Метаэкология

Битва героев с кентаврами — самый популярный сюжет греческой мифологии. Птицы когда-то распоряжались судьбой, а позднее влияли на принятие решений через своих посредников-авгуров. Олимпийские боги еще долго ассоциировались с посвященной им птицей (орел Зевса, голубь Афродиты, сова Афины), зверем или деревом и превращались в животных, чтобы зачать полубога или героя, а иногда и кентавра.

Так Зевс в образе быка похитил Европу, родившую ему на Крите судей подземного мира Миноса и Радаманта. Впоследствии критянки, несмотря на запрет Афродиты, не могли устоять перед быками, а жена Миноса Пасифая родила от подобной связи Минотавра (все это нагромождение фантастических сюжетов имело лишь одну цель — погрести под собой воспоминание о критском культе быка). Скандинавский бог Локи, превратившись в кобылу, настолько вошел в роль, что родил даже не кентавра, а боевого коня. В более цивилизованных вариантах такого рода мифов животные уже не рождали, но вскармливали богов и героев, как коза — Зевса или волчица — Ромула и Рема.

Рассказывая о троянском разведчике Долоне, захваченном и убитом Одиссеем и Диомедом, Гомер не забывает упомянуть о том, что он был облачен в волчью шкуру, тогда как на Одиссее был шлем в виде кабаньей головы. За этой схваткой, возможно, стоит давняя вражда, поскольку кабан — древнейшее тотемное животное Аркадии, а волк (собака) — тотем арийцев, в частности, населявших Анатолию хеттов. В греческой мифологии священные собаки встречаются как на небе (созвездие Пса, бегущего за охотником Орионом), так и под землей (стигийские псы, сопровождающие богиню Гекату, чудовищные стражи Кербер и Орфо — тот и другой побеждены Гераклом). В храме Зевса на Крите находилась золотая собака, якобы охранявшая его в период кормления молоком козы Амальтеи. Однако, судя по интересу, проявляемому к этой собаке древними малазийскими царями Пандареем и Танталом, как раз она была объектом культа, узурпированного Зевсом. Щенков приносили в жертву как Гекате, так и хеттским богам. Об одном ирландском герое сказано: «Назван он Конхобар, будет он Конхобар» (т.е. песий). Несчастная Гекуба, потеряв сыновей, превращается в собаку. Строки Есенина можно отнести и к ней:

А когда чуть плелась обратно, Слизывая пот с боков, Показался ей месяц над хатой Одним из ее щенков.

Вторгшиеся в средиземноморские страны арийцы, в том числе предки греков, оказались в окружении автохтонных тотемов и производных от них богов. Происходят заимствования, совмещения, контаминация признаков. Так, Аполлон, пожалуй, самая противоречивая фигура в греческом пантеоне, совмещает архаические черты бога солнца и индоевропейского волчьего бога. В качестве последнего Аполлон Ликейский враждует с пастушескими богами, сдирает шкуру с сатиров, преследует овечек-нимф (у Овидия образ волка возникает в связи с погоней Аполлона за Дафнией). Позднейшие наслоения превратили вражду Аполлона и сельского бога Пана в противопоставление высокого профессионального и низового самодеятельного искусства, городской и сельской субкультур (об этом ниже). На одном из крутых поворотов истории Аполлон-Люцифер был свергнут богом грозы.

Древние евреи находились под сильным влиянием культа египетского Осириса и вавилонского Мардука, животными заместителями (тотемическими предшественниками) которых были бык и телец. Несмотря на жестокие репрессии, евреи время от времени склонялись к этим культам. Стоило Моисею уединиться с богом, как его «жестоковыйное племя» взялось за изготовление золотого тельца. Иисус воспринял от соседних богов, египетского Аммона (в его овечьем воплощении) и ассирийского Оаннеса, символы агнца и рыбы, причем агнец фигурировал в жертвоприношении, а рыба — в связи с очистительными обрядами. Впрочем, тотемическая роль рыбы не ограничивалась семитским миром. Анаксимандр считал, что человек произошел от рыбы, а основатель христианства, при его значительной философской эрудиции, мог быть знаком с трудами милетской школы (вспомним также, что Одиссей и его спутники, плавая по «многорыбному» морю, рыбы не ели).

Библейский рай был садом, в котором мирно уживались хищные и травоядные животные, а человеку была предназначена роль хранителя. Его первой задачей было поименование всех живых существ. Участие яблока и змеи в грехопадении восходит к ушедшей в подсознание тотемической сексуальной символике.

Впоследствии, укоряя Иова в попытке утвердить превосходство над природой, бог произнес следующие знаменательные слова:

Вот бегемот, которого Я создал с тобою ...

Пронзишь ли копьями кожу его и рыболовною острогою голову его?

Положи на него руку твою и помни эту борьбу: впредь не будешь.

Полностью стереть следы тотемизма не могла даже великая реконструкция древних метафизических систем — их превращение в религии, т.е., по преимуществу, учения о нравственном совершенствовании человека.

Так, царица Майя, долгое время остававшаяся бесплодной, увидела во сне белого слона, который вошел в ее чрево. Рожденный после этого принц Сиддхарта в возрасте семи лет заметил птицу, схватившую земляного червя. «Увы, неужели все живые существа убивают друг друга?» — подумал принц. С этого момента началось его духовное просветление — превращение в Будду, который никогда не забывал о животных. Не только позаимствованная из Упанишад сансара способствовала сохранению нравственного отношения к природе, но и заповеди повседневной морали (например, оставленные принцессой Маликой, см. ниже) содержали религиозное осуждение жестокого обращения с животными.

Несколькими столетиями позднее Иосиф привел свою беременную жену в Вифлеем для переписи, а так как не было места в гостинице, то она родила в яслях, где младенец и находился до обрезания. После крещения сошел на него Святой Дух в виде голубя и повел его в пустыню, где был он «со зверями» (Марк, I, 13), искушаемый дьяволом, и ангелы служили ему. И кто такие ангелы, если не птицебоги, царство которых простиралось от Египта до Гватемалы?

В мистической иерархии ангелы ниже людей, так как не созданы по образу и подобию. В былые времена они входили к дочерям человеческим, находя их красивыми. Но эволюционируют и ангелы. Теперь они как бесполые существа служат образцом добродетели. Потому что унижение тотемов распространилось на все природное, ставшее синонимом низменного, непристойного. Переживаемый нами экологический кризис — в известной мере наследие того времени. Геракл, круша все вокруг, расчистил путь другому известному в Афинах борцу — Аристоклу, прозванному за могучее телосложение Платоном. Наша экология есть порождение нашей метаэкологии.

Но старые боги не сдавались без боя. Шла чехарда сексуальных революций и контрреволюций. Сократ клялся собакой. Киники называли себя собаками. Франциск из Ассизы провозгласил себя братом всех живых существ и проповедовал птицам. Вагант Архипиита Кёльнский утверждал, что борьба с природой — напрасный труд. Жан-Жак Руссо был другом природы. И, наконец, романтики XVII в. впервые поставили вопрос об охране природы, положив тем самым начало новому метаэкологическому циклу.

Глава 2.

ДВОЙНИКИ

Египтологи отмечают двоичность всего сущего как характерную черту древнейшей метафизики. Не только все боги были парными и взаимозаменяемыми, как Аммон-Ра или Гор-Сет, но еще каждый из них имел двойника (Ка). Так же устроены фараон и даже люди, хотя, может быть, и не все. Из «Текстов Пирамид» мы узнаем, что двойники разлучались при погружении в воды, отделяющие внешний мир от потустороннего. Тот из них, который, как можно понять, отправлялся в потусторонний мир (чтобы там служить двойнику своего бога), очищался от плоти («мяса») своего двойника.

Египетская «двоичность» получила самые различные толкования — как отражение двойной власти фараона над Нижним и Верхним Египтом, или двоевластия близнецов на троне, или двоичности египетского счета, или, наконец, разделения функций правого и левого полушарий головного мозга. Некоторые из этих объяснений (может быть, все вместе) скорее всего справедливы. Однако психопатологические аналогии, проведенные 3. Фрейдом, С.Н. Давиденковым («Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии», 1947) и Э. Фроммом, едва ли уместны: происходило становление личности, а не ее распад. Личность предполагает самопознание, а это последнее связано с обратимостью мышления, двойным существованием в качестве субъекта и объекта познания, возможностью внутреннего диалога.

В свете внутренней раздвоенности все явления внешнего мира представлялись двоичными или же их парность приобретала сокровенный смысл. Образы, дающие внешнее выражение внутренней раздвоенности, получали дополнительные значения. Это, как мы увидим, широко распространенное явление можно назвать метафизическим обогащением.

Так бог или боги, создавая мир, разделяют единое на парные противоположности — свет и тьму, небо и землю, воду и сушу и т. д. Вся космогоническая система получает бинарную структуру. Ее математическая соразмерность — результат последовательных удвоений (счет, левополушарная функция, здесь накладывается на правополушарную метафизику). Составляющие ее противоположности — близнецы, так как возникли одновременно, в органической связи друг с другом (и в самом деле, однояйцовые близнецы в одних случаях тождественны, в других — зеркальны, как правша и левша).

На близнецов ложится все больше философского груза. Теперь они ассоциируются с противостоянием мужского и женского начал, жизни и смерти, мира живых и мира мертвых, добра и зла. Отделение сущности от явления становится причиной последующих удвоений. У воды появляется двойник — бог воды, от неба отделяется бог неба и т.д. Если вещь представала в нескольких ипостасях, являющих разные сущности, то ей, в нарушение двоичного принципа, могло соответствовать несколько богов или один бог с несколькими именами (древние приравнивали имя к сущности, считая наречение имени вторым рождением).

В мифах Междуречья земля — Ки, а ее плодородие — Нинмах (у греков соответственно Гея и Деметра). Все месопотамские боги возникали парами, как это изложено в космогоническом эпосе «Энума Элиш». Впоследствии, однако, сущности многих из них перешли к вавилонскому богу солнца Мардуку, который соответственно получил пятьдесят дополнительных имен. В древней Персии духи добра и зла Ахура-Мазда и Анхра-Майнью были, по учению Зороастра, аспектами одного божества.

Появление двойников в космогониях разных народов показывает второстепенное значение египетской или какой-либо другой конкретики (хотя египтяне были наиболее последовательны в своих удвоениях), свидетельствуя о всеобщем значении лежащих в основе этого символа метафизических переживаний.

Хотя иудейство с его единым безымянным богом, на первый взгляд, кажется исключением, на самом деле оно без особых натяжек укладывается в общую схему. Безымянность еврейского бога, по-видимому, объясняется тем, что он первоначально был личным богом Аврама, ставшего Авраамом (напомню, что Аврам был выходцем из Месопотамии, жители которой, помимо общих вселенских богов, имели каждый своего личного бога-покровителя) и назывался соответственно «богом Авраама». Это имя он сохранил как напоминание о скромном начале и в последующие времена, став богом потомков Авраама, целого народа. Значение его, однако, настолько возросло, что он как бы негласно получил имена Иегова и Саваоф, отвечающие новым сущностям всебытийности и всемогущества.

Теперь он мог быть отождествлен с устроителем мира, о котором «Бытие» сообщает, что «вначале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою». Не говоря уже о двоичной структуре космоса, мы находим здесь бога-созидателя и его сущностного двойника — духа божия (бог сформировал косные тела, а его дух влил в них животворную силу).

Божий дух как животворная сила есть Логос (как сказано в Евангелии от Иоанна, вначале было Слово, т.е. создание происходило путем заклинаний). Его роль в известной мере определялась грамматикой. В арамейском языке дух женского рода, поэтому первые иудео-христиане представляли себе непорочное зачатие как слияние двух женских начал. Но на греческом дух среднего рода и больше подходит для роли посредника между богом и людьми, спускающегося с неба на землю, подобно тому, как двойники смертных сходили в подземный мир. Идея посредника, по происхождению скорее всего фаллическая, нашла отражение в образе «перевозчика» через воды, отделяющие мир живых от мира мертвых. Это постоянное действующее лицо мистических путешествий у египтян, шумеров, греков и других народов. Божественный посредник послужил прототипом всех пророков и священников, тоже своего рода перевозчиков на переправе от мирского к божескому.

В то же время появление сына может рассматриваться как раздвоение святого духа. В христианской мистике существует представление о второй его ипостаси — Софии, сущность которой (или две слитые сущности) — это мудрость и любовь. София, таким образом, является двойником сына, воплощающего мировую любовь, хотя может отождествляться и с его матерью, а крест получает дополнительный смысл как символ единства четырех сущностей. Ортодоксальное христианство, однако, принимает схему неполного деления (встречающегося и в природе), результат которого — святая троица. Можно предположить, что и в других случаях нечетные боги троиц (Брахма, Вишну, Шива) и семериц возникали в результате незавершенного деления, оставляющего некую перспективу дальнейшего развития.

Устойчивость семериц (отождествляемых с семью небесными сферами древней астрономии) и особенно троиц объясняется мифологическим обогащением. Так, изначальная ассоциация троицы с гениталиями (Платон пишет, что два члена «не могут быть хорошо сопряжены без третьего», ибо между одним и другим должен родиться третий как объединяющая их связь), обогащается триадами «прошлое, настоящее, будущее»; «энергия, движение, материя»; «земля, вода, воздух (небо)»; «тело, душа, дух»; «сознание, рассудок, разум»; «ид, это, суперэго», которые в свою очередь служат клише для новых триад.

Сотворение

Не только библейский, но и любой бог творит по своему образу и подобию, т. е., в сущности, создает себе двойника. В этом, как можно догадаться, и заключен смысл творчества. Если бог — это диск солнца, то он создает землю и небо в виде дисков. Бог, искушенный в пифагорейской символике чисел, созидает тело космоса, соблюдая гармоническую пропорцию, как в платоновском «Тимее». Принцип удвоения, однако, соблюдается и здесь: трансцендентный («умопостигаемый») бог творит космос как живое существо — чувственного бога-сына, стремясь, как говорит Платон, к тому, «чтобы все вещи стали как можно более подобны ему самому».

Тело космоса, по этой теории, наполняется душой космоса, в которой находится его Ум или Слово (что, в сущности, одно и то же, учитывая понятую задолго до Иоганна Гердера связь сознания и языка). Бог не преуспел в создании точного эквивалента вечности (так как она присуща лишь ему), но дал ей двойника-время и зажег небесные светила для его измерения. Светила в свою очередь послужили прообразами богов третьего порядка, и по числу их были созданы души людей, а завершить сотворение последних — опять-таки по принципу уподобления — было поручено богам.

Технология творения тоже эволюционирует. Так древнейший египетский бог-творец просто выплюнул первую пару производных богов. Космос возникал как результат различных физиологических отправлений. Рассуждение евангелиста Иоанна о том, что сначала было Слово и Слово было у бога, отражает чрезвычайно архаичное представление о возможности создавать вещи как силой неизреченных желаний, так и заклинаниями (к этим ушедшим в подсознание представлениям восходит сохранившийся по сей день страх накликать беду неосторожным словом; ведь в глубине души мы все те же заклинатели). Ассоциации с гераклитовским Логосом едва ли правомерны, так как Логос творил богов, а не наоборот. У Платона бог действовал как алхимик, смешивая в сосуде различные вещества, и «возрадовался», увидев, что созданная им копия — «изваяние» — живет и движется.

В Ветхом Завете история создания мира рассказана дважды, по-видимому, в связи с двойственностью самого творца. В первой главе «Бытия» бог творит словом (и сказал Бог: «Да будет твердь» и т. д.) и вполне удовлетворен результатами (и увидел, что рее хорошо весьма), во второй — трудом рук своих, вылепливая человека из праха земного, насаждая рай в Эдеме. Даже возникновение животных, которых в архаичном варианте, по-видимому, создавал Адам, называя имена, получает иную трактовку: бог приводит их к Адаму, чтобы тот дал название. Сам порядок творения совершенно изменился. Если бог-заклинатель создал человека в последнюю очередь, то бог-ремесленник, оказывается, не мог или не видел смысла создавать полевые кустарники, полевую траву и другие живые существа, пока не было человека «для возделания земли». Для него первой задачей было сотворение двойника по своему образу и подобию. Лишь сделав это, он испытывает прилив творческой энергии и приступает к обустройству Эдема и его заселению. Этот бог, в отличие от своего выведенного в первой главе самодовольного двойника, никогда не испытывает полного удовлетворения от содеянного, но продолжает создавать, дополнять (человека его двойником-женой), разрушать и исправлять. Его недовольство человеком относится к области конфликта двойников (см. ниже).

Рассматривая эти двойниковые версии творения в качестве аллегории творчества как такового, заметим, что любой творческий процесс осуществляется на двух уровнях — метафизическом и реальном. Любая творческая личность начинает с создания метафизического двойника, для которого все и делается. Двойник выступает в роли идеального читателя, слушателя, зрителя и т. п. Больше всего для этой роли подходит, разумеется, бог, наш первозданный двойник. Действительно, самые возвышенные произведения человеческого гения обращены к богу.

Но уже древний человек, выделяясь из массы и обретая индивидуальность, нуждался в более интимном двойнике и свидетеле, не вселенском, а личном боге. С развитием личности эта потребность становилась все более острой. Двойник обретал черты идеальной возлюбленной — Музы, Беатриче, Лауры, Софии, Прекрасной Дамы — превращений тех деревянных истуканчиков, которых раньше хранили в потайном месте.

Двойник может отождествляться с определенным человеком, в житейском плане не слишком близким (увиденным однажды в детстве, лучше всего умершим), чтобы сходство с ним не затемняло сходства с собой. Обращение к умершему — распространенный троп поэзии всех времен, в российской словесности восходящий к «Слову о полку Игореве». Марина Цветаева пишет умершему Рильке:

Каждый помысел, любой, Слог в тебя ведет — о чем бы ни был Толк (пусть русского родней немецкий Мне, всех ангельский родней!).

Вся поэзия, каждый слог, таким образом, обращены к (в реальной жизни малознакомому) двойнику-поэту и только к нему, а так как он в ином мире, то ангельский язык уместнее любого из земных. Живые вообще исключаются из числа возможных адресатов: «мне безразлично — на каком непонимаемой быть встречным». Уход Рильке — это и утрата, и приобретение двойника.

Первое письмо тебе с вчерашней, На которой без тебя изноюсь, Родины — теперь уже одной из звезд.

Как библейский бог, сотворив человека, благоустраивает для него землю, так и поэтесса, увидев двойника на «незастроеннейшей из окраин», заполняет ее блоками подручной метафизики. В дело идет платоновский образ звезды — колесницы души. Однако и Земля — колесница души на мирском участке пути. Поэтому душа Рильке со своей колесницы видит Землю как звезду еще пребывающей на ней родственной души.

Прием двойных зеркал — взаимного отражения двойников друг в друге — позволяет достичь вышей степени отстраненности, представить собственное существование как сон двойника, которого видишь во сне.

В полдневный жар в долине Дагестана С свинцом в груди лежал недвижим я; Глубокая еще дымилась рана...

Спящему мертвым сном снится возлюбленная — теперь одна на пиру жизни.

И в грустный сон душа ее младая Бог знает чем была погружена; И снилась ей долина Дагестана; Знакомый труп лежал в долине той...

В то же время двойное отображение — развернутая метафора творчества с его обратными связями. Ведь не только творец создает двойника, но и двойник по ходу дела создает творца, освещая его душу отраженным светом.

Душа

Представление о душе как двойнике восходит к «Книге мертвых» и постоянно символизируется парами, в которых один из двойников смертен, другой — бессмертен.

Озабоченные одиночеством Гильгамеша, боги создают него друга-двойника Энкиду, которого «постигла судьба человека», т.е. он умер и отправился в подземное царство. Гильгамеш последовал за ним, но не смог вернуть друга.

Один из близнецов Диоскуров также должен был стать добычей смерти, чему воспротивился его бессмертный брат.

Сын человеческий был рожден святым духом (небесной девой, как это представлялось говорившим по-арамейски) через посредство земной девственницы и обрел бессмертие. Небеса позаботились о том, чтобы в период пребывания на земле он не остался без двойника. Всего на шесть месяцев раньше преклонных лет Елизавета, доселе неплодная, зачала с помощью архангела Гавриила младенца мужского пола, который взыграл в чреве ее в момент зачатия Иисуса и тоже исполнился святого духа. Двойник был задуман как предтеча — помощник, расчищающий путь. Он тождествен и в то же время противоположен Иисусу. Он не ест, не пьет (а сын человеческий любит выпить и поесть). Он предшествует Иисусу как в рождении, так и в смерти, пролагая дорогу в загробное царство (Ирод Антипа принимал их за одно лицо и не решился казнить Иисуса, полагая, что имеет дело с воскресшим Иоанном).

Мифологическая символика представляет смерть как разделение двойников. Однако относительное значение того, кто подлежит тлению и того, кто обречен на бессмертие, меняется в зависимости от общих мировоззренческих установок.

Одиссей на пути домой посещает царство Аида, где его окружают души умерших. Среди них его мать Антиклея. Тщетно пытается обнять ее Одиссей.

... Такова уж судьба всех смертных, какой бы ни умер: В нем сухожильями больше не связано мясо с костями; Все пожирает горящего пламени мощная сила, Только лишь белые кости покинутся духом; душа же, Вылетев, как сновиденье, туда и сюда запорхает.

Душа порхает в растерянности, пока психагог не отведет ее в Эреб. Видом же она подобна смертному двойнику во всеоружии всех его сущностных признаков. Вот душа Геракла:

... Темной подобяся ночи, держал он Выгнутый лук, со стрелой на тугой тетиве, и ужасно Вкруг озирался, как будто готовый спустить ее тотчас.

Геракл, напоминает рассказчик, среди богов «в счастьи живет и имеет прекраснолодыжную Гебу», здесь, в Эребе, лишь тень его. На ней сверкает украшенная искусным рисунком перевязь — тень перевязи, которую может быть все еще носит воскресший Геракл. Лукиан заставляет тень Геракла («лук, палица, львиная шкура, рост — Геракл с ног до головы») встретиться в царстве Аида с насмешливой тенью Диогена. Диалог этих теней — пародия на неоплатоническое-раннехристианское представление о душе. Сначала Геракл привычно (по Гомеру) объясняет, что он не умер: здесь, в аду, лишь его образ. Но философ хочет узнать, существовал ли этот образ при жизни героя. Может быть, они составляли единое существо, а после смерти разделились — Геракл вознесся на Олимп, а его образ погрузился в преисподнюю. Эта гипотеза раздражает образ героя, не слишком благосклонного к новой софистике. Он хватается за лук, но, вспомнив, что оппонент всего лишь тень, выдвигает альтернативу, которая сделала бы честь и профессиональному софисту: ведь Геракл имел двух отцов — земного Амфитриона и небесного Зевса. Так вот, что от Амфитриона — в царстве мертвых, а что от Зевса — живет на небе с прекраснолодыжной. Тело же («третий Геракл») предано огню вместе с палицей. Известна и судьба лука, завещанного Филоктету, что не мешает Гераклу (образу Геракла) пользоваться этим луком (его образом) посмертно.

Тройной Геракл иллюстрирует мысль Платона о тройственной природе человека, тело которого — земная колесница души, на время сменяющая звездную, душа же божественного происхождения и состоит из двух частей — бессмертной (возвышающего нас демона в голове) и смертной (принижающих нас чувств в груди). Нетрудно увидеть здесь и намек на апостола Павла, различавшего плотское, душевное и духовное тела (в древнекитайской философии тоже есть представление о двойной душе — умирающей вместе с телом и живущей, пока о ней помнят).

Конечно, эти мыслители далеко отошли от Гомера в развитии сущностного представления о душе, которая уже стала утрачивать свою образность. В самом деле, если тело — всего лишь колесница, то едва ли душа, существовавшая задолго до его появления на свет, имеет такую же форму. Аристотель со свойственной ему обстоятельностью обсуждает взгляды предшественников, отождествлявших душу с импульсом, движущей силой, движением (Фалес, Гераклит, Анаксагор, пифагорейцы), умом (Демокрит, в новое время — Декарт, помещавший душу в шишковидную железу мозга), водой (Гиппон; эта точка зрения по происхождению может быть египетской или месопотамской, так как жители этих стран считали воду душой земли, а ведь человеческое тело тоже из земли) и, наконец, кровью (поскольку кровь по отношению к телу то же, что вода по отношению к земле).

Последняя точка зрения, приписываемая Аристотелем ученику Сократа Критию, интересна тем, что аналогичные представления мы находим в Библии («ибо душа всякого тела есть кровь его, она душа его»). По крови устанавливалось не только генетическое, но и духовное — сущностное — родство. Жена Моисея Сепфора, бросая к ногам бога обрезанную крайнюю плоть первенца своего, говорит: «Ты жених крови у меня». Чтобы породниться душами, пили разбавленную кровь или заменяли ее вином. Символическое значение вина сохранилось в ритуале причастия, скрепляющего духовное родство с богом (не обязательно провозглашать тост «на брудершафт», чтобы прочувствовать сакральный смысл совместного распития спиртного; участники этого действа в ускоренном темпе воспроизводят типовые взаимоотношения двойников от братской любви до братской же ненависти).

Вместе с тем раннее христианство со свойственной ему эклектичностью вобрало и душу-двойника с его характерной атрибутикой. Иисус сохранил после воскресения раны от гвоздей и копья, и скептик Фома смог вложить в них пальцы и ладонь, чтобы удостовериться в их подлинности. Души-двойники проходят через Средневековье прямо в дантовский ад, где им предстоит вечно убегать от разъяренных (душ) псов или нести в руках собственную голову — посмертный атрибут Бертрана де Борна. Если верить Данте Россетти, то прерафаэлитский художник мог создать портрет собственной души в виде молодой дамы, облаченной в длинное серо-зеленое платье (такой она изображена в «Руке и Душе»).

Но не тем же ли занимались художники во все времена? Кем были Галатея, Мона Лиза, Беатриче, Лаура, Ленор, если не проекциями душ, обретших в них бессмертие? Портрет дышит страстью, а на ощупь это лишь шероховатая поверхность. Страсть портрета вечна, из нее не проистекает никакого действия. Это, пользуясь формулой Роберта Музиля («Человек без свойств»), «случавшееся без того, чтобы что-то случалось». Словом, идеальное местопребывание души.

Для пещерного человека живопись была, как можно предположить, средством уловления душ. Изображение было двойником, над которым можно колдовать, чтобы воздействовать на того, что бродил на свободе. Воспроизведение тотема живописными или драматургическими средствами открывало возможность магического воздействия. Однако подлинная религия тем и отличается от магии, что исключает всякую возможность обратной связи: только бог воздействует на человека, но никак не человек на бога (Аврааму, правда, еще удавалось в чем-то убедить Иегову, но это не более чем пережиток старинной магии). Видимо по этой причине Ветхий Завет запрещает любые изображения — подмену бога рукотворным двойником и магические проделки с ним. Христианство в этом отношении более демократично: церковная живопись предполагает переход части божественной сущности к изображению, особенно очевидный в случае чудотворных икон.

Романтики возродили древнее буквалистское понимание магии искусства, которое встречается у Новалиса, Тика, в «готических» романах Гофмана и Метьюрина, чей «Мельмот Скиталец» инспирировал гоголевский «Портрет» и «Портрет Дориана Грея». Оскар Уайльд, приходившийся дальним родственником Метьюрину, в последние годы жизни называл себя Себастьяном Мельмотом (первое имя подсказали стрелы на тюремной одежде). Ущерб, наносимый Дорианом своей душе, становится зримым благодаря двойнику-портрету, которого он пытается убить. Иначе складываются отношения с рисованным двойником в «Вальтере Эйзенберге» К. Аксакова. Вальтер страшится жизненных испытаний и хочет переместиться на холст, слиться с автопортретом. Эти литературные примеры иллюстрируют два типа взаимоотношений между двойниками, которые будут рассмотрены ниже.

Конфликт

В зале с зеркалами случается вдруг увидеть идущего навстречу до странности знакомого и в то же время совершенно чужого человека, внушающего смутные опасения какой-то своей неуместностью. Кто бы это мог быть? Времени между удивлением и узнаванием достаточно, чтобы спустить курок. Так по крайней мере считает патер Браун в детективном рассказе Честертона «Зеркало магистрата», герой которого увидел в собственном отражении заклятого врага.

Созданный по образу и подобию, библейский Адам был, как выясняется, не копией бога, а его зеркальным двойником с противоположными свойствами. Изгнание из рая и последующее земное странствие — пример одного из ранних конфликтов двойников. Подобные путешествия совершаются во внутреннем мире и далеко не всегда оканчиваются благополучным возвращением, заключением мира с самим собой, хотя цель их именно в этом.

После изгнания из рая первые мужчина и женщина в свою очередь принялись плодить двойников. И родила жена Каина. И еще родила брата его, Авеля. Вопреки традиции, считающей Авеля младшим, здесь нет указаний на последовательность рождения братьев, а сравнительная мифология подсказывает, что они были близнецами. Каин убивает брата своего (такое решение проблемы двоевластия близнецов существовало и в реальной жизни), отправляя его в загробное странствие.

Этот сюжет затем многократно повторен, как в зеркалах. Сыновья Авраама Иаков и Исав — зеркальные близнецы. Иаков покинул отчий кров и отправился в изгнание, опасаясь мести обманутого им Исава. Он двадцать лет — дольше, чем Геракл у Еврисфея — находился в услужении у Лавана Арамеянина. Возвращаясь, он перешел вброд через поток (реку Иавок), и боролся Некто с ним. Этот Некто явно пытался убить Иакова, но в конце концов отступился и на прощание нарек его новым именем — Израиль, что означает богоборец. Поскольку получение имени приравнивалось древними к рождению, то смысл иносказания проясняется следующим образом: Иаков встретил смерть, но превозмог ее и переродился, стал другим человеком. Лишь после этого смог он обнять брата-близнеца своего и вернуться домой. Этот наиболее разработанный вариант примечателен тем, что взятая в отдельности история Иакова-Израиля построена по схеме солнечного путешествия (см. выше). В данном случае, однако, он не целостный субъект, а один из двойников. Раздвоение получает функциональный смысл: лишь одна половина пускается в странствие и посещает загробный мир.

Только борьба между братьями может достичь такого ожесточения, как в кровавой истории пелопид или фиванском цикле. Древнеиндийская Махабхарата — это тоже летопись войны между братьями, потомками Бхараты.

У библейских патриархов рождались сыновья от законных жен и от рабынь-наложниц, зачастую одновременно. Один из этих полублизнецов, сын рабыни, был отродясь предназначен для служения другому — естественный «помощник». Случалось, однако, что они менялись местами. Апостол Павел, первым указавший на символический характер истории Агари, замечает по этому поводу: «Но как тогда рожденный по плоти гнал рожденного по духу, так и ныне» (I Кор., 4, 29). Прекрасная иллюстрация к этим словам — история братьев-полублизнецов в «Короле Лире». Незаконнорожденный Эдмунд утверждает, что сын по плоти более жизнеспособен:

В объятьях воровских природной страсти Взял больше и в сложении, и в нраве диком, Чем тот, кто на постылом ложе В унынии зачат сонливом.

Сын по духу вынужден бежать и скитаться по вересковым пустошам, пока не наступит час его возвращения. Шиллер следовал той же схеме в «Разбойниках».

Не столь буквалистски, но более верно по духу повторяют историю библейских зеркальных близнецов и полублизнецов (из коих один — помощник другого) пары Дон Кихот — Санчо и Доктор Фауст — Мефистофель. Их эпигоны доктор Джекиль и мистер Хайд дают понять без иносказаний, что мы имеем дело с внутренним конфликтом в душе человека. Вышедшие почти одновременно со «Странной историей» Стивенсона (1886) «Портрет Дориана Грея» (1891) и «Голод» Гамсуна (1890) показывают, что конфликт двойников достиг опасной остроты — на грани клинической шизофрении.

После титанической борьбы Моора, Фауста, Ивана Карамазова со своими бесовскими близнецами, после дуэлей Онегина, Печорина, Пьера Безухова с двойниками-антиподами, сыновья Агари взяли верх и нависли зловещими тенями над двадцатым веком.

Соединение

Двойники создаются не для того, чтобы враждовать, а в помощь, дополнение друг другу. Гильгамеш страдал от чувства неполноценности и тиранил свой народ, пока боги не дали ему «напарника» Энкиду. Библейский бог предложил Адаму подобрать себе пару среди всех живших существ, но «для человека не нашлось помощника, подобного ему». Поскольку так жить невозможно, то бог дополнил свое творение женой из того же материала — плоть от плоти.

Выражение «помощник» показывает, что жена была задумана как двойник (двойник двойника), функция полового партнера возникла позднее. Во всяком случае, поскольку все библейские патриархи имели наложниц, в отношениях с женой половой аспект не довлел.

Слова, произносимые во время христианского обряда венчания, свидетельствуют о том, что муж и жена рассматривались как взаимодополняющие друг друга «помощники». Этот обряд вобрал все богатство метафизических идей, связанных с двойниками. Сюда вплелись отношения между землей и оплодотворяющим ее небом, духом и материей, Логосом и Хаосом, человеком и природой, телом и душой, жизнью и смертью.

Две руки мои — месяца западный серп! Пальцы мои — тамариск, кости небесных богов! Весь мир — повторение меня, повторенное в тебе.

И отголоски в Библии:

Округление бедер твоих как ожерелье, дело рук искусного художника; Живот твой — круглая чаша, в ней не истощается ароматное вино; Чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями; Два сосца твои, как два козленка, двойни серны; Глаза твои — озерки Есевонские, что у ворот Батраббима; Нос твой — башня Ливанская, обращенная к Дамаску; Голова твоя на тебе, как Кармил...

Эти подчас сомнительные комплименты с излишне точной топонимикой характеризуют невесту как воплощение окружающего мира, в свою очередь воплощающего «второе я» царственного жениха, в котором повторены те же черты. Поэты все еще описывают своих возлюбленных в аналогичных выражениях, прибегая к древней символике (как сказано у И. Бродского, «в темноте всем телом твои черты, как безумное зеркало, повторяя»).

Бог Авраама назван женихом в «Исходе» и пророчестве Исаии. Иисус женихом въезжает на молодом осле в праздничный Иерусалим. Зима уже прошла, дождь перестал. Смоковницы распустили почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Но кто же невеста, ждущая у городской стены? Кто та блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами? Узнать ее не составляет труда: ведь по сути венчальный обряд мало чем отличается от погребального. Это начало странствия, в которое неизбежно отправляется один из любящих, оставляя на долю другого бесконечный поиск-преследование.

Ищет Нинлиль под землей своего Энлиля, попутно отдаваясь стражам ворот и перевозчикам. Ищет в ночи Суламита, натыкаясь на грубых привратников, которые срывают с нее одежду. Тягостен и полон испытаний путь Психеи в поисках Амура. Три континента пересекает превращенная в корову Ио, следуя предсказанию прикованного Прометея. Орфей спускается в царство Аида за своей Эвридикой, ублажая пением Кербера и Харона. Рыцарь Орландо впадает в безумие, преследуя Анжелику. Его путь повторяет Рыцарь Печального Образа. Хоронят невест Ромео и Гамлет, отправляясь за ними следом. Непридуманные Данте, Новалис, Эдгар По, Данте Россетти превращают свою жизнь в символическое преследование рано ушедшей возлюбленной. Жизнь разлучает, смерть соединяет. Как сказал шекспировский герой: «Убью, чтобы потом любить».

Итак, бог создал мир, чтобы повторить и дополнить себя, тем самым избавляясь от комплекса неполноценности. Итак, банальная любовная история включает раздвоение (как вариант — создание двойника, что, может быть, более точно отражает отношения между любящими), странствие, преследование, спасение и воссоединение. Венчание как заключительный акт этой истории символизирует воскресение. Ведь смерть никогда не мыслилась как конец жизни. Что означает, например, воскресение Христа? Ведь душа его не умирала. Смертей лишь один из двойников. Он как бы изменяет второй половине с ее заместительницей — смертью. («Не знал, — говорит Ромео, — что бесплотная смерть столь жадна до любви»). Но их союз непрочен. Спасшийся двойник силой своего притяжения может разомкнуть любовные объятия смерти и вернуть свою половину. Это и есть воскресение.

Иаков, возродившись после перехода через реку под именем Израиля, встретил брата своего Исава, и брат обнял его, и пал на шею его, и целовал его, и плакали. Пигмалион оживил Галатею, а Диоскуры нашли способ не разлучаться и после смерти одного из них. Это парадигматические триумфы любви как силы притяжения, как медиума, разрешающего конфликты двойников.

Глава 3.

ПЕРЕПРАВА

Метафизические идеи, упомянутые в главе 2, были и остаются общими для всего человечества. Нисколько не приуменьшая значения взаимных влияний, можно предположить, что эта общая основа предопределила параллелизм развития метафизики в различных частях света.

Природные и социальные условия, разумеется, накладывали свой отпечаток. В горах человек привыкает к более определенным и четким формам, чем в Пропитанном болотными испарениями воздухе речных долин. Выходцы из Междуречья, поселившись в Иудейских горах, превратили туманные символы предков в историю своего племени и настолько преуспели, что «реализм» Библии вводит в заблуждение даже исследователей, искушенных в сравнительной мифологии.

Г. Франкфорт утверждает, например, что «Ветхий Завет удивительно беден мифологией того типа, с которым мы встречаемся в Египте и Месопотамии» («В преддверии философии»). Странным образом осталась незамеченной египетская раздвоенность главных ветхозаветных персонажей вплоть до самого бога (который в первой и второй главах «Бытия» дважды создает мир и человека — первый раз словом, второй — ручным трудом) или практическое тождество историй вавилонской Нинлиль, преследующей возлюбленного в подземном царстве и по дороге насилуемой стражами ворот, и Суламиты из Песни песней Соломона, от которой возлюбленный внезапно «ушел» и теперь «пасет между лилий» (асфодельный луг, пастбище, заросшее лилиями — символ загробного мира у древних народов), а она ищет его и подвергается нападению стражей.

Дж. Фрэзер в книге «Фольклор в Ветхом Завете» находит в Библии множество отголосков более древних верований. В частности, борьбу Иакова с таинственным Некто он интерпретирует как столкновение героя с речным богом. Однако это толкование представляется наивным в свете всеобщей парадигмы странствия души, все элементы которой — конфликт близнецов, уход одного из них, служение для искупления вины, переправа через реку, всегда символизирующая смерть, второе рождение под иным именем и соединение близнецов — пересказаны в истории Иакова-Израиля с удивительной простотой. За немногословием библейской строки открываются метафизические бездны. В этом притягательная сила великой книги.

В метафизическом наполнении Нового Завета, наряду с повторением парадигматических сюжетов странствия, смерти, воскресения (соединение близнецов, возвращение блудного сына), явственны тотемические, эллинистические и восточные мотивы, сплетенные в духе античного синкретизма. Иоанн крестит водой и предупреждает, что идущий за ним, т.е. Иисус, будет крестить огнем, подразумевая две стадии очищения — водой и огнем, — введенные Зороастром, учение которого он мог воспринять от ессеев (сказано: и произойдет отрасль от корня иссеева; Исаия, II, 2).

Иисус призывает — в духе восточного пассивизма — оставить заботы о хлебе насущном и отдает предпочтение созерцательной Марии перед суетной Марфой. В связи с парамитой — переправой на другой берег, где живут бесы, вошедшие в свиней, водными чудесами (отголосками культа палестинского бога Дагона), выбором осла для въезда в Иерусалим и т. п. — вспомним, что родина Иисуса, Галилея, еще незадолго до его рождения была языческой.

Воинствующее раннее христианство видело в сходстве языческих обрядов с христианскими бесовское издевательство над святыней. Более дальновидные богословы, однако, распознали всечеловеческий смысл христианской символики.

Учение Христа, перенесенное на греческую почву, вобрало элементы платонизма и кинизма — школ, отходящих от одного корня (Сократа) и долгое время занимавших полярные позиции, но в эллинистический период заметно сблизившихся. На другом конце света, в древнем Китае, платонизм и кинизм находят свои параллели в конфуцианстве и даосизме.

Поразительно, на сколь малом пространстве состоялось земное странствие Иисуса и какой длинный путь прошли Конфуций, и на полвека позже Платон, в безуспешных поисках идеала нравственности и государственного устройства. И киническая критика платонизма, и даосистская критика конфуцианства опирались на представление о естественном человеке, близости природе, непрерывном духовном развитии-становлении (пути, дао). Идеи киников преломились в учении Франциска Ассизского, религиозном романтизме и экзистенциализме подобно тому, как даосизм стал одним из источников дзэн-буддизма. Когда экзистенциалист пишет: «Принципами единственно разумной свободы становятся здесь божественная отрешенность приговоренного к смерти, перед которым в одно прекрасное утро откроются двери тюрьмы, невероятное равнодушие ко всему, кроме чистого пламени жизни, смерть и абсурд,» — то не повторяет ли он слова дзэнского мастера, приведенные японским исследователем Д. Судзуки:

Пока живешь, будь мертвецом, будь до конца мертвецом — и живи как хочешь, и все будет хорошо.

Мир как воля

В тот период, когда инстинктивные действия постепенно переходили на сознательный уровень, человек активно искал — и, случалось, находил — назначение окружавших его разнообразных вещей. Валялся, казалось бы, ничем не примечательный обломок кремня, но мастер уже видел в нем наконечник стрелы, оставалось только заострить, как бы вывести скрытое назначение наружу (так и Роден считал, что лишь высвобождает фигуру из глыбы мрамора). Первое обобщение сознания, вероятно, заключалось в том, что все вещи для чего-нибудь пригодны, нужно лишь раскрыть их назначение, в котором заключается их смысл как проявление их сущности.

Человек осваивал сущности с помощью знаков — изображения и слова. Древнейшие произведения искусства (например, женские фигуры в виде трех выпуклостей — живота и грудей), как и древнейшие имена, относились не к видимости, а к сущности. Дать (узнать) имя означало овладеть сущностью (творец предложил Адаму дать имена всем тварям — как бы вступить во владение природой).

Но многие вещи крепко держали в себе свою сущность. Проникнуть в тайну их имен, овладеть ими можно было лишь волевым усилием, особым состоянием сознания, достигаемым с помощью магических процедур. Магия была состязанием воли человека и вещи, на исход которого влияли воли других людей, вещей и богов. Мир магической эпохи был таким, каким он много тысячелетий спустя привиделся Шопенгауэру — столкновением воль.