцарь, долго и верно служивший ордену, был посвящен в тайну хранилищ, где находились награбленные на Востоке ценности. Ульрих понимал, что эти средства предназначены для верхушки ордена. А они, простые братья, получают ничтожное вознаграждение за свою пролитую кровь и отречение от простого человеческого счастья. Правда, в бога он верил и считал, что все, кто нарушает законы божьи, будут жестоко наказаны. И тут же вспоминал несчастного брата Фридриха, наверно, самого верующего из всех его друзей. Где он сейчас, в раю ли? Хорошо, если мертвым ушел под лед, а если живым?

Но встреча с языческой богиней Майей и чудесное исцеление сильно поколебала его веру. Он никогда не видел своего бога, которому так истово служил, а прекрасная богиня язычников как живая стояла у него перед глазами. Или это был всего лишь сон? Он молил своего бога показаться ему хотя бы во сне, чтобы укрепить его веру Но его просьбы не были услышаны. И молиться он стал теперь не каждый день, и как-то более формально. Прежней страсти в его обращениях к богу уже не было. Мысли его крутились возле того как хорошо утром никуда не спешить, никому не подчиняться, иметь свой дом, а не постылую казарму.

Да и влечение к красивой язычнице стало перерастать в большое чувство, ранее им не испытанное. В прошлом рыцарь никогда не задумывался, есть у женщин душа или нет. Он просто удовлетворял свои мужские потребности, а разговоры насчет вечной любви и верности считал просто болтовней слабаков. В конце мая Ульрих был абсолютно здоров. Часто ездил на охоту, приносил много дичи. Радмила была в восторге. Отношения между ними были прекрасные. Ульрих осторожно продвигался к намеченной цели. Приучал девушку к себе, к своим прикосновениям. Садил ее на Лотаря, а сам устраивался сзади. Она неуверенно протестовала, но он не обращал на это никакого внимания. Да и в общем-то, и Радмиле было приятно в крепких мужских объятьях, нравилось ощущение безопасности и спокойствия, чего она давно не ощущала после смерти родителей. В тоже время какое-то-то неведомое чувство разливалось по телу девушки, когда Ульрих, снимая ее с коня, так притягивал ее к себе, что Радмила плотно укладывалась на его могучую грудь. Он прижимал ее к себе так близко, что она чувствовала его восставшее мужское естество. Ощущая прикосновения твердого фаллоса, девушка вспыхивала стыдливым румянцем, а бессовестный совратитель нахально усмехался. На большее рыцарь пока не отважился, и ругал себя за непривычную нерешительность.

И как-то раз он не выдержал. Будучи очень опрятным, Ульрих топил баню через день-другой и мылся по русскому обычаю — с вениками и парилкой. Радмила приносила холодного квасу из погреба — им хорошо было охлаждаться после жара парилки. После парилки он шел в избу, следом мылась Радмила. Но однажды он забыл свой кувшин в предбаннике и вернулся за ним. Радмила, уже искупавшись, вытирала влажные волосы. Увидев его, она замерла. Наконец рыцарь смог рассмотреть ее без этой бесформенной одежды. Девушка была сложена как греческая богиня, скульптуру которой он видел, будучи проездом в Риме. Высокая грудь прекрасной формы, увенчанная розовыми сосками, тончайшая талия — он, наверно, мог обхватить ее двумя руками. Крутые бедра изящной формы плавно переходили в стройные длинные ноги с маленькими, совершенными по красоте ступнями. Нет! Не могла родиться в крестьянской семье такая красавица! Тут что-то не так.

Как зачарованный, он подошел к ней, обхватил ее лицо двумя ладонями и приник к ее губам в страстном поцелуе. Этот поцелуй был таким долгим, что у бедняжки остановилось дыхание. В маленьком предбаннике, наполненным влажным воздухом, пахнущим березовыми листьями, было очень тихо, только было слышно, как учащенно и гулко стучат их сердца. Радмилу уже не держали ослабевшие ноги. Ульрих, почувствовав, что ее тело стало податливым, подхватил на руки, обернул тканью, которой она вытиралась, и понес. Ногой толкнул дверь избы и положил на кровать. Кровь бешено пульсировала в висках, от охватившего его желания мутилось в голове. Встав на колени, он отбросил ткань и покрыл бешеными поцелуями ее лицо, нежную шею, потом поднял голову

Девушка молча смотрела на него испуганными, огромными глазами, ее щеки горели жарким румянцем. Он склонился к ее груди и тихонько подул на один сосок, а потом на другой. Ульрих лизнул один, потом другой, затем стал осторожно посасывать. Затем он уделил внимание другой груди, что вызвало у девушки удовлетворенный вздох. Рука его осторожно легла на мягкий холмик, покрытый каштановыми кудряшками. Осторожные пальцы раздвинули нежные лепестки и, проникнув внутрь, стали поглаживать чувствительный бугорок. Тело Радмилы будто пронзила молния, она испытывала острое удовольствие. Голова кружилась, все плыло перед глазами. От блаженства она томно стонала. И только чей-то голос сурово говорил ей:

— Убери его руку, распутница! Он тебе не муж и не жених, и скоро отсюда уедет! — Радмила попыталась убрать тяжелую руку. Но все ее попытки были тщетны.

— Все, пропала, — мелькнуло в голове. — Нет…. Не надо, прошу тебя! — она стала отталкивать его изо всех сил. Но распаленный мужчина легко, одной рукой сводил на нет все ее усилия. Другая рука медленно раздвигала ее ноги.

— Уступи мне, дорогая! Я доставлю тебе большое удовольствие! Заберу тебя из этой бедности! Не надо так сопротивляться, я ведь нечаянно причиню тебе боль!

— Радмила! Где ты, старой боярыне худо, за тобой посланы! — раздался со двора гнусавый голос сельского старосты.

— Пусти меня! — шепотом сказала она и закричала:

— Сейчас выйду!

Девушка вскочила, оделась, быстро собрала свои травы, села в тележку и уехала. Неудовлетворенное желание так скрутило мужчину, что некоторое время он не мог даже двигаться.

Дьявол бы ее взял эту старую рухлядь! Теперь начинай все сначала, ведь почти моя была. Ну, ничего, девушка горячая, не удержится! Но какая красавица, лучше ее у меня никогда не было!

Радмила задержалась в селе на целый день. Там был целый переполох. Приехавшая из города боярыня Авдотья Никитична Путятина остановилась у старосты. Ей нужно было увидеть, в каком состоянии было село после пожара. Случилось непредвиденное. Грузная боярыня поскользнулась во дворе на вылитых глупой девкой помоях и поломала ногу. Пока Радмила вправляла сломанную кость, ставила лубки, наливала снимающую боль травку, — так и день прошел. Про происшествие в бане она пыталась не думать, но стыд разливался ярким румянцем у нее по лицу. Вся в мыслях об этом случае, она не сразу заметила, что на нее с интересом смотрит молодой, плечистый, хорошо одетый мужчина. Потом, почувствовав его пристальный взгляд, спросила у служанки старосты:

— Кто это?

— Да это молодой боярин вернулся из Новгорода, мать сюда привез. Он служит сотником в дружине князя Александра Ярославича, с немцами на Чудском озере бился. Герой! Юрий Всеволодович — так его зовут. Какой видный, Радмила! — с восторгом сказала девушка.

— Да, парень хоть куда! — подумала Радмила. Рослый, широкий в плечах, чернокудрый, со жгучими черными глазами, которые он не отрывал от Радмилы, пока она занималась со старой боярыней.

В конце дня ее накормили, наградили за честный труд, и сам молодой боярин взялся ее отвезти домой, хотя она и не соглашалась. По пути он подсел поближе, попытался обнять:

— Да ты вон какая красивая, что же кавалера нет?

— Да еще молода. Рано мне! — сказала девушка.

— Говорят, одна живешь? — парень придвинулся ближе.

— Нет, не одна! Двоюродный брат из Ревеля прислал мне весточку со своим человеком — он у меня живет. Скоро брат сам за мной приедет. Пустите меня, мы уже приехали, а то его человек увидит и брату перескажет. Брат заругает меня! — испуганная девушка отталкивала наглеца что было сил.

— А чего заругает? Я тебя к матушке в услужение заберу. Будешь в Пскове жить! Только слово ласковое скажи мне, хоть одно! — он спустил ее с тележки, но руку ее не отпускал. Девушка испуганно вырывалась — боярин держал крепко.

— Пообещай, что позовешь к себе на ночь, тогда отпущу! — чувственно улыбался наглый красавец.

Ульрих увидел все это из открытого оконца, безудержное бешенство охватило его. Он выскочил из избы и гневно сказал по-эстонски:

— Отпусти девушку! А не то я сообщу ее брату! — Кто ты такой, чтобы со мной так разговаривать! Не забывайся, смерд! ― молодой боярин гневно обернулся.

— Я тебе не смерд, а свободный человек! Меня попросили защищать ее, и, если ты не отпустишь девчонку, я снесу твою глупую голову! — от волнения Ульрих перешел на ломаный русский. В руках у него зловеще поблескивал тяжелый меч.

Против меча с кинжалом не поспоришь. Боярин отпустил руку девушки, дернул поводья.

— Ну, ладно, пока твоя взяла, а девка все равно моя будет, — свистнул, лошади понеслись галопом.

— Тебе нельзя жить одной! Ты должна уехать со мной, — кипятился ужаленный острой ревностью немец.

— Куда ты меня заберешь? И в качестве кого? Ты же крестоносец! Сам говорил, что у тебя нет своего дома!